Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 48 страниц)
Торговка вскинула палец и из-под прилавка достала почти приличный лоток с сухофруктами, пахнущими пряно. Девушка чуть наклонилась, перебрала фрукты; на языке от одного аромата появился кисловато-сладкий привкус кураги.
– Триста грамм взвесите?
– Разумеется, – ухнула продавщица и стала щёлкать клавишами весов, а вместе с ними и языком затрепала, снова возвращаясь к личности Князевой:
– Ну, Анька, ты прям совсем другая стала после Риги-то своей! А я ведь помню, как ты во дворе играла иногда, тайком от Катьки на нашу площадку прибегала. Все дети в догонялки носились, а ты на качелях целыми часами – туда-сюда, туда-сюда, пока мамка не придёт уши надрать… А теперь всё. Мадам прямо-таки!
– Мадмуазель, – не удержалась и поправила тётю Наташу Анна. Уголок губ дёрнулся в чувстве, граничащим с презрением, но мамина подруга приняла реплику за проявление строптивого кокетства и рассмеялась, демонстрируя рот без нижнего резца:
– Ой, ну, это ещё будет!
Князева смерила продавщицу взглядом, от которого сама, наверно, волей-неволей стушевалась бы. Точно болотистой тиной обмазали нутро, отчего сами по себе поджимались губы.
Она при разговорах, хоть косвенно, по касательной касающихся детства, чувствовала себя не то, что не в своей тарелке. Не в своем теле. Не в своей вселенной будто была.
Аня достала из кошелька две купюры в пятьдесят тысяч рублей. У соседки слова какие-то о далёких воспоминаниях её студенческой жизни застряли в горле настоящей глыбой. И взор так на Князеву выпучила, что глазные яблоки, вероятно, взорваться могли, остатками по щекам потечь.
Девушка усмехнулась тихо, довольствуясь восторжествовавшей тишиной, и забрала из рук тёти Наташи продукты, оставила деньги поверх листа газеты, служащей клеёнкой.
Анна улыбнулась:
– Сдачи не надо. До свидания.
И вышла на улицу, чувствуя себя бомбой замедленного действия, механизм которой был запущен ещё множество часов назад. В ответ с ней никто так и не попрощался; продавщица, вдруг забыв, как и чем могла дышать, прижала руки ко рту и во все глаза смотрела на первую за тот день выручку.
Сотня спрятала под гранями своих купюр фото обгорелого Дома Советов, помещенного на первую полосу «Известий».
Тома сидела в приёмной частного родильного дома на хорошо знакомом Ане диване, когда девушка вернулась в Коньково спустя два с половиной часа от своего отъезда. За регистратурой сидела уже другая медсестра – взгляд у неё был тяжелее шлакоблока, и, наверно, только от одного её взора можно было бы проглотить язык.
Князева зашла внутрь, поправляя на плечах халат. Она скинула тренч справа от Филатовой, освобождая руки, и Тамара в дрёме чертыхнулась, подобралась на месте. Девушка почти успела возмутиться, но быстро протёрла глаза и, увидев Анну, расплылась в улыбке:
– Ой, Анюта… Привет.
– Привет, – негромко поздоровалась Князева, самым краем глаза увидев недовольное лицо, повернувшееся на них со стороны стойки регистратуры. Аня подбилась к Филатовой, обняла за плечи.
Цветы, купленные Томой для Ольги, целлофаном чуть не оцарапали ей лицо.
– Ты как? – спросила Анна, сразу всё думая уточнить: и самочувствие, и настроение, и переживания. Филатова в ответ только качнула чуть вбок головой, словно размышляла кокетливо над вопросом Князевой, и покривила душой:
– Нормально.
Девушка посмотрела внимательно на глаза Тамары. Чуть красные, но припухлости нет. Врала? Или только чуть притягивала ситуацию за уши? Анна так и не поняла; она поставила на пол авоську, в которой продукты несла, как вдруг Филатова негромко, чтобы не обращать на себя внимание занудной медсестры, залилась:
– Знаешь, ты, когда вчера позвонила, я прям будто… – запнулась, формулируя правильно мысли. – Дыхание, что ли, второе открылось? Прямо… легче стало. Даже и забыла, что днём было, на радостях-то.
