Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 47 (всего у книги 48 страниц)
– Спит, родной. Без задних ног дрыхнет, но ты, Кос, всё равно больно не ори.
– Уж обещать не могу!..
– А ты постарайся!
По бокалам потекли вина. Елизавета Андреевна, важно поднявшись, всё-таки села ко всем за стол и протянула свой фужер к Валере, которого, видимо, сочла самым порядочным, попросила себе налить «немножко красненького». А Филатов, одновременно свой бокал держа в толкучке чужих фужеров над запеченной птицей, не знал, за что хвататься.
Максим откупорил бутылку шампанского, – такого холодного, что она почти беззвучно выстрелила ему пробкой в ладонь – и сладкий газированный алкоголь, сильной пеной поднимаясь, принялся течь как в бокалы, так и мимо них.
– Ну-ну, куда льёшь, Макс!..
– Держите-держите, сейчас вторую, если надо, откроем!
– А ты сам как думаешь? Мы тебе, что, школьники, чтоб бутылку вдесятером не одолеть?!..
Песня радио стихла за громким говором, напоминающим пчелиный улей. Аня, почувствовав, как потяжелел её стакан, прижала к себе бокал. Она уже будто пьяной стала – от одного запаха, видимо – и не уследила за ладонью, раз пальцы проскользили по предплечью Пчёлкина.
Он сел к ней рядом и руку, которую Аня обняла, издевательски-оглаживающим движением спустил девушке от самого бедра до колена, прикрытого тонким-тонким капроном телесного цвета.
Игра света на шариках, висящих на ветвях ёлочки за спиной мужа, показалась обесцвеченной, тусклой в сравнении с искорками и огоньками в его зрачках.
Оля, стоящая за плечом Саши, обняла супруга за локоть и, облокотившись о руку его, с некой тоской посмотрела на корочку на курице; эх, теперь никто апельсинов не почувствует, а только одно сплошное шампанское…
– Скажи, что ли, что-нибудь, Саш, – подала голос Тома, раньше всех пригубившая шампанского.
Белов ей улыбнулся широко, в каком-то невероятно подкупающем обаянии демонстрируя ровные резцы. На мгновение Ане показалось, что брат даже покраснел, и, если б Пчёлкина не отмечала Новый Год с Беловыми до этого, то подумала бы, что он говорить не хотел, что засмущался до ужаса.
Но знала, что слова Саши – некая традиция. Замена речи по телевидению, которое Белов считал тупым говорящим ящиком.
– Ну, что хочу сказать, братва, – протянул Белов, подняв чуть над столом бокал, по внешним стенкам которого стекали капельки российского шампанского.
– Глянь, президент, не иначе!.. – пихнул Валера Аню и подбородком указал на её двоюродного. Пчёлкина попыталась подавить смех, но сделала это звучным прысканьем, которое точно не смогло не остаться незамеченным.
Над столом прокатился смех, к которому, к удивлению Пчёлкиной присоединились и высокомерная Кира, и откровенно лицемерная Елизавета Андреевна.
Саша смерил кума своего и сестру двоюродную взглядом, каким, наверно, могла обладать только бывшая Анина классная руководительница, стоило ей узреть очередную стычку двух главных сорванцов класса – Лёшки Макарова и Серёжки Науменко.
– А-ну, тихо, – негромким, почти мягким тоном сказал Сашка, палец прижал к губам.
Валера послушно закивал болванчиком, и только, вроде, Белов, продолжил, как вдруг раздался звонок двери. Аня выдохнула со смесью спокойствия и заранее проявившейся усталости.
Мама приехала.
– Я пойду, встречу! – вдруг встрепенулся Космос и раньше, чем Кира, только, вроде, повеселевшая от внимания Холмогорова, успела за ним увязаться, поспешил в коридор, а оттуда – в прихожую, к двери.
Звонок часто-часто на уши отдавал звучной резью; Макс махнул рукой:
– Давай, Саш.
– Да, сейчас Кос с Катей подтянутся, но… – Белов снова откашлялся в президентской манере, которую Аня, поглаживающая ремешок Витиных часов, вдруг не смогла не заметить, не сопровождать выразительной улыбкой, очень сходной с улыбкой Валеры Филатова.
