Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 48 страниц)
– Я ясно дал понять, Бек, что в «Софитах» вы дела решать больше не будете. Говорить не о чем.
– Говорить всегда есть о чём. Просто ты того не хочешь делать, немец, – подал вдруг голос второй телохранитель Бека. Жук в почти полном равнодушии, какое изначально можно было спутать с внимательностью, вперил взгляд в пустой стакан от виски на столе Кристиана.
Бек рот своему прихвостню не заткнул, а, наоборот, кивнул, не поворачиваясь к нему лицом. И это стало каплей горючего, попавшего на кончик спички; босс с ещё бо́льшей злобой, какую скрывать уже не мог, – или, может, намеренно не стал – хмыкнул и признал:
– Да, не хочу. Потому, что считаю вопрос решенным.
– Для тебя, но не для нас, – снова выступил Бек и вдруг вышел сильно вперед, подходя к столу. Анна отшатнулась, держа дистанцию, и очутилась двумя-тремя шагами почти за спиной бандита. Сразу же снова отошла к стене.
Кристиан не шевельнулся, когда на стол с грохотом опустили спортивную сумку.
Князева могла поклясться, что услышала в ней перестукивание корпусов огнестрельного оружия.
– Ты пойми, немец, что нам сейчас с арены уходить нельзя. Мы клиентов нашли, через неделю-другую должны были груз отдать.
– Почему это меня должно волновать? – пожал плечами Кристиан. – Раз клиенты есть, то вы в шоколаде просто! – почти по-доброму усмехнулся босс, а потом за какую-то секунду, какую Анна проморгала, вернул себе былую холодность:
– Вот, Бек, и решай вопросы со своей клиентурой вне «Софитов»; мест в Москве для «переговоров» предостаточно. А в моём театре я не позволю дурь толкать.
Сердце рухнуло вниз, в падении разрываясь от осознания, за что пришёл договариваться Бек.
С детства Аня помнила жуткие рассказы учителей, на классных часах повествующих о наркозависимых, об их тяжелых ломках и смертях в муках. Во времена студенчества от друзей узнавала, что «торчащие» были и в её окружении.
И равно, что в школе, что в университете, что сейчас – Князеву от одного упоминания наркотиков трясло, как от электрического тока, сжигающего нервные окончания в пепел.
Она метнулась взглядом от Вагнера до Жука, от Жука до Бека и собралась спиной пятиться к входу, за которым, вероятно, согнувшись в три погибели и не дыша, сидела Настя, растирающая ноющие запястья.
Только ноги в предательстве одубели. Будто вены и артерии икр, бедёр опломбировали сталью, сделав их неподвижными протезами, способными только прямыми оставаться.
Бек в ответ на отказ хмыкнул, уголком губ дёрнул в жесте куда более грубым, какой Анна зачастую наблюдала от Пчёлы или того же Саши.
Лысый проговорил почти гортанно:
– Чё, в святого решил поиграть? Ружьё, значит, ресурсы в твоём театре можно толкать, в карты проигрывать «лямы» тоже разрешено, а килограмм кокса, который с руками отрывают за бабки бешеные, нельзя?
Анна представила килограмм смерти, растёртой в белый порошок. Дыхание перехватило так, словно в носовую полость попала пара наркотических пылинок.
– Нельзя, – согласился Вагнер. – Потому что это, как ты правильно подметил, моя территория. И здесь я устанавливаю правила.
– Ага, так мы и поняли. Только чё-то правила у тебя не для всех действуют. Таджиков с их кокаином ты принимаешь чуть ли не с распростертыми объятьями.
– Они с наркотиками завязали ещё в прошлом году.
– Это они тебе сказали? И ты поверил? – вскинул мохнатые брови, Бек, и, не дождавшись ответа, хмыкнул так, словно они с Кристианом были давними друзьями, для которых издёвка стала привычной манерой диалога: – Эх ты, святая простота!.. Они, к твоему сведению, сюда…
– Сука так и будет тут стоять, уши греть? – вдруг подал голос Жук. Анна встрепенулась, только через какие-то секунды осознав, что больше её напрягло не «обращение», а внимание, вернувшееся к её персоне.