Князева лишь кивнула, потому, что понимала Филатову слишком хорошо. Не смогла бы, наверно, других, не сказанной Томой слов найти, чтобы ей поддакнуть, и оттого откинула голову на подголовник.
– Сегодня первым делом, как на улицу вышла, к метро двинула. Смотрю, работает, и обрадовалась так!.. Сразу в цветочный, за букетом, и сюда. Красиво? – спросила девушка, перед собой вытягивая хризантемы.
Анна к цветам этим была спокойна, но бутоны действительно пышностью своей чаровали. Не смогла не улыбнуться.
– Красиво.
Тома зарделась в гордости, словно цветы эти сама выращивала и срезала бутоны только сегодняшним утром. Искорки счастья в глазах Филатовой напоминали огни какого-нибудь невероятного мегаполиса, расположенного на западном побережье Атлантики; мелкие морщинки, оставленные вчерашними переживаниями, разгладились.
Филатова вдруг положила букет себе на колени и, выдохнув, заговорила тихо, как на исповеди:
– У Оли такие тяжелые роды были… Мне Катя рассказала. Я, пока слушала, едва уши не затыкала от ужаса. Мало того, что раньше срока, так ещё и одиннадцать часов рожала, бедняга…
Князева молчала. Знала всё, что Тамара ей говорила, но, как будто впервые, стало опять не по себе. Слова чувствовались так, что Анна, представляя ход родов, вздрагивала крупно – словно с ней самой это проделывали.
Дыхание само по себе стало реже и тяжелее, когда Филатова поджала губы, часто-часто моргая, и призналась:
– Мы с Валерой ребёнка хотим. Но… не получается. Ещё с мая. Я уж думать стала, что это знак, рано нам ещё. А теперь, когда узнала, как у Оленьки дела обстояли, что-то… совсем струхнула.
Аня снова промолчала, уже чувствуя злобу на саму себя за то, что все слова поддержки куда-то пропали. Она взглянула на Тамару, которая, как и любая женщина, задумывающаяся о материнстве, металась в сомнениях, и не знала, что сказать.
Что она права, пока не стоит? Или что, если действительно хочет, нужно постараться страх отбросить?
Князевой эта тема была совершенно чужда, – как минимум, на ближайшие года два-три, или даже пять – и оттого смогла только сглотнуть скопившуюся в горле слюну. Всё-таки подсела ближе к Томе, обнимая рукой под подбородком и притягивая Филатову к себе.
Филатова, кажется, в её молчании услышала ответ, совет, в котором нуждалась сама, и потому послушно подалась Аниным рукам, укладывая голову на грудь подруги. Князевой показалось на секунду, что она услышала мокрый всхлип из складок своего свитера, но Тома не тряслась в слезах.
Прошло, наверно, несколько минут, полных молчания и поглаживаний по золотистым волосам Филатовой. Тома продолжала держать голову на плече Князевой, когда девушка, случайно запутавшись одним из звеньев браслета в волосах подруги, спросила:
– Мама тебя встретила?
– Да. Она у Ольги была, сына ей несла на кормление.
– Так ты видела Ваню? – едва ли не ахнула Анна, чем вынудила медсестру за регистратурой выпрямиться и посмотреть недобрым взглядом на пару на диване. Сердце совершило тройной флип в груди, отчего пересохло в горле, когда Князева взялась за руки Томы и спросила: – И какой он?
– Хорошенький, как и все дети, – улыбнулась Тома нежно, словно не о чужом ребёнке говорила. – Пухленький, щёчки розовые. Глаза огромные!.. Голубенькие. Не плакал даже, всё «агу-агу».
От описаний Филатовой у Анны у самой сердце защемило в какой-то светлой тоске. Всё-таки, вероятно, стоило это закутанное в пелёнки чудо того, что Ольга перенесла; теперь сын её, вероятно, отдушиной станет, и за него цепляться будет, даже когда Белого долго рядом не будет по «работе».
Целлофан букета царапнул колготки, едва не ставя затяжку. И тогда Князева поняла, что что-то не сходилось.
– А ты чего с мамой не пошла к Ольге?..