Саша заглянул каждому в глаза – на доли секунды, но каждому – и произнёс:
– Хотел поднять этот тост за уходящий девяносто третий год. Он был нелёгким, был сильно очень трудным…
Белый затопорщился на секунду. Анна вдруг поняла явно, о чём, точнее, о ком – а ещё точнее, о чьей смерти – думал Саша в те доли мгновений, которые не знающая о трагедии Белова Елизавета Андреевна приняла за попытку перевести дыхание. Только вот бригадиры, Макс и сама Пчёлкина поняли, кто в голове у Белого появился фантомным образом, навсегда ушедшим в небытие.
Кто в мыслях мелькнул силуэтом с длинными волосами, широкой, по-восточному доброй душой и излюбленными синими чётками…
Саша быстрее, чем Анна смела слой пыли с воспоминаний о гибели Фарика, со всех предшествующих и последующих этому убийству событий, дёрнул щекой. Белый закончил с такой же глубокой интонацией, прошивающей душу точно иглой:
–…но тем не менее, несмотря ни на что, мы живы. А это главное. А если учесть, что, вроде как, мы ещё и более-менее счастливы, то жаловаться нам с вами, друзья, вообще грех.
Он на супругу посмотрел через своё плечо, и явно понятно стало, про какое счастье – по крайней мере, своё, личное счастье Белова – говорил Саша. Аня не заметила, как улыбнулась, в равной степени радостная от гармонии, которая у брата с Оленькой царила, так и от мысли о, зараза, таком уморительном недовольстве Елизаветы Андреевны.
Что-то шуршало в коридоре, когда Пчёлкина почувствовала, как под её ладонь пролёзла рука Вити, гладя, расслабляя пальцы Ани, сплетаясь с нею в замок.
И тогда морозец, рисующий на окне изморозью асимметричные линии и по полу стелющийся сквозняком, перестал ощущаться. Тепло стало внутри, словно от пледа, горячего зеленого чая с липой и мёдом, поцелуев и признаний в любви от супруга, на частоту которых Анна не смела жаловаться.
Полосы обручальных колец соприкоснулись друг с другом, едва слышно стукаясь.
Она сама не заметила, как вместо открытого взгляда, по искренности сходного с детским, выдала Вите кокетливый взор из-под ресниц, сопровожденный не менее сладкой улыбкой.
Пчёлкину словно ремень затянули прямо под рёбрами, и легкие сдавили, как портупеей.
Оля с любовью взглянула на Сашу, тихо чокнулась с ним бокалом и, чтоб саму себя не смущать сильно чужим вниманием, высоким голосом воскликнула:
– Ур-ра!..
И прозрачный намёк все поняли. Макс первым поднялся из-за стола, за ним повставали все. Снова забились друг о друга грани фужеров, высоко звеня, снова выплеснулись половины вин из бокалов, капая на нарезки и заправки, но никого это не смущало. Равно как и запах прогоревших бенгальских огоньков, за общим весельем совсем незаметный.
– О! – раздался вдруг сильно басистый голос. – Новый Год ещё не наступил, а они уже бухают!
Гости обернулись с напряжением школьников, застуканных за гаражами с сигаретами. А потом – секунда, и тишина лопнула, взрываясь гоготом, от которого даже Анна осела обратно на свой стул, не поверив глазам, ей явивших маму в красной шубе и кудрявой белой накладной бороде.
Тётя Катя же нисколько не смутилась обильного внимания к её персоне, как и не смутилась намеренно яркого и неряшливого макияжа – щек, накрашенных ровным красным кругом, и синих-синих век. Она, полностью игнорируя хохот Валеры, который, чуть ли не напополам согнувшись, наклонился к трясущейся от смеха Томиной груди, завела намеренным басом детский стишок:
– Долго шёл к вам сквозь сугробы, я, ваш Дедушка Мороз! Наконец до вас добрался, и подарки вам принёс!
– Тётка, я тебя люблю! – Саша откровенно заржал и, кажется, только собрался отдышаться. Только вот Космос, облаченный в шубку Снегурочки, на нём больше напоминающую удлиненный жакет, с шапочкой с торчащей из-под нею белой косичкой, вприпрыжку остановился за спиной Кати и лишил приглашенных спокойствия.
