Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 48 страниц)
Князева даже на премьеры пьес, какие озвучивала, не ходила – вплоть до двадцатых чисел августа. Всё боялась, что случайно узнает её кто, что мужчина, сидящий высоко над сценой с наушником в ухе, явно поймёт, кто озвучивал голос подруги главной героини, и на Князеву косо взглянет.
Анна поняла, что была близка к паранойе, когда с Витей переживаниями поделилась, а после собственных слов захохотала безумно. Сама не верила в то, что говорила, как звучала для Пчёлкина со стороны.
Он думал сказать ей увольняться. Хватит нервы портить – ещё успеется. Потом подумал; не за чем с горяча, наверно, рубить, Аня и без того дёргается сильно. И если так сильно в «отказ» пойдёт, то только напугать её может.
Предложил, что с девушкой может пойти на премьеру «Баварского канкана». Князева с сердцем, бьющимся с тактом бомбы, согласилась.
Пошли на спектакль за день до путча. Витя восемнадцатого августа застегивал запонки на рубашке, когда Аня, ругаясь себе под нос, всё решала, какое украшение надеть. Мужчина посмотрел на неё взглядом, который девушка растолковать не смогла, и посоветовал остановиться на излюбленной серебряной подвеске.
А после постановки он вернул Князеву к себе домой и снял с неё всё, кроме той самой подвески.
Аня не знала, покраснела ли сильно, но щёки почувствовались горячими. Девушка сглотнула слюну, скопившуюся в горле; Белова вытянулась, отталкиваясь ногой от стены.
За стеклянной дверью появилась морда чёрного Линкольна Карельского.
Ольга взглянула на водителя, на Анну взгляд перевела, улыбаясь глазами:
– Езжай.
– А ты? – моргнула глазами Князева в недоумении, сбрасывая с мыслей морок и воспоминания. Белова всё так же улыбалась, когда притянула подругу к себе за прощальным объятьем, и отмахнулась:
– За мной Сашка скоро заедет.
– Может, всё-таки, поедем вместе? Вроде, по пути… – предложила Аня, не горя особым желанием садиться в одну машину с Максом – телохранителем Белова; неудобно было пользоваться временем и автомобилем Карельского, тем более в одиночестве, без компании Ольги.
Бывшая Сурикова в ответ только захохотала, сверкая чуть веселыми от шампанского глазами:
– Не кусается он, Анечка, – и чуть крепче подругу обняла так, что Князева, не зная, куда руки с подарками деть, пальцами уткнулась в плечи Беловой. – Давай, до завтра!
– До завтра, – кивнула девушка, и, осознавая, что теперь точно покраснела почти что безбожно, напоследок напомнила: – На Патриарших, к семи часам!
– Помню! – кинула ей вслед Ольга и рассмеялась снова. Анна, уже выбежавшая на ступени ателье возле Третьяковской, не услышала её смеха за стеклянной дверью.
Белова на каблучках, стук которых слышался на несколько пролётов выше, подошла к окну, помахала рукой – знак одновременного прощания с Князевой и приветствия с Максом. Карельский ей кивнул с привычной хмуростью и под взором жены своего босса легко развернулся кругом, помчался с Анной по улицам Москвы. Вероятно, на Скаковую.
Ольга чуть постояла у лестницы, помолчала в попытке вспомнить, привела ли в порядок свой костюм, какой планировала на Анино день рождение надеть. Вроде, уже даже погладила красное платье, и оно в шкафу висело – у самой стенки, чтоб не помялось случайно.
И тогда она набрала номер Саши.
Первые гудки девушка за мыслями своими не заметила, отчего встрепенулась, когда услышала с другого конца провода знакомое:
– Белов.
– Саш, вы скоро?
– Скоро, Оль, – Саша затянулся, стоя у окна. Ещё сделал это так непринужденно, словно ничем и не занимался. Бригадиры же обступили стол Белова со всех сторон, нависая над переводчиком, перечитывающим письмо, пришедшее сегодняшним утром от французов.
Переговоры с парижанами шли уж очень медленно и, по мнению Космоса, тухло. Понимал это и Буревский – какой-то там кандидат филологических наук, знавший французский так, как, наверно, сам Наполеон не знал. Оттого Иван Аристархович и зажевывал губы, дочитывая послание, подписываемое рукой мсье Делажа – видно, переживал стать гонцом, принесшим плохую весть.