В ответ Тома лишь пожала плечами, демонстрируя тыльные стороны ладоней в жесте самой искренней невинности, и оторвалась, наконец, от Анны. А у Князевой от странной, неосознанной догадки возле шеи точно затянулась лоза ядовитого плюща.
Пальцы дрогнули, выворачиваясь в обратные стороны, когда Филатова сказала:
– Велела тебя дождаться.
Анна отчего-то не поверила. Не стала бы мама Тамару в приёмной держать только потому, что Князева по Беляево бегала, покупая продукты для Оли. Не сходится, пустила бы Филатову точно, хотя бы для того, чтоб поздороваться!..
Вдруг с лестницы, появляющейся из коридора слева, раздался звук шаркающих кроксов. Князева встрепенулась, словно на электрическом стуле сидела, и обернулась на бегом спускающуюся маму, которая, подобно курице-наседке, держала кулаки возле плеч, отводя локти в стороны.
– Приехали! Увидела их с окна на втором!.. – проговорила она громче, чем следовало говорить. Медсестра в приёмной оглянулась почти злобно, но стихла, увидев главного врача.
И Анна, пользуясь карт-бланшем на шум, подскочила на ноги, кинулась к окну так, словно от скорости её движений зависело всё в этом мире.
Она увидела два хорошо знакомых автомобиля – Линкольн Макса Карельского и обновленную прошлой зимой машину Космоса Холмогорова. Телохранитель Белова остался снаружи, куря.
Князева, чуть не рухнув на пол из-за слишком напряженных ног, подрагивающих в икрах, вцепилась в косяк и к стеклу прижалась так, чтобы посмотреть на двери роддома. Внутрь заходил сам Космос и мужчина, которого Анна не знала.
В тот же момент из глубины коридора раздалась череда шагов, периодичностью своей напоминающую автоматную дробь.
У Томы губы растянулись в мягкой улыбке. Она медленно, почти царственно поднялась с дивана.
Аня хотела к ней подойти, чтобы за локоть взяться, – ни то Филатову на ногах удержать, ни то самой сохранить равновесие – но каблуки ботинок стали единым целым с плиткой, какой был выложен пол.
Прошла декада секунд, прежде чем Князева увидела Белова, возглавляющего колонну. Он в вещах, какие даже при его связях нельзя было в России найти, прошел мимо Анны с улыбкой, какую девушка знала хорошо.
Если Саша Белый улыбается так, что клыки его видно, то настроение у него просто отменное.
– Анька!.. – позвал он, но раньше, чем закончил, к двоюродной сестре подошел, увидел тётку свою. Саня махнул ей рукой, чего Анна за мутной пеленой, вдруг застившей глаза, увидела плохо, и Берматовой радостно проорал: – У меня сын родился!!!
Князева почти рассмеялась, но вдруг увидела, как Валера подошёл к Тамаре. Медленно, почти как принц ступал к принцессе, он взял руку жены в свою и поцеловал таким жестом, что у Филатовой загорелись щеки, а вместе с ними – и глаза.
Тома приняла от него букетик георгин, когда Анна вдруг поняла, что видела всех бригадиров.
Всех, кроме своего.
Она развернулась так, что шея едва не хрустнула, и увидела в проёме приближающегося к ней Пчёлу.
Мир раскололся.
Витя держал в кулаке сразу три букета: для Ольги, ставшей вчера матерью, для Екатерины Андреевны и своей Княжны. Едва не ледяной коркой покрылись кулаки, когда машина Макса, в которой бригадиры радостно песни горланили и цветы для дам поправляли, остановилась возле Коньково.
Мужчина вышел, чувствуя, как покалывало меж ребёр ни то от радости за Белого, ни то от осознания, что его вынужденная разлука с Анной подошла к концу, секундами их друг от друга отделяя.
Шёл, как в тумане, почти полностью игнорируя указ голосистой мелкой медсестры надеть халат. Перед ним маячили спины Саши и Валеры, но Пчёла перед собой видел лишь лицо Князевой, которое помнил более чем хорошо.
Он знал, она извела себя ужасно, и оттого крепко под нос ругался. Сжимал стебли цветов так, что те чуть ли не ломались. Дышать было непросто, а ноги все быстрее его несли к приёмной, в которой Витя уже заприметил дожидавшуюся их Тамару.