Желудок скрутился в узел, становясь меньше в размерах, и чуть ли не комом подобрался к горлу, когда Князева заметила на себе четыре взгляда, каждый из которых пугал. Уязвленная гордость вынуждала показать зубы, но девушка чуть ли не до крови прикусила язык, приказывая себе заткнуться, дабы врагов не нажить.
Она не знала, какой реакции от неё ждали, и посмотрела на Вагнера взглядом, за который через секунду стало стыдно. Босс посмотрел на Жука так, что для Анны осталось загадкой, как бандюган не сгорбился под тяжелым взором немца, и проговорил:
– Выбирай слова, Жук. И немедленно извинись перед ней.
Бородатый в явном недовольстве, какое не понять смог бы только последний тупица, нахмурился. На миг Князевой показалось, что в воздухе от напряжения вспыхнули электрические искры, подпалившие кончики волос.
Рука бандита потянулась в карман куртки – вероятно, за пистолетом.
– Herr Vagner.
Сразу же сердце Анны рухнуло в пятки от осознания, что Князева огромную ошибку совершила, заговорив на другом языке. Бек хмуро оглянулся на неё так, что связки обратных сторон колен затряслись в натяжении.
Они же теперь только сильнее в ней заинтересуются, подумав, что на другом языке Кристиану о чём-то важном скажет…
«Но отступать некуда», – подсказала себе девушка и позволила только плечом повести, будто стряхивая с пояса верхних конечностей страхи и сомнения. Вышло паршиво; у Анны голос дрожал, когда она проговорила на немецком:
– Они не послушают вас. Прекратите меня защищать.
– Вы хотите уйти?
– Хочу, – сказала девушка, даже не задумываясь.
Вагнер кивнул с эмоцией, Ане не понятной. На миг ей даже захотелось усмехнуться ядовито от мысли, что Кристиан, возможно, был разочарован. Но отчего? Неужели ждал другого ответа? Хотел, чтобы Князева влезла в структуру, в которой и без того уже повязана – частично, но крепко?
Ещё чего. Ссоры с наркодилерами – последнее, к чему бы хотелось иметь отношение.
Босс снова качнул головой, что-то для себя повторяя, и внимания не обратил на буравящий взгляд Бека.
– Тогда вы свободны. Только, Анна…
Она вскинула брови в заинтересованности, какая на миг перекрыла липкий страх, запечатывающий гортань.
– Сухорукова видела в вас потенциал, раз сделала правой рукой, и я не смею сомневаться в её компетентности, – будто подводя итог, проговорил Кристиан.
Он не торопился, говорил медленно, совершенно равнодушный к трём бандитам, которые то на Князеву смотрели, то на босса её, то просто между собой в дурости переглядывались. Аня взгляда не отвела от лица Вагнера.
Только икры напряглись, когда генеральный директор сказал:
– Не дайте мне повода разочароваться в вас, фрау Князева.
Девушка выдержала его взор, что на плечи возложил недюжинную ответственность, а потом кивнула. Ноги слушались плохо, когда развернулась и прошлась к двери, не прощаясь ни с гендиректором, ни с наркодилерами, с которыми Князева больше встречаться и не планировала.
Она вышла из кабинета босса, куда заходила меньше десяти минут назад в полном неведении. Мысли проносились в голове со скоростью, характерной только космическим объектам, и метались от: «Ну, и жуткий же этот Бек…» до «Вагнер, по сути, ничем не лучше, всё тот же бандит», от «Сухорукова мертва» до «Я теперь на её месте, подумать только, я театральный режиссёр!..».
Дверь за спиной Анны закрылась. Сама девушка чувствовала тяжесть – как меж лопаток от внимательных взглядов бандитов, какие можно было сравнить с прицелом оптической винтовки, так и на голове от появившейся на ней короны.
Комментарий к 1993. Глава 4. Не забывайте, пожалуйста, писать комментарии и оставлять обратную связь 😌 Я буду рада как объемному отзыву, так и одному предложению❤️ При помощи стандартной формы написать комментарий ещё легче 😉✨
====== 1993. Глава 5. ======
Комментарий к 1993. Глава 5. ❗
ATTENTION
❗
В данной главе присутствуют такие упоминания религии, которые могут задеть людей, искренне верящих в Бога.