Анна зажала рот руками, душа совсем не характерный ей гогот, и откинулась за спину свою, на Пчёлу, в смехе отбивающего себе ладоши; вот тебе и ха-ха!.. Холмогоров напоминал Снегурочку, уже отгулявшую череду новогодних корпоративов и изрядно помотанную однотипными сценариями, но его спокойствие и намеренно высоко-выдавливаемый голос пробивали на смех всех.
Разве только Кира сидела, хлопая серыми глазками, в которых читался вопрос из серии: «Косик, ну ты, чё, балбес?».
Космос, перебивая всеобщим гам своим писклявым голосом, под который никак не подстраивался его откровенный бас, прокуренным тоном читал с руки продолжение стишка:
– …С Новым годом поздравляю. Вас любовь, у…тачка?..
– Какая тачка, дурень? – шикнула мама, едва не выписывая «внучке», выше её почти на три головы, подзатыльник. – «Удача»!
– А, – протянула «Снегурочка», не заметив, как Ольга, улыбающаяся до боли в щеках и сухости в горле, принялась салфеткой вытирать выступившие от смеха слёзы с красиво накрашенных глаз.
– …Удача ждёт. Принесёт вам… – и Космос снова нахмурился; видно, от волнения ладонь вспотела, отчего подсказка смазалась в сплошную синюю линию. Он под откровенно шокированный взгляд Елизаветы Андреевны улыбнулся так, как Снегурочки не улыбаются даже подшофе, и к Кате обернулся с лицом школьника, не сделавшим домашнее задание:
– Тёть Катя, я забыл.
Она в ответ вздохнула тяжело, краснея ни то от жаркой шубы, ни то от неудавшегося их с Космосом сюрприза, и тогда всё-таки дала Холмогорову по затылку. Да так звонко, что у него заметно накренилась косичка.
Бригадир только рот раскрыл, готовый возмутиться, но вовремя язык за зубами спрятал и с относительно уязвленной гордостью потёр голову.
Пчёлкин, отдышавшись, в шуме гостиной, который в сравнении с недавно царившим гамом можно было назвать «тишиной», с восхищением протянул:
– Ай да тёща!..
Валера не сдержался и, закашлявшись, постучал ладонью по столу. Аня чуть под стол не уползла, понимая, что от хохота ноги перестали держать, а все силы были брошены на то, чтоб не сорвать в смехе связки. Воцарившийся балаган шумом таким дал, что загудели перепонки.
Пчёлкина на плечах почувствовала ладонь, к себе притягивающую, и на груди у мужа продолжала содрогаться, позволив себе чуть ли не впервые не прятать, не подавлять эмоции в компании друзей и родных.
В праздник же, наверно, это было можно?
Она взглянула на маму, которая зарделась от комплимента высшей степени и, стянув бороду на подбородок, всем помахала красным пакетом:
– С Новым Годом!
– Тёть, ты как это всё придумала? – спросил Белый, встречая сестру матери объятьями.
Катя чмокнула племянника в щёку, быстрым, почти небрежным жестом потрепала его по спине, и с другими целоваться пошла, даже умудрившись Киру, которую впервые видела, обнять так, словно всю жизнь её знала.
– Секрет производства Берматовых, племяш!
Мама скинула мешок прямо под ёлку, даже не вытаскивая упаковок и пакетов наружу. До боя курантов остались минуты, последние, самые-самые волнительные. Аня встрепенулась, поймав взглядом циферблат Витиных «Rado» и увидев на них без двух минут полночь.
Так перепугалась, словно этот бой курантов мог стать для неё – и всех присутвующих – последним, если бы они ровно в полночь не выпили по бокалу.
– Сашка, быстрее! – воскликнула она и принялась пульт высматривать. Макс быстро подключился к поиску, приподняв с лица пластиковую маску, от которой физиономия потела, толком не дыша.
– Чего такое?
– Куранты скоро будут!
– Ой, я тебя умоляю, – махнул рукой Белов, но после того, как Ольга, только что выпустившая Катю из объятий, выразительно локтём его пихнула, Саша всё-таки нажал на красную кнопку. – У нас из окна видно эти куранты. Точно не пропустим.