А потом – пять секунд. И вот она, перед ним. Выглядела собранно, но сразу, как увидела, глаза стали стеклянными, и Анна, не помня неизменного правила всегда держать лицо, подбежала к Пчёле.
Она налетела на него, как чёртово торнадо. Аня обхватила мужчину своего так, что под ребрами сжался тугой обруч. Грудь саднило ни то от резкого столкновения, ни то от больно сокращающегося нутра; Виктор на ногах чуть устоял, попятился назад, когда Князева спрятала лицо в складках его рубашки.
Он замер меньше, чем на миг, а потом, чувствуя биение сердца Ани, вжал пальцы в её плечи, спину, прижимая к себе ближе. Хорошо знакомое тело, каждый сантиметр которого Пчёла множество раз оцеловывал, оглаживал, сжалось от объятья, и Вите вдруг душу взорвала эта несдержанность Князевой.
Она правда его ждала.
Над ухом девушки раздался выдох с запахом никотина; теплотой дыхания Пчёлкин пустил по телу один табун мурашек за другим. Анна крепче прижалась головой к ключицам мужчины своего и вдруг почувствовала, как намокли глаза в слёзах успокоения.
– Ну, что ты, Анюта, – прошелестел Пчёла, свободной от цветов рукой зарылся в собранные волосы девушки. На миг Князевой показалось, что она голоса его не узнала, хотя и не видела всего-лишь сутки.
И омерзительная петля сдавила горло в чувстве удушения, какое, к удивлению, приносило лишь облегчение.
Каменная глыба, что последние двадцать четыре часа висела над Анной не видимым, но ощутимым грузом, в крошку разбилась под её ногами. Она вздохнула почти полной грудью, когда Витя наклонился и губами оставил след на макушке возлюбленной.
– Всё же хорошо со мной. И ты в порядке у меня, девочка моя… Очень сильно напугалась?
– Не знаю, – ответила Анна совершенно искренне, но голоса своего не узнала, вот каким надломленным он оказался. Но Князева действительно не знала, была ли напугана? Относительно чего? Расстрела Дома Советов? Или пропажи его? Она только крепче обняла, хотя и думала, что у неё сил на то не хватит, и призналась: – Просто… навалилось всё.
– Я понимаю, – убедил Витя, говоря искренне.
Наверно, они все охренели знатно, когда в «Курс-Инвест» нагрянули силовики, сгрузившие их всех в Бутырку, и поняли, что сидеть в изоляторе будут вплоть до следующего утра – и то, в лучшем случае. Без связи, радио и малейшего понимая, что за стенами камер происходило.
Белый всё про Ольгу говорил, на себя сетовал, повторяя, что муж плохой, на нарах сидит, пока жена рожает. Пчёла на пару с Филом и Фариком активно от Сани эти мысли отгонял, но сам понимал, что телефон, изъятый у него каким-то сопливым ментом, пиликал от звонков Анны. И сердце рвалось, тихо по швам треща, ровнехонько под самобичевания Белого.
И прав ведь Витя оказался; вон, как Анюта переживала, аж до сих пор тряслась.
Милая Княжна…
Он ещё сильнее голову наклонил, переносицей упираясь о голову Анны в самом искреннем жесте, какой Князева могла только себе вообразить, и спросил так же тихо:
– Но сейчас же всё хорошо?
Она подумала совсем недолго. Слеза впечаталась в ткань чёрной рубашки Пчёлы, когда Князева, чувствуя, как бабочки из живота поднялись куда-то в район грудной клетки, где и без них было вплоть до боли сладкой тесно, кивнула болванчиком:
– Хорошо.
Витя улыбнулся так искренне, что Анна, если бы щёку от рубашки его оторвала, только сильнее бы расклеилась. Он изловчился, целуя приятно сухими губами в самый лоб, и поймал тогда внимательный взор Фархада, которому Космос с двумя букетами в руках объяснял что-то, активно жестикулируя и всё в сторону Пчёлы и Княжны косясь.
Князева слышала всеобщий балаган, но как-то глухо – словно в берушах ходила. Она различала радостные восклицания новоявленного отца, но не слышала толком, о чем он с Берматовой говорил.
Она перевела дыхание, вздохнула, забивая себе нос мокротой, и спросила:
– Ты маме своей звонил?