Мое творчество несёт исключительно развлекательный характер, своим фанфиком я ни коем образом не планирую оскорбить чьи-то чувства.
Приятного прочтения ❣️
– Княжна.
Анна сидела на кухне квартиры, которую со своего двадцать первого дня рождения называла «домом». Сердце дрогнуло от трепета и предвкушения, когда услышала в коридоре голос Пчёлы. Князева глубоко вздохнула, так же протяжно выдохнула, вслушиваясь в шорох пальто, какое любила за фасон и цвет; очень уж Вите шёл светло-коричневый цвет.
Она услышала мужские шаги и замерла у окна.
Пчёла, когда зашёл в столовую, первым делом увидел девушку свою. Анна привычно ему улыбнулась, замечая подстриженные волосы. Вторым делом после силуэта Князевой в глаза бросился стол с сытным ужином.
На тарелках была паста, приготовленная за какие-то минуты до прихода мужчины; ещё аж пар шёл от блюда. Комнату освещали три высокие свечи из красного воска, какие отблесками пламени играли на стеклянных гранях бокалов под вино. Бутылка красного полусладкого стояла ещё закупоренная.
Пчёла, огорошенный малость от сюрприза Ани, чуть рассмеялся мыслям своим. Ведь извечная романтичная классика, – ужин при свечах – но у него губы растянулись в улыбке, создающей ямочки на щеках.
Девушка подошла к Вите ближе, погладила по волосам, какие ещё сегодняшним утром ей лицо щекотали, и поправила непослушный завиток, что никак не укладывался назад. Мужчина указательным пальцем ей приподнял подбородок и, не встретив сопротивления, наклонился, целуя.
Аня утянула его в поцелуй быстрее, чем Пчёла успел положить руки на талию, скрытую тканью специально надетого платья. На кончике языка отдало горечью – меньше, чем десять минут назад, Витя выкурил сигарету. Князева приоткрыла губы, позволяя мужчине в поцелуе всё, что он бы только захотел, сама пальцами сжала щёки, в жадности на себя утягивая.
– Вот что значит «дома ждут»? – уточнил Пчёла прямо в губы ей и ответить не дал. Рукой зарылся в волосы на затылке Анны, большим пальцем в шею Княжне упираясь, и сильнее притянул к себе.
Сантиметры между телами – где они были – пропали, место уступая миллиметрам.
Девушка усмехнулась, губами мазнула поверх подбородка мужчины, и отсоединилась. Снова поправила волосы Витины; он ей любым нравился, но постриженным Пчёлкину было особо хорошо!..
– И тебе привет.
Пчёла посмотрел на неё внимательно, чуть наклонив голову и вскинув брови. Потом взгляд наверх поднял, указывая на руку девушки, которую видеть не мог, и спросил:
– Бобрик?
– Да какой ты «Бобрик»? – спросила девушка, в шутке нахмурив брови; прозвище Пчёлы, какое она ему дала по случайности около года назад, теперь раздражало ужасно. Так чувствовалась глупость, припоминаемая чаще, чем стоило. Она поправила ему волосы на затылке, стряхивая мелкие пылинки с воротника рубашки, и проговорила:
– Хороший…
– Ладно-ладно, – кивнул Витя, обещая самому себе, что ещё припомнит Ане эту кличку, и чмокнул её в уголок губ. Не переставая тянуть вверх, вынуждая стоять на носочках, он головой качнул в сторону стола, с хитрецой, девушке понятной, спросил:
– В честь чего банкет?
– Решила взять на себя вопрос с сегодняшним досугом, – почти промурлыкала девушка. Пчёла в заинтересованности обнял Князеву за талию, сделал шаг к столу, за собой утягивая Анну; в обнимку они немного вглубь столовой прошли, раскачиваясь из стороны в сторону, подобно маятнику.
– Поэтому сказала по мобильнику не задерживаться?
– Нужно было рассчитать время, чтоб всё к приходу твоему подготовить, – согласно кивнула Аня, щекой прислоняясь к груди Пчёлкина. А потом, выждав несколько секунд для выразительной паузы, добавила с дрогнувшим от предвкушения голосом:
– И, в конце концов, нехорошо заставлять главного театрального режиссёра ждать, Виктор Павлович!..