Он-то точно знал, что с такими «счастливчиками» делали разгневанные короли.
Пчёла поднял на Саню взгляд. Оля, Оля… Витя помнил; Анна, за завтраком наливая мужчине своему чаю, сказала, что с Беловой собирается за платьем, в каком не видела особой необходимости.
Пчёлкин у бригадира спросил громким шёпотом, чётко проговаривая каждый слог:
– А-ня где?
Саша поджал губы в недовольстве, что за долгие месяцы не пропало нисколько, а только крепче становилось, к смеху Пчёлкина. У жены спросил:
– Тут Пчёла интересуется, Анька с тобой?
Ольга в трубке засмеялась так, что даже Витя услышал, а потом ответила что-то такое, что услышать смог только сам Саша. Белый чуть помолчал, Пчёле отрицательно качнул головой и сделал вид, что рулил автомобилем.
«С Максом»
– Белый, заканчивай трындеть, – кинул в раздражении, смежном с нервами, Космос. Махнул Белову. Саня кивнул, о какой-то бытовухе Ольку спросил по-быстрому и только потом сбросил. Напоследок сказал, что любит «заразу».
Белов затянулся снова и занёс руку над головой Холмогорова, словно ему на волосы пепел стряхивал. Кос обернулся, как что-то неладное почуял, и с возмущенным гласным звуком перехватил запястье, отбрасывая его в сторону.
– Э, Белый, болван, что ли?!
«Вот два балбеса!..»
Пчёла бы засмеялся, подначил бы Коса дать Белому по тыкве, сам себя выставляя не меньшим дураком, если бы не было кома в горле от напряженного молчания Буревского. Вместо того он автоматическую ручку взял. Принялся щёлкать ею.
Щёлк-щёлк. Пишет – не пишет. Щёлк-щёлк. Пишет – не пишет.
– Что вы, как дети маленькие? – воскликнул Валера и посмотрел на бригадиров так, как даже злая учительница не смотрит на хулиганов с задней парты. Саня криво усмехнулся, потянулся, по итогам, к пепельнице и кинул:
– Всё-всё, спокойно.
Он на Холмогорова обернулся и спросил тоном одновременно задорным и отстранённым.
– Ты чего заводишься с полтычка?
И раньше, чем Космос ответил, кривя лицо, чем сам замахнулся, Белый подбился под правый бок переводчика. Саня локоть положил на спинку своего кресла, в котором сидел, как его Пчёла называл за глаза, дядя Ваня, и спросил у переводчика, наклоняясь сильно вперёд:
– Ну, что скажете?
Выглядел, да и говорил, как демон. Только за правым плечом стоял, не за левым. Иван Аристархович поднял указательный палец, прося ещё немного помолчать, и на окончание письма взглянул поверх стёкол очков с сильно «плюсовыми» диоптриями.
У Вити от тишины не идеальной, разрушенной щелчками механизма ручки и ходом пяти пар часов, на стене и четырёх запястьях, мелко затрусило обратную сторону коленей. Он не уставал от разборок вживую, от стрелок – Пчёла на них почти отдыхал, давал волю своему ТТ-шнику. Но было бы попросту обидно за потерянное время, если бы этот Делаж под самый конец долгих, откровенно муторных переговоров, идущих с июля, решил всё-таки разобраться «по-мужски».
Аристархович по итогу просветлел и, улыбаясь толстыми щеками, развернулся в кресле на колесиках, прямо как на карусели. Он посмотрел на бригадиров внимательно, словно думал найти радости от ещё не озвученной вслух вести у них на лицах.
Потом только сказал, позволяя выдохнуть:
– Все отлично, Александр Николаевич! Мсье Делаж сообщил, что прибудет пятого сентября к восьми часам вечера в Шереметьево, и там будет дожидаться ваших людей.
Саша улыбнулся – медленно, словно смысл сказанного до него не сразу дошел. Лишь когда на Белова Космос кинулся, хватаясь на рубашку и крича от радости что-то нечленораздельное, сам в ладоши забил. Пчёла смехом выдохнул, улыбнулся, с хлопком пожимая руку Валере, который, Холмогорова перекрикивая, воскликнул:
– А я с самого начала знал, что всё выйдет!..