Аня почти усмехнулась, что за царившим в гостиной балаганом можно было и Новый Год пропустить, но мама вдруг оказалась за их с Витей спинами. Подбородок она уложила на плечи Пчёлкиных, ровнехонько между их головами:
– Привет молодым!
– Екатерина Андреевна, вы супер, – сказал Витя так, что Анна сама не заметила, как широко-широко улыбнулась мужу и, извернувшись, даже чмокнула маму в красную щёку, которая, кажется, ещё ярче стала от комплимента Пчёлы. Она чуть помолчала, хлопая тонкими ресницами, и только под конец речи Ельцина, которого так хорошо передразнивал Саша Белов, задала мужу дочери явно риторический вопрос:
– Куда ж нам без изюминки, зятёк?
– Только на страшный суд, – с серьёзностью кивнул ей Витя, и мать выразительно фыркнула. Она ещё что-то хотела сказать, но вот лицо, кажется, уже хорошо подвыпившего Бориса Николаевича сменилось изображением Спасской башни, давшей первый удар из двенадцати.
Мама поспешила взять бокал, который ей передал Карельский, и с благодарностью осушила его так, словно в фужере не было ничего крепче минералки. Тома взвизгнула от взрыва хлопушки, её мужем припрятанной под столом; конфетти и серпантин, взмыв под потолок, с переливанием стали опускаться в тарелки и бокалы, какие снова зазвенели – и то, едва слышно за почти что общим, синхронным:
– С Новым Годом! С Новым Годом!
– С новым счастьем!
Аня чувствовала, как сердце из груди поднялось к горлу, встало комом в трахее, отчего шампанское отказывалось спускаться в желудок, кололо пузырьками стенки горла и рта. Она допила бокал на седьмом ударе, почти натурально боясь до двенадцатого боя курантов не успеть, так и остаться с полным бокалом из-под шампанского.
Под восьмой удар Пчёлкина, кажется, за миг опьянев, с каким-то испугом – а точнее, смущением – посмотрела на супруга.
Он опрокинул в себя шампанское так же резко, как на их свадьбе, на пороге ЗАГСа, и, наверное бы, бокал бросил, если бы они чете Беловых не принадлежали. А потом Витя обернулся и по правилу, ставшему их общей – уже семейной – традицией, потянул Анну к своим губам.
Она прикрыла глаза, замечая, как под полуопущенными ресницами играли отблески высокой люстры гостиной. Кожа нервными окончаниями вспыхивала под ладонями супруга, легшими на талию и под лопатки, а сама первой потянулась к лицу Витиному, целуя его в последние секунды уходящего и первые мгновения приходящего годов.
Под последний, двенадцатый удар, сопроводившийся очередным поздравлением, скандируемым почти толпой, Пчёлкин супругу жарко целовал, словно один из лучших моментов прошлого года пытался утянуть в новый, девяносто четвертый.
Аня запрокинула голову, позволяя Вите любую дерзость с нею совершить на глазах у чужих людей, и чуть не всхлипнула от мысли, как была тогда счастлива.
Как Новый Год встретишь, так его и проведешь – помнится, так говорила поговорка? Анна бы хотела верить, чтобы так всё и было.Тогда бы это стало первой вещью, в которую бы Пчёлкина уверила с искренностью, не знакомой ни одному волюнтаристу.
За окном раскрылся салют – ни то общегородской, ни то купленный кем-то из соседей Саши и Оли Беловых, которых они в глаза толком не знали.
Комментарий к 1993. Глава 14. Надеюсь, у всех теперь есть новогоднее настроение 😉 Буду рада вашим зимним комментариям – и что, что на улице ещё сентябрь?)) Отзывы ваши я жду в любое время года 😅❤️
====== 1993. Эпилог. ======
Комментарий к 1993. Эпилог. Я понимаю ваше удивление. Но дочитайте, пожалуйста, до конца; после него будет небольшое объяснение, по какой причине стоит такой статус.
январь 1994
Первый час девяносто четвёртого года Ане более, чем понравился. Она вкусно ела, много смеялась, не думая одновременно лёгкой и тяжелой головой, как могла выглядеть со стороны, и много с супругом переглядывалась, «случайно» гладя его по руке, груди, колену, волосам…
Она догадывалась, что потом, дома – или даже в машине, которую Вите, будучи пьяным, не позволит вести, – Пчёлкин ей припомнит эти секундные ласки. И не словами, а тягучими поцелуями, полоса которых быстро скользнет с губ на шею, оттуда – за линию декольте.