Она услышала, как Витя воздуха в лёгкие набрал, чтобы задать вполне резонный вопрос, но понял всё быстрее, чем спросил. У девушки губы растянулись в улыбке плутовской, когда мужчина взял её за плечи, отодвинул, чтоб в глаза посмотреть.
На лице Пчёлы плясали тени свечей, что находили отражение во глазах светлых.
Ане это понравилось вплоть до мурашек вниз по позвоночнику.
– Да ладно? – вместо множества уточнений спросил Витя. Девушка в ответ только кивнула и не сдержала улыбки, когда Пчёла ругнулся в удовольствии одними губами. – Охереть!..
Пусть земля Сухоруковой будет пухом, но… Анна из-за гибели её не планировала в углу сидеть. Ведь, в конце концов, не сама ведь Викторию Дмитриевну завалила. Люди, к сожалению – или счастью?.. – других людей умирали каждый день.
И Князева занимала пост такой, что при любом форс-мажоре должна была готова в свои руки взять «бразды правления». И этот форс-мажор настал. Совесть молчала, усыпленная, и не дала голоса, причитая, что, «если бы Сухорукова жива была, так бы и бегала ей какао варить!..».
И потому Анна готова была подготовить «Возмездие». Хотя бы потому, что действительно считала себя достойнейшей из немногочисленных претендентов.
Мужчина качнул головой, а потом ещё крепче девушку прижал к себе. Даже держаться на носках стало почти невозможно от такой близости; Аня на секунду лишь задалась вопросом, как на земле стояла, но быстро потеряла интерес к такой глупости. Витя приподнял её так, что она не дотягивалась до пола, что руками обняла за шею, и сказал:
– Ты заслужила, Незабудка.
– Нравится, – призналась девушка, почти в губы ему говоря. Она, чуть ли не вися на плечах у Пчёлы, почувствовала, как ни то его, ни то её сердце с глухим шлепком толкнулось о рёбра, и пояснила без дополнительных требований:
– Когда называешь так. Спасибо.
– За то, что называю?
Аня в кокетстве, не скрываемым даже подобием скромности, взглядом очертила треугольник на лице Вити: от глаз к губам, от губ – к стене за спиной его, от спины опять к глазам.
– И за это тоже.
Он качнул головой, будто с демонами своими боролся. Но борьба, видимо, была недолгой; тени свечей потускнели в сравнении с огоньками, какие светом поигрались в расширившихся зрачках.
– Мать твою, Князева… О мелочах таких не благодарят, – шепнул, жизненный урок давая, не иначе. – И ты не вздумай.
Подкинул, на миг освобождая себе руки, и поймал в момент, когда у Анны из горла вырвался испуганный крик. Она рефлекторно обхватила мужчину за покатые плечи, крепче сжимая под рубашкой руки, и, чёрт возьми, не менее инстинктивно обняла Пчёлкина ногами, когда мужчина подхватил девушку под ягодицами.
Кровь стукнула по вискам ни то от резкого прыжка, ни то от касаний, к которым Князева, хоть и привыкла, но каждый раз вздрагивала в дрожи лёгкого возбуждения.
Он, Пчёлкин, вызывал в ней слишком много эмоций. Иногда Князевой казалось, что она от случайного прикосновения его могла взорваться снопом раскалённых искр, и это было так плохо, что даже хорошо. Прямо до рези в глазах, до чувства удушения хорошо.
Про касания ладоней к ягодицам, вероятно, говорить вообще было лишним.
– Ты чего делаешь? – спросила Анна, поняв прекрасно, что Витя делал. Голос, в её понимании, должен был звучать оскорблено, но вместо того стал казаться шепотом, в котором желание чуть ли не каждое слово обволакивало.
Пчёла поднял на девушку взор, который она знала более чем хорошо. За глаза Князева называла этот взгляд одним словом – «прелюдия». Потому, что чувствовала, как влажное тепло стекало к низу живота, когда мужчина смотрел на неё вот так.
Будто раздевая. Оставляя, точно укусами, невидимые следы, какие только он сам будет видеть, какие только Аня будет ощущать на коже.