Аня руки переставила, обнимая теперь Пчёлу за плечи. Он в ответ скользнул руками по спине её, крепко держа ладони на талии, так, что Князева на носочках к нему стала тянуться.
– Звонил, когда уже подъезжали, – кинул Витя в ответ и поднял свободной рукой подбородок девушки. Чуть ли не впервые за день заглянул ей в глаза и утёр большим пальцем бегущую по скуле слезинку. – Передал Капитанову поздравления с женитьбой от мамы.
Анна хмыкнула, бубня, что у «друга Валеры» фамилия была, вообще-то, Капитонов, и почти поправила его, как Пчёла вдруг жестом безумно интимным поцеловал её в щёку. Губами коснулся ровно там, где пробежать могла стёртая слезинка, и Князеву будто током прошило от этой щемящей нежности.
Новая дорожка от ласки его едва ли не скользнула по лицу.
Лёгкая соленость отдала на кончик языка Вити, когда он шепотом ей прямо в губы сказал:
– Спасибо, Ань.
– Не за что, – так же тихо кинула она в ответ и сама не знала, откуда нашла в себе силы усмехнуться по-доброму: – Люблю ведь тебя.
– Я сильнее, – уверил Пчёла, ощущая, как от признания, ставшего почти привычным, скрутило лёгкие сильнее, чем в первый раз. Прямо как от излишне крепкого табака.
Он мазнул губами по щеке, а потом осторожно поставил девушку на ноги, протянул ей, как считал, самый красивый букет, какой только нашёл в цветочном магазине возле Новолесной улицы.
– Это тебе, Анютка-незабудка.
Она усмехнулась, но сразу же рассмеялась, когда приняла от мужчины своего букет белых пионов. Те пахли приятно, и массивными лепестками гладили пальцы, стоило Ане притянуть бутон к лицу, чтобы легкие, ещё пару часов назад нывшие от тоски, наполнить ароматом середины осени.
– Спасибо. Красивые такие…
– С тобой не сравнятся, – уверил Витя. – Я тебя очень люблю, Ань. Люблю, слышишь? – повторил Пчёла и раньше, чем Князева успела ему ответить хоть взором, хоть словом, наклонился, поцеловал. Мягко-мягко, будто она от более крепких ласк могла рассыпаться песком.
Ане показалось, что весь мир тогда завращался вокруг неё, как в центрифуге, и девушка, душа очередной всхлип в признании Вити, ответила на его поцелуи. Руку свободную положила чуть ниже ключицы, согревающимися пальцами оглаживая изгиб плеча, сама потянулась к мужчине, едва не смеясь ему в губы от щекотки русых волос, коснувшихся её лица.
Она хотела сказать опять, что любит, но Пчёла перехватил девушку свою двумя руками за талию и на ступни поставил. Пальцем свободной руки он погладил Анну по щеке, не замечая умильного, но в то же время строго взгляда Екатерины Андреевны, уже спровадившей Сашу на второй этаж, в палату к супруге и новоявленной матери его сына.
Витя заглянул в глаза Князевой, проговорил:
– Давай, пошли с нами. Ольку поздравим. А потом домой, отдохнём. Давай?
– Давай, – кивнула Анна. Услышав только слово «домой» и «отдохнем» в одном предложении, она, вероятно, даже на полное безумие бы согласилась.
Словно в награду за покладистость Витя поцеловал её в кончик носа, а потом взял за руку и двинулся к лестнице второго этажа за Филатовыми, по ступенькам шедшим тихо-тихо, подобно мышкам.
По пути через регистратуру мужчина успел всучить букет лилий матери своей возлюбленной:
– Екатерина Андреевна!.. – вместо пожеланий проговорил Пчёла, чуть качнув ей головой. Берматова успела только охнуть, принимая уже четвёртый букет от бригадиров, и напоследок обернулась на кавалера дочери, который с Анной поднимался в палату к Ольге.
Князева облокотилась о плечо Витино.
Несмотря на усталость и натянутые до дрожи нервы свои, теперь она могла горы свернуть.
Комментарий к 1993. Глава 3. Не забывайте, пожалуйста, писать комментарии и оставлять обратную связь 😌 Я буду рада как объемному отзыву, так и одному предложению❤️ При помощи стандартной формы написать комментарий ещё проще😚
====== 1993. Глава 4. ======
Комментарий к 1993. Глава 4. Ох как всё закрутится!..