Но, если бы на пальцах Аниных оказался детектор лжи, она не пыталась бы умную машину обмануть.
Пчёлкина приблизительно того и добивалась, едва сдерживая нехарактерную игривость, что разбужена была алкоголем, хорошим настроением и близостью супруга. Витя на её взгляды отвечал поцелуями «украдкой», что значило в щеку и быстро.
И лёгкие касания никак уж не могли потушить огонька внутри, вспыхнувшего внезапно – пока что терпящего, но обещающего укусить, если станет уж слишком невтерпёж.
За окном была утренняя тьма, которая обещала не отступить даже в ближайшие пять часов. Циферблат Витиных часов показывал начало второго часа. Никто ещё не собирался спать, – время-то поистине детское!.. – и только плач Ваньки, раздавшийся около двадцати минут назад, вынудил чуточку уменьшить громкость празднования. Радио заиграло немногим тише, уже по второму кругу пуская кассету «Миража».
Кира высказала ярое своё «фи»:
– Можно что-нибудь другое? Уже тошнит от этого «Нового героя»!
Анна сидела на стуле, щекой удобно прижавшись к плечу мужа, цепляющего яблочную дольку, и перевела взгляд на барышню Холмогорова. К её удивлению, Ильиной серьёзно потакали – в особенности Космос, но это было в какой-то степени ясно, и, надо же, Карельский.
Хотя, казалось бы, ему какое дело?
У Космоса язык потихоньку стал заплетаться, отчего говорить он начал с тяжестью, с подобием усталости посмотрел на свою мадам и протянул:
– Ну, ты чё, зай, нормальная песня!.. – барышня в ответ нахмурилась. Телохранитель Белова с места привстал, принялся в коробке у музыкального центра рыскать другие диски. – Макс, оставь, – но Карельский уже вытащил кассету «Миража», сменил её с улыбкой, которую никто из присутствующих растолковать не смог.
Тома, казалось, самая терпеливая из всех приглашенных гостей, закатила глаза и выразительно цокнула языком.
Кира с напускной радостью вскинула подбородок, кивая в благодарности Карельскому. Он в ответ продолжил усмехаться так, что Аня, чувствуя на виске играющие поцелуи, почти отвлекающие от бзига Ильиной, вдруг поняла.
Макс устроил ей мелкую подставу.
Радиоцентр закрутил кассету под рокот работы мелких механизмов, а потом заиграли мелодии, совсем не пришедшиеся Кире по вкусу. Она скривилась, словно ей в бокал плеснули высоко концентрированной щёлочи, и сильнее нахмурила брови, в тёплом освещении больше походившие на две чёрные прямые линии над глазами:
– Это, чего, Цой?!
– О, тема! – воскликнул Валера и откинулся головой на спинку мягкого дивана, на самом верху которого сидела какая-то мягкая игрушка – голубенького зайца Беловым, а точнее, самому маленькому человеку в семье Саши и Оли, подарила Катя. – Спасибо, Макс, – оскалился Филатов так, что Кира покраснела в злобе, контрастом лица с синим платьем вдруг стала напоминать перевёрнутый магнит.
Того глядит – и заискрит.
Кос, уставшие плечи сильно расслабив, обернулся на девушку и с явным разочарованием отметил в голове своей, что… нет. Не то, не та. Не интересно с ней.
Больно пафосная, слишком крутая Ильина для него – не менее крутого снаружи, но всё такого же простого внутри.
«Если позвонит ещё – не возьму», – решил для себя Холмогоров и, приняв мысли свои за тост, за обещание, которое на пьяную голову оказалось самым честным, почти что душу обнажающим, опрокинул в себя хорошую стопку.
Витя очередной тягучий поцелуй оставил на виске супруги. Она запрокинула голову сильнее, почти укладываясь на Пчёлкина, и перестали в приятном онемении чувствоваться ноги. Словно сделались такими лёгкими, что прекратили выполнять основную свою функцию – тело в вертикали держать.