– Нехорошо заставлять ждать театрального режиссёра. Чьи слова, а, Анна Игоревна?
Она поклясться была готова, что взорвалась бы фейерверком, если бы Пчёла на гарнитур её усадил, целуя параллельно в шею. Девушка выдохнула тяжело ни то от фантазий своих, что в скором времени обещали стать явью, ни то от сарказма, на который ничем, кроме как горящим взором, ответить не смогла.
Мужчина поцеловал её. Коротко, но глубоко. Аня быстро поняла, – дразнил – и чуть ли не рыкнула в злобе, когда Пчёлкин отсоединился. Она попыталась губы его перехватить, на себе оставить, но не вышло – Князева по инерции только вперед качнулась, притираясь к прессу Вити, скользя бёдрами в его ладонях, чувствуя жар и мужскую твердость, появляющуюся чуть ниже пряжки ремня.
Он довольно оскалился и, смеясь почти гортанно, кончиком языка провел вровень по ярёмной вене.
Князева едва не взвигнула, снова дёргаясь у Вити на руках в каком-то нездорово быстром возбуждении.
– Паста остынет, – кинула последний, не самый убедительный аргумент Аня. Пчёла в ответ только усмехнулся, наклонил голову к плечу девушку. Зубами подцепил тонкую лямку платья.
«Diable!..»{?}[«Дьявол!..» – с фр.]
Князева стала перегретым стеклом, которое рисковало если не взорваться, то потечь в состоянии, раскалённом до нескольких сотен градусов. Под глазами астрами распустились красные круги.
Пчёла направился к двери. Мелкая дрожь, шедшая по внутренней стороне бедра, дошла вибрацией до низа живота, когда Витя посмотрел на Аню снизу и предложил вещь, на которую Князева, вероятно, не могла не согласиться:
– Давай начнём с десерта?
Первого октября Анна узнала о временном переходе обязанностей Сухоруковой к ней, а второе число, согласно указу Ельцина, в полномочиях которого после расстрела Дома Советов вряд ли бы кто-то рискнул усомниться, стало днём общенационального траура.
Князева, утром сидя на кухне и поедая творог с джемом, Пчёле сказала, что устраивать траур в честь людей, погибших, в какой-то степени, по вине самого Бориса Николаевича, было просто верхом лицемерия. Витя очищал сваренное вкрутую яйцо от скорлупы и, головой качнув вбок, парировал в ответ:
– Сделать вид, что ничего не произошло, он тоже не мог.
Аня промолчала, не думая соглашаться, но и не в состоянии правоту Пчёлы отрицать.
Сутки прошли за домашними хлопотами в первой половине дня и поездками по магазинам в поисках подарка на крестины Вани во второй.
Князева едва не разрывалась в неведении; вопрос «Что дарить?» встал остро, коля не на шутку. Пчёлкин предлагал просто дать Беловым денег, и к третьему часу походов по «Детскому миру» Анна, до того выступающая сильно против, была уже готова согласиться. Но всё равно продолжала высматривать среди многочисленных полок какой-то подарок.
Ходунки? Одежда? Ванночка для купания? Набор погремушек? Какой-нибудь большой плюшевый медведь?
– Дьявол, – чуть ли не в досаде плюнула Анна, когда заметила очередной брак на уже шестом по счёту чепчике нежно-голубого цвета, попадавшего ей в руки. Шапочка в целлофановой упаковке полетела обратно на полку.
Пчёла оттолкнулся от стены, на которой висел плакат с веселым жирафом, помогающий мамочкам и их деткам определять рост малышей, и подошёл к Князевой со спины. Руки его – большие, не мерзнущие без перчаток даже в промозглую осень – коснулись живота, скулистая щека прижалась к виску Анны.
Она прикрыла глаза, переводя дыхание.
– Ну? Чего ты бесишься, Ань?
– Не могу, – проскрежетала, так и не поворачиваясь лицом к мужчине. Князева ещё раз глубоко вздохнула-выдохнула, как перед прыжок в омут, и, не бросая настырных попыток найти хорошо прошитый чепчик, снова полезла к полке.
– Не люблю подобные мероприятия, ты же сам знаешь.