октябрь 1993
В Москву пришёл октябрь. Анна месяц этот любила, если он был сухим, и терпеть не могла в моменты ливней. Правда, с девяносто первого года она толком не замечала во втором месяце осени плохой погоды – то ли дело было в удачно-теплых сезонах, что друг за другом шли чуть ли не подряд, то ли плохую погоду пережидала не под козырьками остановок, а в салоне Витиной иномарки.
Девушка перед зеркалом стояла, одеваясь на работу. Собрала волосы повыше, надела ободок, спустив пару прядок сбоку от лица, когда Пчёла вышел из душа. От него пахло излюбленным и самим Витей, и Аней гелем для душа, на широких плечах, линия которых мягко переходила в перекаты мышц рук, собрались капельки воды.
Если бы Князева не была одета в водолазку и юбку, то обязательно бы руками собрала капли, обняла бы мужчину своего. Вместо того она подошла чуть ближе и красными от помады губами мазнула по скуле Пчёлкина.
Он только прицокнул языком, посмотрел в зеркало, возле которого собиралась Анна, и стал оттирать след, напоминающий оттенком и размазанностью своей высыпание:
– Только помылся ведь!..
– Ну, не прибедняйся, – кинула ему девушка, приподняла локоть, наугад пихаясь им по ребрам. Пчёла с напускной болью скривился, застонал, будто ему сковородкой кости пересчитали, и, только когда Анна засмеялась, брызгая вишневыми духами на шею себе, Витя её чмокнул в макушку.
– Какие планы на вечер, красивая?
Она в ответ поправила пиджак на груди, чуть покрутилась перед отражением, проверяя, чтобы юбка не задралась. Потом подняла взор, чуть запрокидывая голову на сырое плечо, стараясь укладку не портить, и сказала:
– Вроде, не строила. А что, есть идеи?
– Идей пока нет, – признал Пчёлкин и Анну развернул к себе так, что прижать бы мог, одним объятьем намочить её водолазку. – Но есть желание.
Князева в неприкрытом кокетстве стрельнула глазами куда-то за спину Вити. Он заметил, как у неё в зрачках вспыхнули искорки; прямо-таки новогодняя гирлянда.
– Насчёт желания – взаимно. Давай вариантов к вечеру накинем, решим, чем займёмся, – предложила она. Витя подумал недолго, отчего-то особенно сильно слухом зацепившись за «чем-нибудь займёмся», и потом с безобидной усмешкой кивнул.
Она наклонила голову вбок, пальчиками провела по русым прядям, какие уже до середины скулы почти доходили, и сказала ему:
– Не пора тебе стричься? – и сострила: – Скоро, как Фархад, хвостики сможешь собирать.
– Зануда, – кинул ей в ответ Пчёла так, что Анна вдруг довольно рассмеялась. Смех стих, только когда Витя откинул волосы назад, снял с вешалки чёрное пальто Князевой, раскрыл перед ней куртку в самом джентльменском жесте, какой подсмотрел из исторических фильмов. – Может, сейчас и поеду.
Девушка просунула руки в рукава, чуть задумалась, когда Пчёлкин поправил плечики ей, и спросила ни то у него, ни то у себя:
– Или лучше перед днём рождения?
– Ага, чтобы бобриком ходить?
– Чего это «бобриком»? – встрепенулась Анна с улыбкой и на мужчину с зеркальной глади посмотрела, не зная, смеяться или удивляться с такого сравнения. Пчёла же дёрнул уголком губ, ехидно наклоняясь к её уху.
– Ты ещё спрашиваешь? Сама так зовешь ведь!..
– Это один раз было! – снова встрепенулась Князева, восклицая чуть ли не в возмущении: – Ну, правда, в тот раз тебя очень коротко постригли! Но потом же хороший мастер был, а…
– А я всё-равно запомнил, – подметил Пчёла.
Анна вдруг подняла на него глаза, в зрачках которых прямо-таки читалась, чуть ли не по буквам, смесь недоразумения и какой-то печали, раскаяния. Она свела брови, на мужчину взглянула и спросила голосом, упавшим и по тону, и по голосу:
– Ты почему не говорил, что тебя это обидело?
– Потому, что меня это не обидело, – фыркнул, смеясь, Пчёла и наклонился к девушке, целуя её в мочку уха. Девушку от этого щекотно-ласкового касания сразу же атаковали мурашки, и она сжалась вся перед Витей, не зная, куда себя спрятать, чтоб пальто не намочить. – А только развеселило.
– Ладно, Пчёлкин, – выдохнула Аня, чуть ли не щекой прижимаясь к лицу мужчины. – До вечера.
И освободилась из-под его груди, пролезая под плечом Витиным. Она шарф нашла на верхней полке шкафа, завязала так, чтобы грудь прикрыть, и потом только вспомнила, что забыла обувь надеть.
– Уже уходишь?
– Работа, – пожала плечами Князева, завязывая пояс, а потом присела на пуфик, зашнуровала ботильоны на толстом каблуке. Справилась с левым ботинком, приподняла голову на подошедшего к ней Пчёлкина и снова колкость отпустила:
– У меня, в отличие от некоторых, график строгий.
Витя в ответ только вернуть ей такую же хитрую усмешку и протянул руку, помогая подняться с мягкого стульчика. Девушка кинула в сумку ключи от квартиры на Остоженке, когда мужчина спросил:
– Семь-десять минут не подождешь?
– Ты со мной хотел? – поняла Анна, чуть вскинула брови.
Пчёлкин кивнул, принялся активно полотенцем растирать волосы, чтоб высохли. Только через какие-то моменты понял только, что Князева его проницательностью, к которой за три года он привыкнуть должен был, уже не в первый раз удивляла.
За очередное сокращение пара лишних литров крови ударило в виски, когда девушка с улыбкой нежной, известной ему одному, погладила Пчёлу по щеке:
– Спасибо, Вить. Я сама.
Он хотел возразить, сказать ей ждать, чтобы самому довести, но Анна, видимо, сама уже всё решила. Она руку, лежащую у него на нижней челюсти, осторожно прижала к губам, а потом так же аккуратно вернула на лицо Пчёлкина, передавая поцелуй путем «посредника», в роли которого выступала ладонь.
Отчего-то касание пальцев показалось более трепещущим, чем могло почувствоваться прикосновение губ Князевой.
– Пока, – повторила девушка и выпорхнула за дверь, почти не ощущая тяжести от пальто, сумки. Она поймала взгляд Пчёлы, какой проводил её до самых дверей лифта, и услышала его негромкое, теплое даже на слух:
– До вечера, Княжна.
Аня на самый последок рукой, на пальцах которой остался едва-едва видимый след помады, махнула и в кабину зашла.
Нажала кнопку первого этажа, видя, как Витя ей подмигнул. Поехала вниз, готовясь прийти в «Софиты» за десять минут до начала рабочего дня – именно такого срока ей хватало, чтобы подготовить чашку какао и сценарий ближайшей пьесы для главного режиссёра, у которой Анна была, как Космос любил говорить, «на побегушках».
Князева вышла на улицу, на которой было приятно свежо, и успела подумать, что день выйдет хорошим.
Князева чуть по времени просчиталась – поезд в метро ушёл с перрона ровно в тот момент, когда Анна прошла через турникет – и порог русско-немецкого театра переступила без трёх минут девять. Спина под пиджаком, пальто чуть вспотела ни то от быстрого шага, каким Анна шла к «Софитам» от Петровского парка, ни то от мыслей, что с ней могла сделать Виктория Дмитриевна Сухорукова – главный театральный режиссер – за опоздание, если бы пребывала в плохом настроении.
А последнее, к слову, было совсем не редкостью; начальница относилась к «совам», отчего по утрам от желания спать агрессией своей походила на кошку, которой на хвост наступили.
Аня прошлась через пост охраны и на ходу принялась снимать пальто. Невзрачные коридоры, по которым Князева бродила в самом начале своей карьеры в «Софитах», она теперь миновала, смело ходя по центральным лестницам и пролётам, поражающих своим убранством. Всё-таки, к моменту очередного государственного переворота Анна достигла роли далеко не последнего человека в театре, и оттого могла не прятаться в закутках от безликих бандитов, каких боялась в девяносто первом году.
Мысли, что и сейчас она их боялась то же, девушка старалась отогнать, думая о необходимости прийти в кабинет раньше Сухоруковой.
Да, боится, скрывать того не станет, но за третий год работы в театре Князева видела – и то, мимолётом – только каких-то сопливых гангстеров, которые ну никак не внушали ужаса.
Она подошла к знакомой двери, расположенной почти возле пролёта с третьего этажа. Порылась во внутреннем кармане сумки, ища ключ от кабинета, и, на ощупь исследуя содержимое, пробежалась взором по позолоченной табличке.
Главный театральный режиссер, Виктория Дмитриевна Сухорукова… Ничего такого, чего Анна не знала, она не увидела, и тогда нашла меж листов сценария пьесы ключ от кабинета. Пальцы дрожали в каком-то неописуемом страхе, что Князева не успеет заварить какао до приезда режиссера, что та вспылит неистово…
Замок поддался. Князева влетела в кабинет чуть ли не пулей.
За минуту щёлкнул, разогреваясь, чайник, открылись дверцы внизу рабочего стола, нашлась банка с какао, сценарий раскрылся на последней загнутой странице. Анна так и носилась по кабинету, непривычно сильно гремя поверхностями, даже не сняла окончательно пальто. Всё боялась, что Сухорукова зайдёт в момент, когда Князева будет «прохлаждаться», расправляя рукава пальто на вешалке.
Начинать утро со скандала никак не хотелось…
…Но время шло. Виктория Дмитриевна не объявилась ни ровно в девять часов, ни спустя три-пять минут. Анна сидела на диване возле пустующего стола, на котором стояла чашка с заваренным какао, и первое время в напряжении ждала. Потом тихо с самой себя смеялась, представляя, как смешно выглядела со стороны, пока бегала с чашками, банками и ложками, чертыхаясь себе под нос.
Когда часы показали полдесятого, Князевой уже было не до смеха. Сухорукова отличалась крайней дисциплиной, относилась к опозданиями более, чем строго, не позволяя задерживаться ни своим подчиненным, ни самой себе.
И, что самое главное, Виктория Дмитриевна даже не предупредила об опоздании…
Аня так и сидела в стенах кабинета, в котором знала каждую полочку каждого шкафчика, и никак не могла избавиться от чувства, что отсиживалась в стороне. Пережидала что-то, о чём не знала, и пыталась время убить.
Прямо как двадцать девятого сентября – сидела в приёмной роддома в Коньково и ждала, когда закончат обстреливать Дом Советов, когда Ольга родит, а Пчёлкин позвонит на телефон.
Что за дурость?..
Девушка так и вглядывалась бы, наверно, в бесконечную пустоту, в не отступившем напряжении прикидывая, что вечером с Пчёлой могли поделать. Так бы и сидела, в отстранении почесывая через ткань колготок из плотного капрона небольшое аллергическое покраснение, оставшееся после двух съеденных накануне апельсинов, если бы в какой-то миг не раздался стук по дверному косяку.
Два негромких удара чьими-то тонкими пальцами вынудили подскочить на месте, подобно пойманной за руку хулиганке. Но Анна быстро поняла – не Сухорукова.
Виктория Дмитриевна не стучалась никогда перед тем, как зайти в свой кабинет.
Тогда Князева прямо телом своим почувствовала, как вспыхнули, сгорая, нервные клетки. Откашлялась, прежде чем поправила юбку, и сказала, приведя свой вид в относительный порядок:
– Зайдите.
Сказала вполне уверенно; должность правой руки главного театрального режиссера то позволяла. Только, к сожалению Аниному, связки голосовые дрогнули, как будто кто-то их натянул, а потом дёрнул, играя на них, как на струнах древнегреческой арфы.
В горле запершило.
На пороге тяжело открывающихся дверей появилась смутно знакомая девушка, которую Князева видела иногда во «внутренних» коридорах «Софитов», куда далеко не всех пускали. Анна точно помнила, что она сидела в приёмной, исполняя примерно те же обязанности, какие выполняла сидящая в «Курс-Инвесте» Людмила, в последние полгода находящаяся с Космосом в явных контрах, и звали секретаршу, вроде бы, Настей.