Аня посмотрела на него, сильно закатывая глазки с малость подтёршимся макияжем. Пчёла у жены спросил:
– Танец дашь украсть? – почти так же, как в первый их раз, когда под музыку вместе вышли кружиться в объятьях.
На свадьбе у Саши так же говорил… Что, два с половиной года уже прошло?.. Анна себе тогда позволила высказывание про «быстро бегущее время», её обычно раздражающее до чесотки, и с придыханием ответила:
– Дам.
Она могла поклясться, что увидела, услышала, как ещё одна капля упала в чашу терпения Пчёлы. И рассмеялась, как совсем зелёная девочка, когда Витя, губы поджав, сдёрнул с себя душащий галстук и потянул Аню к небольшому прямоугольнику свободного пространства гостиной.
Стало чуть свободнее, когда Беловы, Сурикова и Берматова ушли успокаивать проснувшегося Ваню. «Пачка сигарет» была не той композицией, под которую можно было бы танцевать чувственные танцы, но в знак протеста всем Кириным недовольствам «медляк» подходил более, чем хорошо.
Хотя, вероятно, для неё этот «протест» – слишком много чести, но за Аню и других, вероятно, всё ещё решали вина, шампанские и коньяки.
Тома улыбнулась широко, поднимая в сторону недавних новобрачных почти опустевший бокал. Валера, разглядывая флакон одеколона, который Ольга от лица Беловых ему подарила, стал завывать строки Цоя:
– …из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды…
На талию Ани упала ладонь крепкая. Горячая, любимая. Она сама не заметила, как закусила нижнюю губу, убивая даже воспоминания о ровно нанесенной помаде, и на Пчёлу посмотрела сквозь опущенные ресницы. Стрельнула глазами зелеными, как лазерами, на поражение.
«Кап» – отозвалась ещё одна капля.
– Не забыл? – усмехнулась без зла бывшая Князева и, ладонь положив на плечи мужу, ждать стала, когда он правильный шаг «треугольником» сделает, её за собой уводя.
Пчёлкин хмыкнул, за правую ладонь жены взялся и, за первым движением пряча напор, ближе Анну прижал.
Девушка, как по стойке, вскинула подбородок, и приставила левую ногу к правой. Пол-оборота. Взгляд – ни в сторону. И опять – приставной шаг, оборот, приставной шаг, оборот… В глазах искорки, сходные с играми бенгальского огонька, а в голове в относительном мире уживались мысли как о совершенно бессовестных вещах, так и о почти невинных, детских поцелуях, длительностью своей не способные сравняться даже с секундой.
Юбка от каждого движения бедром в кокетстве приподнималась, но высоко не задиралась. Кос на пару смотрел с грустью, которую не увидел никто, кроме Киры, но Ильина – к счастью или, напротив, горю Холмогорова – за оскорблением собственного достоинства ничего «такого» не заметила.
Аня головой качала, волнами волос себя гладя по лицу, когда Макс к Валере присоединился, уже в два голоса заводя песню Цоя. Под ёлкой остались постепенно опадающие иголочки и дождики серпантинов, упаковки от вскрытых подарков и «мешок» тёти Кати.
Ильина взялась за бокал, стащила без спроса Витины сигареты, ушла к окну на кухню, выразительно при этом пихнув Коса.
Тома качнула головой и, проводя строптивую внимательным взглядом, близким к осуждающему, шепнула Холмогорову через стол:
– Да, Кос… С характером она у тебя.
В ответ он только рукой махнул и налил себе новую стопку, горечь которой не шла в сравнение с горечью, травящей мысли.
На пороге вдруг оказалась тётя Катя. Она и не собиралась смывать свой грим, чем только сильнее веселила и напоминала о празднике, дарящий минуты спокойствия и неделю выходных дней. Аня заметила маму только после того, как с Витей сделала очередной шаг, как муж ей на ухо в напускном разочаровании кинул:
– У меня ж последняя сигарета в пачке оставалась…
Она прыснула, а потом, возвращая лицу относительной серьёзности, не сильно дала ему пальцами по затылку. Витя не расстроился ничуть, а только ухитрился при толчке к девушке наклониться и поцеловать её – хотел украдкой, быстро отсоединиться, но Анна не позволила.
Левая ладонь заместо плеча обняла шею супруга, на себя потянула, а сама Пчёлкина губы расслабила, углубляя касание и разом инициативу, взятую на миг, отдавая в руки мужу.
Кап.
– Анька!..
Она, вздрагивая, обернулась на зычный оклик, которого в школе, признаться честно, малость побаивалась. Мама же стояла у порога и, не дожидаясь, пока дочь очевидный вопрос задаст, указала пальцем в сторону коридора и скрылась за дверями.
Уходит, надо проводить.
Пчёлкина медленным, почти что гладящим движением освободила ладони из рук Вити. Сама выскользнула из объятья, напоследок поправив мужу воротник белой рубашки, вставший дыбом от снятого галстука. В лицо заглянула, давя широкую улыбку куда более сдержанной.
– Я быстренько.
– Иди, малыш. Сейчас подойду, – кивнул Пчёлкин и, только Аня проследовала за мамой, напоследок махнув юбкой, хлопнул Карельского, в тоске завывающего «Пачку сигарет» по плечу. – Макс, пиджак подай.
Бывшая Князева трусцой выбежала в коридор, в котором час назад нельзя было развернуться, не задев случайно кого-то локтём. Сейчас же возле двери оказалось вполне свободно; даже нашёлся новый крючок, на котором до того висело пальто Елизаветы Андреевны – Сурикова, явно недовольная громким празднованием девяносто четвёртого года, спустя минут сорок заторопилась домой.
И Саша, ради приличия предложивший ей остаться, без особой тоски вызвал такси до одной из сотен неброских ясеневских пятиэтажек.
– Ты чего так рано уходишь, мам?
Берматова, сменив красную шубу зимнего волшебника на шубку, которой долго восхищались медицинские сёстры в роддоме, теперь сидела на стульчике и искала среди толпы чужих сапог и ботинок свою обувь.
– Я, Анька, человек такой профессии, которым выходные априори не полагаются! Смена в двенадцать у меня. Поспать ещё хочу и… – она обернулась к подбежавшей дочери, выразительно пальцем у лица повела кругом. – …вот это смыть ещё надо.
Аня с улыбкой перевела дыхание от небольшого бега, от поцелуя с Витей, который мелкими щепотками пороха взорвал ей нервные окончания, и плечом прижалась к стене. Взяла с верха шкафа меховую шапку, чуть ахнув, словила падающий из неё шарф.
Мама шнуровалась, краснея и потея от жаркой одежды, и подняла взгляд на Аню. Спросила с прищуром:
– Ну, чего скажешь, милая? Хороший из меня Дед Мороз?
– Полный восторг! – поддакнула девушка, в ближайшем зеркале поправила пряди у лица. – Вам как это с Космосом в голову вообще пришло?
Мать, перейдя от левого ботинка к правому, успела махнуть рукой. В полумраке прихожей, освещаемой светильником, переделанным под канделябр, Аня искрами глаз заменила хорошее освещение, когда спросила почти риторически:
– Слышала, что Витя тебе сказал?
– Что я «ай какая тёща»? – со смешком переспросила мать, поднимаясь на ноги. Растаявший с подошвы сапог снег небольшой лужицей остался у подставки под обувь.
Аня кивнула. Тётя Катя почти натурально крякнула со смеху:
– П-хах, он это ещё до свадьбы вашей должен был понять!
– Мам!..
Тётя Катя, планировавшая кого-то из людей Белова или, того лучше, кого-то из московских таксистов пугать своим «макияжем», скосила на дочь глаза. Из рук её забрала платок, длинные концы которого засунула под плечи уже застёгнутой шубы.
– Молчу-молчу, неженка! – и застегнулась почти под горло, что, вероятно, было лишним для относительно тёплой январской ночи в десять градусов ниже нуля.
Берматова шапку у дочери из рук забрала, спросила спокойно, словно уже ответ знала:
– На рождество мне вас ждать?
– Нет, – вдруг сказала Анна, уверенность матери руша словом одним.
Та обернулась так, что вдалеке послышался грохот ядра, сносящего каменную стену, и дочь не заметила, как сложила оцелованные, искусанные Пчёлкиным губы в усмешку.
Вероятно, стоило маме позже сказать. Сейчас заведётся, старую пластинку закрутит, что праздник такой пропускать нельзя… Но уже сказано. Уже поздно.
Аня перенесла вес тела, ощущавшегося одновременно и тяжелым, и лёгким, с одной ноги на другую. Мама вскинула брови, в гриме сделавшиеся больно толстыми:
– Куда это вы лыжи навострили?
– Ну, как, мам, – в неясном даже самой себе кокетстве наклонила голову Пчёлкина, руками перед собой вдруг стала выводить абстрактные фигуры. Под взором мамы, почувствовавшимся тяжестью щелчка кандалов, захотелось хрустнуть пальцами.
– У нас с Витей, всё-таки, медовый месяц. Сразу после свадьбы уехать не могли – у Саши день рождение было. Ещё тьма работы в театре, да и Новый Год хотели с друзьями отпраздновать… И решили в январе улететь. – И молчали, – мама цокнула языком в слабом укоре. Вроде, и ругала, а вроде и поняла, что сейчас, когда у дочери в голове были планы наполеоновские, а на руках – билеты, бесполезным стало что-то ей там говорить.
Да и, в конце концов, «доча» её – уже взрослый человек, у которого красный диплом, работа интересная и кольцо на пальце есть. Почти стандартный набор для любого человека. В понимании Екатерины Андреевны.
Аня только пожала плечами, признаваясь с улыбкой:
– Просто ты не спрашивала.
– Скажи, ещё я виновата! – фыркнула беззлобно мать и, краснея от жаркой шубы, приоткрыла дверь на лестничную клетку. Потянуло небольшим сквознячком и малость сигаретным дымом; видно, кто-то с нижнего пролёта курил, не боясь ора пожарной сигнализации.
Берматова вздохнула тяжело и на дочь, сияющую начищенным пятаком, радость свою не скрывающую за пьяненькой улыбкой, посмотрела с усталостью:
– Когда уезжаете хоть?
– Билеты на четвёртое число. На час дня.
Мама вздохнула ещё раз, но теперь через нос. Взгляд ощутился тяжелее предыдущего, отчего-то пол качнув под ногами Аниными. Словно паркет смазали жирным сливочным маслом, каждый шаг Пчёлкиной превращая в импровизированную ходьбу по льду.
– А куда собрались? Или это гостайна?
– В Бенилюкс.
– Чего? – переспросила мать, нахмурившись забавно, и сразу же брови вскинула, на Аню, хихикнувшую ни то от алкоголя, ни то от маминого выражения лица, моргнула глазами, вдруг ставшими сильно круглыми:
– Это где вообще? В Африку, что ли, намылились?
Бывшая Князева глазки закатила, не удержавшись, и обняла себя за плечи, мурашками пошедшие от прохлады подъезда.
– Мам, ну, правда, какая Африка? Бенилюкс – это… союз Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. Европа, мамуль.
– Ну, вы же у нас люди важные! Всё «Европа», запад… Чего тебя всё тянет туда? По Риге своей скучаешь, иль чего? – и снова цокнула языком, словно одно упоминание, даже вскользь, о столице Латвии ей напоминало о долгих четырёх годах разлуки с дочерью. Хотя, почему «словно»?..
– В моё время на медовый месяц в Геленджик ездили. И все на работе ещё завидовали, если получалось у начальства отгул на неделю отпросить для «медовухи»!..
– Но сейчас моё время, – отчеканила вдруг Анна.
За какие-то секунды из тона пропал обучающий – и оттого нежный – тон, сменив себя на сдержанность, пьяным не характерную. Мама моргнула убийственно медленно, на дочь смотря так, что Пчёлкина обычно бы опустила плечи и перестала голову задирать.
– И, к слову, ничего общего нет между Ригой и настоящими европейскими городами. Латвия ещё от Союза не отошла, чтоб считать себя более западной страной.
– Так им и надо, – фыркнула Екатерина Андреевна, нахлобучивая на себя пышную шапку. – Фашисты недобитые, под прикрытием.
– Мама.
Екатерина Андреевна махнула рукой в раздражении. Пчёлкину что-то ткнуло под диафграмой. Сравнить то можно было с уколом адреналина в кровь; ещё, наверно, минута разговора с таким пренебрежительным тоном могла стать равной спичке, зажженной в окружении пороховых бочек.