– Какие «подобные»? – уточнил Пчёла, направился на помощь к стенду. Аня боковым зрением заметила на красивом ровном профиле мужчины усмешку: – Устраиваемые Беловыми?
– Я про церковные праздники.
Больная для Анны тема, Витя это за два года совместной жизни хорошо уяснил. Князева сама много раз об своем отношении к вере говорила, но, задев тему религии, в очередной раз выдала заученный чуть ли не на зубок монолог собственного авторства:
– Как вообще можно крестить ребенка в таком возрасте? Вера должна быть по собственному желанию, а не по «умолчанию». Вот где, скажи мне, вероятность, что захочет новорожденный верить в Бога? Или что ему другая религия не окажется ближе? Но, нет, молодым родителям капают на мозги, что «надо покрестить», и те бегут, закинув язык на плечо, в церковь, – фыркнула.
– Глупость какая!.. До сих пор «традиция» живёт из-за таких дурных устоев.
– Ты ж сама крещеная, – подметил тонко Витя, почти не задетый словами Аниными о вере, которой сам придерживался почти искренне. В ответ Князева только сильнее вспыхнула, будто масла в огонь кто подлил, и перебрала ещё несколько шапочек.
– В том-то и дело, что крещеная. Потому, что мать сразу после роддома в церковь пошла, за крестины договариваться. И что мы теперь имеем? Я в Бога не верю, хотя крест ношу, – в жаре она развернулась лицом к Пчёле и моргнула глазами, подводя очевидный итог:
– А это ведь грех.
– Так если ты не веришь, то чего за грехи беспокоишься?
– Хочется чистую карму, – сарказмом девушка поставила точку и под смешок Пчёлкина потянулась чуть ли не в самый дальний конец полки. Успела самой себе поклясться, что попросту в конверт вложит хорошую половину от грядущего аванса, если не найдёт достойного чепчика в течение минуты, и взяла ещё несколько упаковок с мелкими шапочками, на которых вышивкой «плавали» кораблики.
Витя приобнял её за пояс, придерживая. Анна меньше, чем на миг, замерла, вместе с неподвижностью тела и дышать переставая, и, погладив по чувственному изгибу талии, который за твидовым пальто не прощупывался толком, Пчёла пожал плечами:
– Не знаю. А я верю, что Бог есть.
Князева сдержалась, чтобы не спросить в ехидстве, отчего же он тогда не живет по десяти заповедям. Вместо того она повела плечом, не желая Витю задеть, и развернулась к нему.
Рука, лежащая у неё на талии, теперь покоилась на пояснице. Анна выдохнула, мыслями туша пламя спора, который предупредить, остановить было лишь в её силах, посмотрела на Пчёлу, чуть запрокинула голову. Свет от высоких ламп играл на волосах, чуть блестящих от капли геля.
– Хорошо, что ты действительно веришь. Это здорово, – и, идя наперекор своим установкам, сказала:
– Я буду только рада, если Ване вера что-то хорошее даст. А не как мне, злобу одну.
Витя кивнул в понимании её всех мыслей, которые Князева не любила менять, и притянул девушку к себе, руки складывая в замок на пояснице возлюбленной. Приятно дрогнуло в горле. Аня выдохнула, считая конфликт исчерпанным, и носом уткнулась в грудь Пчёлы. Почти в крест, болтающийся на шее.
Как символично-то!..
Она стояла в кольце рук мужчины, не зная, куда свои ладони спрятать, и чуть ли не всем телом ощущала, как замедлялся стук сердца. С каждым вздохом – всё размереннее, как после многокилометрового марафона пульс возвращался в норму. Вместе с ним обратно по полочкам и раскладывались её мысли.
Тема религии, от какой Князева или в презрении воротила нос, или спорила до хрипа в горле, ушла в дальний ящик.
К дьяволу. Сейчас – совсем лишнее.
Витя правую руку освободил, левой Анну всё так же крепко держа, и чмокнул её в макушку. Князева ближе к нему притёрлась, просовывая руки под ткань песчаного пальто, прикрыла глаза.
Возвращаться к вопросу подарка на крестины не хотелось ужасно. Только стоять рядом, дышать одеколоном Витиным.
Пчёла чуть присмотрелся к обилию шапочек и выбрал наугад какую-то упаковку. Посмотрел, покрутил, помял, чуть раскрывая шов через целлофан. Чепчик оказался годным.