Пчёла почти ему припомнил, как Фил тучей по офису ходил, не зная, чего с французом этим делать, но быстро окаменел, осознавая, что что-то не сходится.
Пятое сентября? То есть, завтра. Но вечером только прилетит?
…Блять.
Витя поджал губы. Несмотря на воцарившееся вокруг него торжество самому захотелось ругнуться – грязно, громко, от души.
Он же день рождение Анино пропустит!.. Но и бригаду оставлять нельзя ни за что. Они с первого класса вместе, и за всё, что делают, отвечают тоже вместе. Нельзя бросить Саню, Коса и Фила, оставить их разбираться с этими французиками. В конце концов, именно Пчёла договорился, чтоб под Уфой составы заменили.
Но, сука, Князева…
Пчёла первым вышел из кабинета. Люда подскочила с места и, вроде, спросила дрогнувшим сопрано, чем всё кончилось. Витя не ответил. Он только достал из кармана пачку с сигаретами, огниво и, кажется, до ужаса напугал секретаршу своим молчанием.
– Виктор Павлович?.. – окликнула его у выхода Людмила. Мужчина не обернулся, всё внимание своё обращая к огоньку зажигалки. Плевать. Всё равно скоро Космос выйдет – скажет, что всё отлично, может, даже поцелует Бричкину на общих радостях.
Сам Витя, чувствуя, как неприятно жалось под местом, где рёбра сходились воедино, направился вниз покурить. Зажёг сигарету раньше, чем вышел из офиса; первый клуб дыма устремился под потолок, развеиваясь сквозняком у самого пролёта.
На Цветном бульваре, как и во всей Москве, царило бабье лето. Солнце тёплыми, почти оранжевыми лучами заливало асфальт, стены, стёкла домов, деревья. Пчёлу едва не ослепила эта звезда, которая отчего-то считалась карликом, подставил её лучам лицо.
Никотин отдал горечью на кончик языка, сразу же отдал в мозг, травя и мысли.
Пятое сентября… Вот ведь сука. Специально, что ли?
Почему, блять, не в другой день? Да ладно там день… Почему не в другое время? Пчёла бы нисколько не возмущался, если бы с утра прилетел этот круассан, сидел бы на месте ровно, если б французик прибыл днём.
Но в восемь вечера, в пятницу?.. Они в Париже, что, никак не веселятся перед выходными, что деловые встречи организовывают ближе к времени закрытия всех кафе и ресторанов?
Витя затянулся, стряхнул пепел в сторону. Ветер через пряди пролетел, распушивая волосы, огладил голую шею, отчего у Пчёлкина под рубашкой выступили мурашки.
Нехорошо получается это всё. Первый праздник, который они с Князевой вместе могли отметить, был на грани срыва. И это – не день города, не день немецкой литературы, даже не день премьеры очередной постановки в «Софитах». Пятое сентября – это день её рождения. И даже подарок, приготовленный для Ани, Пчёла хотел вечером вручить, чтобы он особо ярко ощутился и запомнился Князевой.
С утра будет не то…
С лестницы «Курс-Инвеста» раздались чьи-то шаги. Витя едва сдержался, чтобы не выкинуть сигарету за угол – себе напомнил, что давно не школьник, курящий за гаражами во время урока географии, что нечего ему бояться.
– Ты чего тут, Пчёл?
Саня спустился, на удивление, самым первым, хотя Витя и думал, что Белый до последнего будет сидеть в кабинете, куря и перечитывая письмо, в котором без переводчика смог бы понять одно только «bonjour».
– Курю, – пожал плечами Пчёла; желание посвящать Саню в его проблемы ни то, что было на нуле, оно попросту отсутствовало. Да и, к слову, на то проблемы Вити и его проблемы.
Не за чем было Белову выслушивать недовольство Вити от стечения ебливых обстоятельств.
Саня посмотрел с сомнением, вдруг напомнив взглядом этим Пчёле Князеву. Но если у Анны глаза-лазеры были, то у Белова – глаза-льдины: в лёд превратят, отчего или расколешься, или задубеешь так, что зуб на зуб не попадёт.
Витя ухом не повёл. Уже затянувшийся кровоподтёк, оставшийся с четырнадцатого августа, со дня рождения Филатова, под обмякшей корочкой прострелил так, что неимоверно захотелось скулу снова расчесать. В кровь.
Белый отчего-то лезть не стал. Лишь достал сигарету, к Вите подошёл.
– Огоньком поделишься?
Вместо ответа Пчёла протянул «СаМца», за ладонью прикрыл кончики сигарет, чтобы их ветер не задул. Белый чуть помолчал. Когда табак на кончике вспыхнул, кивнул, затянулся.
– Анька как?
– Потихоньку, – кивнул Пчёла и такой холодный взор встретил на себе, что на миг язык, горький от никотина, прилип к нёбу. От затянутой раны по всему телу отдалось волной липкого жара.
Настороженность Саши к их отношениям сначала Вите была понятна; он догадывался, как неспокойно Белому за двоюродную сестру было, и потому смиренно выдерживал взгляды его недоверчивые. Потом Пчёлу недовольство Саши смешило.
А теперь оно раздражало. Бесило так, что у Вити каждый раз кровь не то, что нагревалась – она от высокой температуры белком сворачивалась, выпаривалась жидкостью до состояния вязкой лимфы и кожу изнутри тлеть вынуждала, сжигая в пепел.
Потому что его, равно как и Анну, невероятно выводило из себя чужое чрезмерное любопытство к их жизни, которая и должна была касаться только их.
И почему этого не понимал никто?..
– Что будешь завтра делать?
– Работать, – снова пожал плечами Пчёлкин. Слово дал, что с самим собой в русскую рулетку сыграет, если попытается Белому пожаловаться на французского мафиозника – или как там этот Делаж себя позиционировал – и его решение прилететь в столицу новой России ближе к закату.
– Это-то понятно, – махнул рукой, затягиваясь, Саша. Он выдохнул дым кольцом; оно почти сразу в воздухе от ветра растворилось тонким облаком: – На Анино день рождение какие планы?
Витя дёрнул щекой и принялся на ходу сочинять, разрабатывая параллельно новый план на завтрашний день:
– Утром-днём заеду, поздравлю. Подарю цветы, подарок свой, – он затянулся и не сдержался, вслух хмыкнув: – Надеюсь, примет.
– Что, может не принять? – усмехнулся Белый.
«Может. Только я тебе того не скажу – ещё Ольке проговоришься»
Бригадир лица старался не менять, чтоб Саня на лице не прочёл ответа. И даже взгляд глаз-льдин вынес – не раскололся, не задубел. Только стряхнул пепел и на сигарету посмотрел, словно думал, сколько ещё затяжек из неё ещё мог выкурить.
Хотелось вернуться в «Курс-Инвест». За ключами от авто, за снятым от духоты пиджаком, и потом в машину прыгнуть, покатить по Пушкина с открытыми нараспашку окнами.
– Что хоть хочешь подарить? – спросил Белов, старательно пытаясь из Вити хоть слово вытянуть. Хуже, чем клещами – ржавыми, скрипящими клещами.
«Блять, Пчёла, язык как помело. Молчи уж, балабол, сам же себя в угол загоняешь!»
Посмотрел на небо – облака шли худыми редкими полосами. Подумал, что было бы очень кстати, если б Сане позвонила, поторапливая, Ольга.
Или, наоборот, чтоб на Витину трубку поступил вызов от Ани, которой Пчёлкин бы позарез понадобился именно сейчас.
Он бы тогда поехал бы быстрее, чем с мигалками.
– Так тебе всё и расскажи, – выдавил из себя усмешку бригадир и, выбрасывая сигарету, из какой мог ещё две-три затяжки выкурить, протянул другу ладонь: – Завтра-послезавтра и узнаешь.
Саня чуть повременил, думая о вещах, который Пчёла понимал отлично – хоть руку на отсечение отдал бы. Белов вернул ему усмешку, поняв явный намёк, и зажал между челюстями сигарету.
– Ну, ты и интриган, Пчёлкин, – отпятил губу в одобрении Саша, и Пчёла, разведя в жесте, характерном только ему одному, направился к крыльцу.
– Чего-то не отнять, Белый!
– Завтра в шесть, – напомнил ему Саня и, затягиваясь, сел в автомобиль с трёхконечной звездой на капоте. Пчёлкин кивнул спокойно, понимая, что лишился ещё нескольких часов завтрашнего дня, и Белого проводил с улыбкой.
Лишь когда «мерс» скрылся за аркой, выезжая на развязку бульвара с Третьим Транспортным, Витя помрачнел, сплюнул горькую от скуренного табака слюну на землю и тихо ругнулся на ироничную суку-судьбу.
Комментарий к 1991. Глава 19. На данный момент работа является «Горячей», что позволяет читателям по прочтении оценить главу при помощи стандартной формы 🥰 Буду рада узнать ваше мнение о главе❣️
Не забывайте оставлять комментарии ❤️ Это очень влияет на настрой и помогает писать дальше – больше😌
====== 1991. Глава 20. ======
Комментарий к 1991. Глава 20. Нет слов. Приятного прочтения.
Они тянули жребий, решая, кто поедет встречать Амори Делажа и его делегацию в Шереметьево. Проиграл – или выиграл, Пчёла так и не понял – Космос.
В шесть часов, тридцать семь минут Холмогоров закурил, набирая Макса. Кос вслушивался в гудки, в перерывах между затягами тайком поглядывая на Людку – Бричкина сидела за своим извечным постом и тихо попивала чай с конфеткой. И пока между ними летали искорки, пока решались серьёзные вопросы «конвоя», Саня стоял возле зеркала, висящим в его кабинете, и уже в который раз поправлял воротник рубашки, словно не знал, как ему лучше – с рукавами прямыми или закатанными.
Пчёлкин сидел, молча, по многу раз сгибая какую-то ненужную бумажку. Посмотрел – линии сгиба стёрли за собой слова, но ещё можно было прочитать адрес хорошего цветочного, которое ему Фил рекомендовал.
Утром Витя отправил Анюте, имениннице своей, букет цветов, над которым рассуждал долго. Хотел розы, но подумал, что слишком банально. Стоявший за кассой флорист со слишком уж сладкой – да чего уж там «сладкой», откровенно пидорской – для мужчины внешностью предложил Пчёле взять цветы, похожие на смесь роз и пионов, но по названию не похожие ни на те, ни на другие.
Вроде, ранункулюсы, или всё-таки просто ранункулы?.. Мысленно Пчёлкин махнул рукой – так и не запомнил.
Он отправил девушке букет с запиской, и… всё. Увидеться с Князевой в первой половине дня не вышло; Анна сама потом при звонке ему сказала, что спала до одиннадцатого часа, поздней ночью заснув за «Графом Монте-Кристо», до которого, наконец, у неё руки дошли, а днём к девушке мама с тётей Таней заходили.
Дарить свой подарок при тёте Кате и матери Белова Витя явно не собирался. Потому и сидел теперь в конторе, злясь чуть ли не на весь мир, который к нему в тот день повернулся не столько спиной, сколько задницей.
Нихера не получалось. Всё – из рук вон… И именно в день её, блять, рождения.
Из приёмной донёсся бас Космоса, который дозвонился, наконец, до Макса. Холмогоров ему сказал про «конвой», быстро отключился. Пчёла рукой дёрнул, взглянул на время на золотом циферблате. Шесть тридцать девять.
Время вообще замерло.
Он откинул голову на спинку дивана. Вентилятор обдул шею, сырую у самого затылка. Отчего-то Витя представил, что ждало его эдак в… десять часов сегодняшнего вечера.
Ждал его VIP-зал ночного клуба у Ильинского сквера. Ждали переговоры с Делажем, который, вероятно, где-то над Мюнхеном летел тогда, и разгребание последствий раскрывшейся аферы блядского Лапшина.
А ещё Пчёлу ждала Анна, послушно вернувшая до полуночи к себе после празднования с Ольгой, ожидавшая его звонка, появления. Анна, ближе к шестому сентября принявшая за правду совсем дурную, неправильную мысль, что Пчёла забыл про своё обещание её вечер украсть.
«Блять, ну, нет же…»
Он почти в голос рыкнул, дёрнул с запястья часы, будто во всем они были виноваты.
Глупость какая-то; не забыл ничего, помнит всё, да так, что сам себе места найти не может в конторе, из которой редко хотел так сильно уйти, как тогда.
Витя зубы скалил. Всё повторял, что нет среди них двоих виноватых во всем этом дерьме. Он не виноват, что на переговорах присутствовать должен. Анна не виновата, что пятого сентября родилась.
Но всё равно обидно. В груди будто пусто, но оттого и больно.
Саша в очередной раз распустил рукава рубашки, на себя взглянул. Пчёла вдруг подметил, что Белый так перед зеркалом не крутился даже за несколько часов до церемонии бракосочетания. Отчего только нервничал так?
Переговоры, конечно, значимые – ведь, всё-таки, это первое появление на «международной арене», но и явно не на рубашку Беловскую будет смотреть Амори Делаж.
Пчёла достал из внутреннего кармана пачку сигарет, едва ли не наткнувшись пальцами на припрятанную бархатистую коробочку. Он потряс блоком; ни звука. Да и картонка слишком лёгкая.
Дьявол. Ещё и сигареты кончились.
– Сань, дай «СаМца».
– Кончились у меня, – Белов поправил галстук, узлы которого умел вязать лучше Ольки. – «Winston» сегодня взял. Будешь?
Витя подумал недолго и по итогу скривился – он те сиги считал слишком слабыми в сравнении со своими любимыми. Пчёле бы потребовалось две или даже три сигареты скурить, чтобы заглушить тягу к никотину на некоторое время.
И Космос ещё, аристократ хренов, «Malboro» курил.
Мужчина запрокинул голову, рассматривая потолок в поисках каких-либо трещин или неровностей. Саня снова закатал рукава. Минутная стрелка часов сделала всего-лишь один оборот.
Пчёла отчаянно рисковал к концу сегодняшнего вечера себя извести.
Он старался думать о чём-нибудь незначительном – что-то типа матчей чемпионата Советского Союза по футболу, который, вероятно, уже в этом году переименуется в «чемпионат России». Витя куда больше хоккей любил, – спасибо отцу – но вспомнил весть по радио. Корнеев из ЦСКА-шников, вроде, лучшим бомбадриром стал…
Чего-чего, но армейцы золото чуть ли не зубами выгрызали – Пчёла был вынужден это признать, даже если учесть то, как сильно клуб армии не любил; только вот в июле Ерёмина похоронили, а продолжают играть, да ещё как, «Спартаку» такие мячи загоняют!.. Кос, когда смотрит, орёт дурниной.
Витя почти смог отвлечься, вспоминая, какие лютые пробки были у манежа ЦСКА в день публичного прощания с разбившимся вратарём, как вдруг услышал вверх по лестнице чей-то топот и крики вздрогнувшей, подскочившей Люды Бричкиной.
Пчёла выдёрнул из-за пояса пистолет ровно в тот миг, как в приёмную, где в похожей стойке выпрямился Космос, влетел Валера.
Филатов дышал часто – бежал, как угорелый. Но сразу, как «прибёг», куда так спешил, на друзей посмотрел, словно забыл, для чего нёсся, сломя башку. Пчёла вышел в приёмную; неприятно деревенели ноги, отказываясь гнуться – да если бы гнуться, держали уже плохо…
Белый, который всё волнение за бесконечным поправлением мнущихся рукавов прятал, обогнул Пчёлу и к Валере, оглядывающему по сторонам в непонимании собственной спешки, подошёл.
Саша взял друга за плечи, когда Витя с Косом переглянулся в настороженном внимании, нутро пробирающим до атрофии лёгких, и спросил:
– Чего такое, Фил?
От вопроса, прозвучавшего почти обходительно в реалиях их дела, Валера собрался, будто ему хорошую оплеуху дали. Он взглянул на братьев. Отчего-то у Вити желудок прилип к позвоночнику.
– Аристарховича… того. Подкараулили. И, по всей видимости, наглухо.
Людмила, поднявшаяся на ноги, прижала руки к лицу и ахнула, едва ли не теряя равновесие. И Пчёла её реакцию совершенно разделял. Ему будто калёные иглы вонзили в виски́, глаза и солнечное сплетение, когда Космос очень кратко, но резко высказался, ударив кулаком по стойке секретарши:
– Суки!!!
«Не то, что суки…» – не согласился мыслями, снующими туда-сюда разворошенными мышами, Пчёлкин. «Гандоны, Кос. Конкретные пидорасы»
В поднявшемся шуме, слышимого с соседних кабинетов, где бегали, кудахча, бухгалтерские девки, Белый оглянулся на сторонам – словно оценивал формат грядущего бардака. А потом, сам контроля больно не держа, за Валеру схватился и заговорил часто, спрашивая:
– Чего ты мелишь, Фил? Какой «наглухо»?! Какой «подкараулили»?
– Да «какой-какой», заладил, – огрызнулся Фил, скидывая с себя руки бригадира. Почти натурально рявкнул – но не в злобе, а раздражении, в тот миг более, чем ясном: – Будто не знаешь, как у нас дела могут делаться!..
– Фила, если ты, блять, шутишь, то лучше сейчас скажи.
Саня даже не пытался быть веселым. Он улыбался странно, как контуженный взрывом, и этим конкретно злил. Валера, прошедший к кулеру, обернулся так, что осталось загадкой, как у него плечо из сустава не вылетело.
– А чё, Белый, не смешно тебе?
На скулах Коса – резких, прямых, как отвесные скалы – появились желваки. Людка за стойкой беззвучно тряслась, едва не сползая под стол, и одной дрожью своей бесила – грёбанный лист на ветру.
Пчёле потребовалась сигарета – хоть «Malboro», хоть сраный «Беломорканал», который впервые у деда покойного стащил. В тот миг – всё равно.
На следующем вопросе Саня перестал несерьезную лыбу давить. Спросил так, что бухгалтерши за соседней стенкой притихли мышками, а в приёмной стало на пять-семь градусов холоднее:
– Откуда информация?
– Кабан позвонил, сказал сам.
Валера налил холодной воды себе в бумажный стаканчик, осушил сразу весь – даже водку так не пил – и только тогда продолжил:
– Он Буревского должен был на переговоры привести, но рано приехал. Поднялся в квартиру, авось Аристархович готов мог быть уже. А его нет. Только сына встретил. Сказал, что батя спустился за сигаретами, но уже минут сорок не возвращается. Кабан…
У Фила снова в горле стало сухо, и он развернулся обратно, заново воды налил себе. Саня же на диван сел, уже всё в единую картину сложив. Космос ещё сильнее ощетинился, выдыхая зверем, и снова кулаком ударил по столешнице.
– Блять!..
Людка на месте подпрыгнула, как на кочке, опять, утёрла в тишине, кончающейся за порогом приёмной, слёзы. Любимый бригадир Бричкиной сам к Белому сел. Кинул на столик пистолет свой – он чуть не проехался по поверхности, падая.
Пчёла поклясться мог, что у него под рубашкой щёлкнул, начиная свой отсчёт, пояс смертника.
Ёбаный рот, ну, что за день…
Фил ещё воды выпил и закончил мысль, и без того всем ясную:
– Кабан по окрестностям поехал. Сам сказал людям проверять поступающие в больницу и ментовку звонки. И нашёлся наш переводчик в Кунцево. Кровищи потерял… Тьма.
Белый на Валеру посмотрел так, словно до последнего надеялся, что Фил шутил, что решил обстановку разрядить так, но спрашивать повторно о том не стал. Филатов только к стене облокотился и глаза прикрыл.
У Сани на шее затянулся ублюдский узел удавки, душащий нещадно, не идущий ни в какое сравнение с галстуком тёмно-красным.
Внутренний голос подсказал – не шепотом, а гулом медного набата – Сане, что им всем огромный пиздец светит, если они не придумают чего-то. И Белов на выдохе за голову схватился. Запястьями упёрся в череп, себя по вискам забил, приговаривая под нос: «Думай, думай, Белов, думай!».
– Аристархович… прям конкретно все? – спросил Кос о вещи, которая, вероятно, была риторической. – Или в реанимации?
– Не знаю, – раздраженно повёл головой Фил, словно сам был в состоянии, похожим на самочувствие их переводчика. – Знаю только, что в его экстренно в пятьдесят первую больничку увезли. А что уж с ним делают… без понятия.
Пчёла дослушал Валеру. Особенно вдруг ему стало горько – хотя казалось, больше просто уже некуда – за дядю Ваню, который ещё вчера, да что там «вчера», сегодня днём, не думал даже, что получит по башке удар дубинкой, раскладывающий черепушку наголо. Хороший мужик был, смышлёный.
Витя провел рукой по голове, снимая с себя невидимый головной убор, и перекрестился рукой, в которой зажимал пистолет.
– Кабан не сказал, кто? – спросил Белый, взгляда не подняв. Валера вдруг усмехнулся, хотя и знал, что смеяться мало кто будет.
Он стул, стоящий у стены, развернул. Сел, локти положил на спинку.
– Вероятнее всего, люди Лапшина.
Теперь не сдержался Пчёла. Под лёгкими хлопнуло что-то, когда он ладонью по стойке ударил. Руку, пальцы прострелило онемением; Люда, плачущая тихо, взвыла ни то от испуга, ни то от услышанной новости – будто с Бричкиной спросил бы кто за этот финт Артура.
А Вите захотелось резко пострелять. В идеале – прямо в говнюка Лапшина.
– Я его убью, – заверил вдруг Космос и пистолет взял, думая прямо сейчас ствол расчехлять. Холмогоров в звенящей от громкого заявления тишине проверил в магазине наличие патронов, поправил за спиной кобуру.
Только после того спрятал ствол и, не поднимая взгляда на бригадиров, оправдание, в котором не нуждался никто, сказал:
– Он мне надоел. Сколько ещё эта тварь палки в колёса вставлять будет?
Саша ничего не сказал – молчанием своим добро дал. Легко, не задумываясь; мысли о срывающихся переговорах тогда волновали сильнее жизни сраного Лапшина. И если бы Холмогорову за французом в ближайшие двадцать минут не надо было ехать, то Космос, вероятно, прямо бы тогда с места своего встал и поехал по всей Москве колесить в поисках Артурчика.
Витя бы с огромным удовольствием компанию ему бы составил.
– Делать что будем, Сань? – спросил Валера, чуть покачавшись на стуле, скрипящим ножками.
Белый опять промолчал; показаться могло, что он не знал. Но не так; Саня не сталкивался с вещами, из которых не мог найти выход – по крайней мере, до того момента.
Срывать свой «рекорд» Белов точно не собирался.
Потому и думал, сильно, старательно, много, как, наверно, никогда до того. В голове прокручивал всевозможные – даже самые сюрреалистичные – варианты, идеи, какие его и бригаду могли спасти.
Вите лёгкие скрутило усилившимся желанием закурить, и тогда он кинул, снимая-ставя пистолет с предохранителя и обратно:
– Видимо, знак, – и, поймав взгляд Коса, пояснил и без того ясное: – Будем решать вопрос так, как решаем обычно – не словами. Делом.
– Стрелять планируешь?
– А что, другие варианты есть? – спросил Пчёла, раскинув в стороны руки с огнестрелом. Он пожал плечами, когда никто ему не ответил, и продолжил, только сильнее уверивая в свою идею:
– О чём мы с этим хером французском договоримся без переводчика? Аристархович же предупредил, что Делаж без своего помощника прилетит, как его там – Божю, Бюжо?.. Хер знает.
Холмогоров дёрнул скулистой щекой и с Валерой переглянулся, глазами спрашивая, что он думал. Фил в ответ на Саню покосился, словно на него ссылался. А Белов всё так же смотрел в пустоту куда-то, гоняя в голове мыслишки, какие не озвучивал – пока.
Молчание звучало почти единогласным согласием. Витя тогда совсем распалился:
– Будто в первый раз, ну, правда!.. – почти фыркнул, думая сбить колебание с бригады. – Учить вас, что ли, надо? Пистолет к виску – и сразу поймёт, чего хотим, без перевода обойдётся. И металл ему уже не нужен будет, вот увидите!..
– Ты такой интересный, Пчёла, – хмыкнул, наконец, Белый и с места поднялся. Взгляд у него был всё так же мутен, – видно, ото льда в глазах, туман дающий контрастом своим – но говорил Саня уверенно:
– Ты думаешь, что Делаж такой простой и наивный, что без ружья прилетит? – усмехнулся Саша и щёлкнул зареванной Люде, которая лишнего вздоха сделать боялась: – Кофе сделай.
Та антилопой кинулась на кухню, но так же старательно грела уши в соседней комнатке, когда Белый, спровадив девчонку, сказал ни то Пчёле, ни то всей бригаде своей:
– Ну, пригрозишь ты ему, допустим. А дальше что? Думаешь, он в ответ не пальнёт?
– Резонно, – хмыкнул Космос, но на Белого посмотрел с ещё бо́льшим сомнением, чем на Витю. Дёрнул щекой.
– Но, Сань, он прав. Никто по-французски тут не «андерстенд». Чего говорить-то будем?