– Давай мобиль посмотрим и поедем.
– Это что? – спросила Князева, в согласии берясь за руку Пчёлкина. Ладошка в ладошку, как влюбившиеся в первый раз восьмиклассники, они пошли к другому стенду.
Анна нащупала пальцем привычный перстень из золота с чёрным камнем, какой Витя не снимал никогда.
– Мобиль? Та штучка, которая над кроваткой висит. На ней машинки там качаются, звездочки, прочая лабуда…
Девушка кивнула. Витя передал ей чепчик, вероятно, не стоящий такого количества нервов, и под усмешку Анину оставил на щеке поцелуй.
Третьего октября Анна почти полноправно вступила в должность временно исполняющей обязанности главного театрального режиссёра. На самом входе её торжественно встретила Сухорукова.
Князева нутром дёрнулась, увидев почти у порога стихийный мемориал в память Виктории Дмитриевны. Сухорукова смотрела на Аню с фотографии, правый нижний угол которой пересекался чёрной лентой. Даже со снимка, сделанным за года два или три до её смерти, взгляд покойного режиссёра ощущался привычно строго, почти что осуждающе.
Девушке показалось, что за спиной призраком метнулась женщина, которой она таскала какао, помечала мелкими комментариями сценарии пьес, и просипела Ане загробным шепотом:
«Стерва. Ты только и рада… Но ты недостойна!..»
Анна подошла ближе, прекрасно понимая, что роль «призрака» досталась её страхам, какие Князева старательно топила, сжигала, прятала, заглушала другими мыслями. На столе, на тёмно-красном куске бархата, оставшимся от ткани обновленных прошлым летом кулис, лежало несколько цветов, принесённых кем-то из труппы или работников самого театра.
Слева от фотографии, на одной из колонн, подпирающей потолок, висел лист со словами, написанными искусным, витиеватым почерком:
«Двадцать девятого сентября в возрасте сорока восьми лет из жизни ушла Виктория Дмитриевна Сухорукова – главный театральный режиссер, любящая мать и обаятельная женщина. Руководство «Soffittenlampen» скорбит по такой потере и приносит свои соболезнования близким людям фрау Сухоруковой»
Ниже был перевод текста на немецкий язык, написанный уже не таким закругленным почерком. Отчего-то Анна подумала, что писал эти слова мужчина. Не исключено, что сам герр Вагнер; если он не врал Князевой, то с Сухоруковой Кристиан был дружен, и, вероятно, всё-таки опечален оказался её смертью, хотя и скрывал то старательно.
«Ну и фарс!..» – подумала, едва не хмыкая вслух, что было бы слишком громко для пустого холла. Повела плечом, словно на него с хлопком, роняющим сердце, упала чья-то невидимая рука.
Желудок Ани сжался под взглядом Виктории Дмитриевны с фотографии, который вдруг стал казаться злым и грустным, подбадривающим и смиренным одновременным. Жуткое зрелище. Она скрестила руки на груди, пряча за рукавами пальто запястья, на которых выступили мурашки неприятные, и снова перечитала текст, будто думала найти в нём грамматическую ошибку.
А потом опять посмотрела на фото Сухоруковой. Приоткрыла рот, но слов никаких вслух не сказала. Едва шевеля губами, девушка проговорила беззвучно:
«Я покажу вам, что вы не ошиблись, сделав меня правой рукой. Вот увидите, покажу… Что достойна. И даже не исключено, что достойна больше вашего»
За спиной раздался стук тонких шпилек, которым сама Анна предпочитала более толстые каблуки. Девушка обернулась через плечо, почти не напугавшись тому, что её застукали у «места памяти», и увидела подходящую к столу Диану – девушку из театральной труппы, мастерство которой Князева не думала оспаривать.
Ларина ловко шла на шпильках, смотря под ноги себе. Вся в чёрном, как показатель траура – каблуки тёмные, платье из хлопка прятало грудь до самых ключиц. В руках у девушки были две гвоздики. Почти искренне, почти трогательно.
Актриса кивнула Анне, едва разомкнув губы, и дрожащей рукой положила цветы к остальным, поддерживая их общее чётное количество.
Князева крепче скрестила руки; мышцы сердца сжались, отчего оно, сердце, меньше стало, размером становясь схожим с горошинкой. И горошинка эта стала по телу кататься, стуча то в висках Ани, то в горле, то с пульсом, сходным дрожью, устремляясь в пятки.
Диана покачала головой, спрятала нижнюю губу, оттопырившуюся от слёз, за ладонью и просипела, спрашивая ни то у себя, ни то у Князевой:
– Что теперь будет?..
– Ничего, – повела плечом Князева. – Всё так же будем делать: пьесы переводить, костюмы шить… Играть.
– Да как? – махнула рукой актриса, в грядущем спектакле играющая главную женскую роль. – Как без Виктории Дмитриевны следить-то за всем?
Анна затихла, давая девушке секунды понять, что умудрилась сморозить. Губы поджались, а голова, будто сама по себе, запрокинулась выше, удерживая на темени невидимую диадему. Собственный указ «держать подбородок параллельно полу» звучал в черепной коробке, отскакивая от внутренних её стенок, и ослушаться девушка не могла.
Князева взглянула на Сухорукову, которая вдруг стала усмехаться ей, вторя:
«Видишь, тебя в расчёт даже не берёт никто! Ты тенью моей была – и будешь…»
– У Виктории Дмитриевны была помощница, Диана, – подсказала девушка ни то Лариной, ни то бывшему режиссёру, смотрящей на Аню с фото. Она сама себе удивилась, когда тон позвучал холодно, погружая пространство в округе в туман:
– Если ты вдруг забыла.
Ларина перестала содрогаться, как по щелчку пальцев, и Анну озарило явно. Да она же прикидывалась!.. Не скорбит ни капли, а всё произошедшее перед «мемориалом» – не больше, чем показуха. Причём такая, какую Диана не удосужилась до конца довести.
Князева задалась вопросом, для кого тогда спектакль был, если актриса бросила откровенно хорошую игру на половине пути, но ответа не нашла.
Под взглядом Лариной – внимательным, удивленным и хитрым разом – у Ани губы сложились в усмешке, суть которой даже Князева понять не смогла.
Временный режиссёр думала уйти в кабинет, что, вероятно, теперь тоже ей принадлежал – как минимум, до вечера четырнадцатого октября. Но Диана за ней кинулась собачкой, когда Анна, в последний раз посмотрев в лицо мёртвой Сухоруковой, развернулась.
Ларина почти ухватилась за её локоть:
– Теперь вы?..
Анна не удосужила её ответом. Только двинулась к лестнице, что была слева от главного входа, к кабинету, оставляя актрису наедине со всеми догадками.
Князева не увидела, как Ларина, тихо ругнувшись себе под нос, поспешила, зацокала тонкими каблуками к раздевалкам, к которым уже должна была подтянуться труппа, играющая в «Возмездии». Ребята, вероятно, очень обрадуются такой новости!..
В спины обоим девушкам смотрела покойная Виктория Дмитриевна.
Новый рабочий день для большинства актёров и работников «Софитов» начался со скандальных по громкости новостей: меньше, чем за две недели до премьеры новой пьесы, на которую генеральный директор возлагал особые надежды, произошла «рокировка» режиссёра. Анна злилась, что тратила драгоценные часы своего рабочего дня на объяснения и успокоения гримёров и костюмеров, звукооператоров и актёров. Она старательно лицо держала, выслушивая восклицания труппы, близкие к паничным; актёры, узнав о смене режиссёра, утверждали, что «не справятся», что «их ждёт провал».
Аня дала им время чуть поистерить, но на второй час разговоров, как считала, ни о чём, терпение Князевой стало иссякать.
С актёрами она говорила примерно так же строго, как в привычке с ними разговаривала сама Сухорукова. Старалась даже чуть жёстче звучать, чтобы никто явно не посчитал её излишне мягкотелой. Недостойной должности главного театрального режиссёра.
Жалкой.
Анна дёрнула щекой и приподняла подбородок в ответ на шум-гам, созданный усилиями перенервничавшей труппы. Сказала на полтона громче привычного, перекрывая говор актёров массовки, паникующих сильнее главных ролей:
