Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц)
И без того дрожащие колени едва ли не выгнулись в обратную сторону.
Белов отрезал, как скальпелем:
– Лучше в контору заедь. Там Филу помощь нужна.
– Саня… – начал только Пчёла. Князева по тону поняла, что ещё две-три фразы, произнесенных с такой интонацией и взглядом – и, вероятно, не избежать ссоры серьёзной. А ей явно не хотелось становиться яблоком раздора для мужчин, каждого из которых любила одинаково, но любовью совершенно разной.
Аня на себя Витю потянула, останавливая парня. А потом прервала, тормозя и самого Белого:
– Подожди в машине, Саш. Я сейчас спущусь.
Белов почти отказал. Почти сказал Анне кончать базар, одеваться, в злобе, в которую перетекло шкалящее с самого утра напряжение; ему никто никогда не указывал – Белый не мог представить, чтоб кто-то условия для него ставил. Тем более вообразить не мог, чтобы этим «кем-то» оказалась его двоюродная сестра, для которой иногда было сложно сказать «нет».
И это Анино «подожди в машине» взбесило. Вплоть до рези в гландах.
Саша на Князеву взглянул, словно ослышался, но, наткнувшись на два одинаково тяжелых взора, решил, всё-таки, действительно уйти. Хотя бы для того, чтобы выпустить пар, затянуться сигареткой у подъезда Пчёлы и какие-то минуты подумать, что Анне говорить будет.
Как не взорваться, пока домой её отвозить будет.
– У тебя пять минут.
– Десять, – воспротивился Пчёлкин. У Князевой на миг рухнуло сердце.
Саня, в последний раз на парочку сверху-вниз посмотрев, поджал зубы чуть ли не до тупой боли в молярах и кинул сквозь сжатые челюсти:
– Семь.
Анна не помнила, когда так быстро собиралась. Наверно, в последний раз так торопилась, когда проспала пару философии, преподаваемую самим заведующим кафедры. Она наспех догладила платье своё и, пока ткань от утюга остывала, в спальне Витиной надевала бюстгальтер, расчесывала сырые волосы, зубчиками в спешке едва ли не вырывая пряди. Самого Пчёлу, одевающегося в свежую рубашку, чуть с ног не сбила, когда в нижнем белье кинулась к зеркалу и на шею брызнула духами из почти опустевшего флакона.
Князева застегивала молнию, спрятавшуюся сбоку, и так боялась задержаться хоть на секунду, словно думала, что Саша с пистолетом наперевес её встретит в случае опоздания.
Она, выдыхая через рот, как после хорошей кардио-тренировки, надела каблуки и приняла от Вити свои документы. И тогда, оказавшись вдруг зажатой между табуреткой, на которой обувалась, и телом мужчины, перевела, наконец дыхание так, что сердце кольнуло.
Дьявол, как не хотелось уходить!..
Аня на Пчёлу посмотрела снизу-вверх. Замерла от тепла ладони на своей щеке, что гладила трепетно, и встретилась взором со взглядом Вити, в котором грусть читалась, но печаль была какой-то… тёплой, что ли?
Руки дрогнули, сжимая потрепавшийся край папки до хруста.
– Пошли, – негромко сказал Витя и, захватив ключи с небольшой подставочки, на которой привычно хранил пару-тройку монет, сейчас не представляющих никакой ценности, кроме исторической, старую зажигалку с кончившимся газом и фантик от сосательной конфеты, направился к двери.
– Ты в контору собрался?
– Тебя до машины провожу. Потом вернусь, – ответил мужчина и, щёлкнув дверным механизмом, повёл Аню к лифту. Ладонь положил на поясницу Князевой.
Когда створки кабины открылись перед ними, и девушка нажала на кнопку первого этажа, Пчёлкин опёрся о стену, исклеенную объявлениями, на выдохе признался:
– Хочу тебя сам довезти.
– Не получится. Ты сам видишь, – повела плечом Анна в каком-то раздражении, непонятном даже ей самой; так ощущалась нежеланная, слишком ранняя разлука. Она на Витю взглянула, который в грязном свете жёлтых ламп казался уставшим, и произнесла, будто жалуясь – нехарактерно для самой собой:
– Саша вон какой злой.
– Он за тебя переживает просто, – махнул рукой Пчёла, говоря с улыбкой. Князева, если лицом к нему стояла, по уголкам губ, приподнятых в натяге, явно бы поняла, что Витя не пытался Сашу оправдать. Он сам невероятно злился на Белова за его излишнюю внимательность, интерес к Князевой.
Аня, следя за панелью, показывающей смену этажей, усмехнулась злобно и кинула:
– Нет повода беспокоиться, – а потом в глаза Вите посмотрела и совсем по-другому сказала: – Я же с тобой.
Кабина чуть шатнулась между восьмым и седьмым этажом на кривоватом тросе. У них синхронно что-то дёрнулось в районе левого предсердия. Такое простое признание разом в голову дало, пьяня сильнее коньяка.
Витя вздохнул; воздуха в лифте оказалось мало.
Захотелось неимоверно Анну в стену вжать.
– Дьявол, – шепнул, сдаваясь, и, не нажимая на кнопку с красным «STOP», поцеловал Князеву. Она от неожиданности сцепила крепко губы и глаза шире раскрыла, но свободной рукой за шею всё-равно обняла.
Прямо в поцелуй, больше напоминающий случайное твёрдое прикосновение губ, прошипела:
– Витя, нас Белый убьёт, если мы не спус-стимся!..
– Так мы же спускаемся, – кинул Витя и руками обнял за талию жестом уверенным, смятым лишь из-за тесноты кабины. Аня рассмеялась вдруг тихо, почувствовав, как её вверх потянули ласковые ладони, привстала на носочки. Она расслабила, наконец, губы, когда рукой с папкой документов между пальцами прижалась к щеке Пчёлкина.
Внутренние органы потряхивало ни то от поцелуя, привычного и нового одновременно, ни то от кабины лифта, спускающейся по железному тросу.
«И не поспоришь ведь – спускаемся…»
Князева глубоко вздохнула, когда Пчёла прижал её так, что изогнулась. Губы растянулись в улыбку широкую, и Анна обрадовалась вдруг, что забыла в сумку положить помаду, что не накрасилась, ведь иначе бы щёки и себе, и Вите испачкала.
И Саша бы, вероятно, взорвался сильнее Чернобыльской электростанции, когда увидел бы помаду, размазанную по бесстыдным лицам сестры и друга детства.
Лёгкий поцелуй, отличный от множества других, теснил рёбра эмоциями, от которых можно было улететь куда-нибудь в облака. Анна услышала, как ругнулся тихо Пчёла, и, усмехаясь в ответ, в ласке скользнула языком по нижней губе мужчины, сама приподняла колено, им притираясь к внутренней стороне его бедра.
– Чертовка, – шепнул в напускной злобе Витя. Он дыхание перевёл так, что Князевой стало жарко в кабине на четверых человек максимум, и ладони опустил, кладя их на ягодицы девушки.
Анна поклясться могла, что на бёдрах остались следы рук Пчёлкина, какие никто, даже она сама, не увидел бы, но какие чувствовать будет ещё несколько десятков минут.
Девушка скользнула от затылка мужчины к его шее, погладила и поняла, что могла бы пару-тройку верхних пуговиц расстегнуть. Но лифт остановился, вместе со своим движением останавливая и желание сжать в кулаках только что поглаженный воротник.
Они отошли друг от друга, отскакивая магнитами с одинаковыми зарядами, к разным стенам кабины ровно в тот миг, когда створки открылись. На них во все глаза, увеличенными диоптриями очков, уставилась какая-то старушка.
Ане вдруг захотелось смеяться, но она лишь поджала мокрые от поцелуя губы и поправила волосы ладонью.
Пчёлкин откашлялся коротко и, оглянувшись, взял девушку под локоть. Вывел из кабины, по окружности обошёл бабушку с авоськой, заполненной приправами, зеленью и фруктами, и даже не обернулся, когда соседка с нижнего этажа выразительно покачала головой. Князева же содрогалась беззвучно, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться во весь голос, чтобы смех собственный не отразился от стен подъезда, не добрался до верхних этажей.
Отчего-то она чувствовала себя школьницей, застуканной учителем на дискотеке со старшеклассником, который вечно ходил с синяками на лице, с сигареткой за ухом и славился плохой репутацией.
Хотя, так, наверно, в какой-то степени и было.
Витя остановился у стены, смежной с наружной, когда створки лифта за Галиной Дмитриевной из шестьдесят первой квартиры закрылись. Он увёл Аню в тень подъезда, чтобы их Белый не увидел случайно, и к себе потянул, позволяя девушке себя к стене прижать.
Из полумрака парадной на Князеву посмотрели полные азарта глаза, по цвету напоминающие ещё нераспустившиеся васильки.
– Анюта, у нас с тобой есть ещё… – он запричитал себе что-то под нос, пока рассматривал циферблат золотых часов, восседающих на запястье. Потом девушку взял за пальчики. – Ещё минута.
– Оперативно, – хмыкнула Аня, выглянула на пространство перед подъездом.
Лавочка была пуста, а парковка, на которой, вероятно, и ждал их Белов, из-за угла не просматривалась.
Пчёлкин её к себе притянул, снова коротко поцеловал, словно у него потребность ужасная была до Ани, и, когда девушка засмеялась, думая в шутку пристыдить, назвать его совсем бессовестным, отстранился:
– Позвони, как сможешь.
– Ты ко скольки освободишься? – спросила Князева. Она взяла в руки свои руки Витины. Ему захотелось вдруг каждый палец ей поцеловать, огладить.
– Для тебя время найду. Звони. Не отвлечёшь.
– Я не про это, – сказала девушка, отведя глаза в сторону. Дрогнул коротко голос, когда поняла, что, на самом деле, именно про «это» говорила. – Я про то… Увидимся сегодня?
– Разумеется, – Пчёла кивнул. За плечи обнял так, что его рука почти идеально легла на спину Князевой, и сказал потом, к ней чуть наклонившись: – Говорю только – позвони. Решим, что делать вечером будем.
– Позвоню, – кивнула Аня и посмотрела в сторону залитой утренним, но уже крайне жарким светом улицы Остоженка. – Пошли. Мало ли, вдруг у Саши часы на минуту спешат?
Комментарий к 1991. Глава 17. Автор закрыл сессию, чему очень рад! Невозможное оказалось реальным. Чувствую себя суперменом 🤪
На данный момент работа является «Горячей», что позволяет читателям по прочтении оценить главу при помощи стандартной формы🥰 Я буду очень рада вашим комментариям и объективной критике❣️
====== 1991. Глава 18. ======
Сразу, как Пчёла усадил девушку в машину Белова, напоследок ухитрившись забрать у неё ещё один поцелуй, как у Саши сигарету одолжил и в подъезд ушёл, куря, Анне стало не по себе. Салон «мерседеса» показался клеткой – дорогой, обитой чёрной кожей и пахнущей табаком клеткой.
Только за Белым закрылась дверь автомобиля, который он завёл сразу и направил по Остоженке, тишина ударила по ушам так, что захотелось схватиться за голову.
Она с детства не любила Сашу молчаливым. У Белова, по всей видимости, с рождения такое… качество было – когда он ничего не говорил, то взгляд становился тяжелее самого тугоплавкого металла, и воздух едва не искрил. Анна сразу чувствовать себя виноватой начинала, когда двоюродный брат в «молчанку» играл, отчего возникало желание вернуть прежнего, веселого Сашку одним извинением.
В детстве она часто кидала это несчастное «прости». Хотя, будучи маленькой, и не понимала сути слова, которое должна была произносить, лишь когда действительно считала себя виноватой. А не просто так, лишь бы тишину чем-то заполнить.
Князева прикусила язык в последний момент, останавливая привычный ход механизма извинения. Просить прощения было не за что – она ничего плохого Белову не сказала, не обидела его никак, Ольгу ни коем образом не оскорбляла, так что… Не стоило оно того. По крайней мере, сейчас.
В голове мелькнула на секунду мысль, что, если и надо было кому извиняться, то только Саше – хотя бы за то, что так напугал её и, вероятно, некоторых соседей Витиных, тем, как ломился внутрь, что такой момент у неё и Пчёлы украл.
«И для чего? Чтобы ехать в молчании, меня этой тишиной наказывать?»
Анна метнула взгляд в зеркало заднего вида. Саша смотрел на дорогу, следя, чтоб к ним сзади никакая «Волга» не подтёрлась. Князевой будто не замечал; только на поверхности зеркала от взора, напоминающего в тот миг кусачие льды, изморозью показались рисунки, каких жарким июльским утром быть не должно было.
Аня снова подумала сказать что-то, чтобы совсем тихо не ехать, – от Остоженки до Скаковой было не меньше двадцати минут ехать, она это уже успела запомнить, – но снова затихла. Все слова, какими разговор могла начать, казались какими-то дурацкими.
Слишком глупыми – для любого человека, а для Ани Князевой и подавно.
Девушка отвернулась к окну, разглядывая достопримечательности, по стилю совсем не похожие на красоты Риги с её романской архитектурой и шедеврами в стиле барокко.
В боковом зеркале сверкнули купола храма Христа Спасителя, когда Сашин «мерс» завернул на Гоголевский бульвар. В «молчанке» выиграла Аня – Белов заговорил первее:
– Глупо вышло, – и усмехнулся так, что Анна на заднем сидении едва сдержалась, чтоб не встрепенуться в сильном возмущении. Саша положил запястье на руль, ведя машину небрежно, сказал, будто жаловался – только не ясно, кому и на кого:
– Сам набегался по Москве, так ещё и тётку на уши поставил, а ты… вон где была.
– Стоило, вероятно, сначала Вите позвонить, – едва ли не фыркнула Князева, не зная, стоило ей в недовольстве откинуться на спинку кресла или, напротив, подобраться ближе к сидению Белова. – А потом уже к маме ехать.
– Ну, ты, умница, сказала! – с идентичной интонацией фыркнул в ответ Белый. Он через плечо своё посмотрел, на Анну косясь так, что у Князевой лёгкие едва не сбились в комок под рёбрами.
– Стоило, вероятно, на звонки отвечать. Чтобы потом не злиться, что я к матери твоей поехал, не зная, где тебя черти носят!
И тогда Аня поняла. Осознание метнулось ощутимым не бумерангом, как следует огрев девушку по затылку. Она посмотрела на Сашу, обернувшегося к дороге, по которой ехал чуть быстрее положенного. Губы запекло от воспоминаний, как она с Витей на кухонном гарнитуре целовалась, забыв про завтрак, не реагируя на звонок трубы Пчёлы.
Как оказалось, очень зря.
Князева ругнулась в себя так грязно, как ещё не ругалась.
Ведь могли же отвлечься ненадолго, и всех проблем бы избежали!.. Мало того, что Саша теперь злой, как пёс, спущенный с цепи, что Пчёлу она до вечера не увидит, так и мама, теперь, вероятно, много чего интересного у Ани спросит. Берматова и без того имела какой-то нездорово сильный интерес к личной жизни дочери, чуть ли не при каждом созвоне спрашивала, «как там её кавалер».
Самое главное, чтобы теперь тётя Катя – женщина простая, привыкшая в лоб всё говорить – не стала напоминать дочери про средства контрацепции.
Князеву передёрнуло.
Она до сих пор помнила день, когда мама всё-таки узнала про отношения Княжны и Пчёлы. Анна одним июльским днём, после второго проваленного собеседования, которое ещё не так сильно ущемило чувство её достоинства, сняла трубку телефона, появившегося на Скаковой по инициативе Валеры Филатова. Мама просила помощи в генеральной уборке. Князева пообещала приехать. Уже обувалась, когда телефон зазвенел снова, и с другого конца провода раздался голос Пчёлкина.
Она точно помнила, что на стульчик присела, потому что Ане отчего-то особенно – до мелкой тряски в коленях – нравилось, когда Витя звонил и здоровался совершенно будничным «привет», называя иногда «Княжной», иногда «Анютой». Разницы не было; девушке оба варианта нравились одинаково сильно.
Они поговорили недолго о какой-то мелочи типа погоды и настроения, а потом девушка обмолвилась, что к маме едет. Пчёла предложил подбросить – он на Кутузовском проспекте был, через десять-пятнадцать минут бы подъехать успел, – но Аня отказалась. Быстро попрощалась, напоследок чмокнула воздух возле трубки, посылая Вите поцелуй по телефонным проводам.
Разговор ни о чём почти забылся, когда Князева вышла с «Беляево», поднялась в квартиру, стены которой помнили Анну совсем малышкой, и принялась с мамой драить чуть ли не каждый угол. Часовые стрелки наворачивали один круг за другим, в комнатах появился запах «чистоты». Солнце поднялось высоко, но ближе к четырём-пяти часам, когда Анна оттёрла на плите остатки пригоревшего риса, перестало палить совсем беспощадно.
Мама, убрав в «темнушку» тряпки, сказала, что не помешало бы ужин приготовить, и быстро собралась в магазин, совсем непрозрачно намекая дочери, что понадобиться её помощь.
Они вышли из подъезда в цветущий июль. Почти обогнули дом, чтоб выйти к магазину с торца. Девушка едва ли не выронила кошелёк, когда заметила прямо у узкого поребрика знакомую иномарку и её водителя, который с Князевой вечера проводил.
Пчёлкин положил недокуренную сигарету прямо на капот, а сам к Анне направился. Он поздоровался с мамой, которая совсем не сразу сложила два и два – хотя, это и удивительным казалось. Просто, малость грубо назвала его «Витьком», махнув рукой.
Только когда «Витёк» к Князевой подошёл, обнимая за шею и целуя сразу глубоко, с языком, мама так и застыла с раскрытым ртом.
Если бы Анна наблюдала за всё со стороны, то сгорела бы от испанского стыда. Но она была одним из главных действующих лиц – смущенным, красным, ошарашенным лицом. И тоже сгорала – но не от испанского стыда, а от обычного.
Дело нисколько не в ней, не в Вите… Дело в маме. А точнее – её умению давать такие комментарии, которые попадают не в бровь, а прямо в глаз.
Анна тогда хотела себя за голову обнять, чтобы ото всех спрятаться – всё, что угодно, только б на мать не оглядываться. Но она, к счастью девушки, быстро смоталась в сторону магазина в соседнем дворе, дочь за собой нисколько не торопя, – уже забыла про ужин, про помощь Князевой, ставшую ненужной.
Только следующим утром мама позвонила и столько всего спросила у дочери, что Витя, который у Анны ночевать остался, прижался ухом к объемной трубке и хохотал тихо с устроенного допроса с пристрастием.
Она потом Пчёлу побила подушкой в напускной злобе, веселящей и саму Аню, и Витю, растрепанного, покрасневшего от старательного сопротивления и смеха.
Щёки от воспоминаний краснели до сих пор. И теперь это действительно можно было назвать «испанским стыдом» – Аня, вспоминая, будто не о себе думала, а о ком-то другом. Мама так же излишне активно интересовалась «делами любовными», а сама Князева ощетинивалась так, что в сторону Анны было рискованно даже дышать.
Чаша терпения девушки заполнялась – медленно, по капле, но исправно всё выше подходила к краям.
Она ненавидела, когда чужие люди в личную её жизнь совали носы. Потому, что она была личной – чем-то таким, что касалось только самой Князевой.
Но никто, почему-то, этого не понимал; все вокруг только обиженными могли ходить, когда Анна отвечала. Вполне резко.
Саша, про которого девушка даже забыла за воспоминаниями, утянувшими сильнее зыбучих песков, обернулся на неё так, будто проверял, что Анна не уснула. Тогда она встрепенулась нутром – но виду сама не подала.
С лицом, напоминающим маску, Князева приняла нападение за лучшую защиту:
– Почему сразу к Пчёлкину не поехал тогда? Ты всё равно Витю в «Курс-Инвест» по итогу направил. Да и, если он не отвечал… может, и с ним что случиться могло? Или проще было от Скаковой до Введенского, а оттуда – на Остоженку кататься, при этом всех, кого не надо, поднимая на уши?
Белов даже притормозил перед голубой «семёркой», какая через десяток лет будет зваться «колымагой» – и то, в лучшем случае. Саша посмотрел на Князеву через зеркало заднего вида так, что только отступившая изморозь проявилась вновь. Обычно после такого взгляда Анна автоматически прикрывала рот ладонью и начинала сыпать извинениями, утверждая, что вспылила, наговорила лишнего.
В тот раз девушка только отвернулась к окну, в неприязни морща нос.
– Вот так предъявы, Анька! – хохотнул коротко Белый и, обгоняя ту самую колымагу, нажал на газ. Нагнать пытался метры, упущенные за секунды сброшенной скорости. У Князевой внутри неприятно что-то сжалось прямо под рёв мотора.
Саша цокнул языком, почти успев спросить у сестры, кто её учил зубки показывать, но понял быстро, что ответ знал. Он мог, конечно, подлить масла в огонь, чтоб совсем точно взорваться, взлететь на воздух, за собой утягивая и Аню.
Но не пожелал окончательно гадить себе и без того испорченное утренними «покатушками» настроение.
Так лучше будет.
Белов переключил передачу и, подумав совсем немного, кинул относительно пацифистское:
– Ладно, уроком будет. Для обоих.
Саша остановился на светофоре, пользуясь свободными секундами, потянулся за сигаретами. Анна коротко взглянула на брата и захотела вдруг Белому сказать, что урок стоило вынести только ему одному. Достаточно Саше было бы спокойнее быть и не носиться по столице, подобно угорелому, чтобы всей этой ситуации не произошло.
Князева решила ничего не говорить, чтобы заново не сцепиться – и без того в воздухе едва искры не летали. У Ани забилось что-то по рёбрам так, словно думало или на свободу вырваться, или грудину пробить, как молотком; она в молчании снова посмотрела на спуск в метро.
Мужчина чиркнул зажигалкой, бросил пачку на сидение соседнее, которое полагалось для Оли. Саша прикурил, поправил волосы, что открывали высокий лоб с одной единой морщинкой, появляющейся только, когда брат улыбался искренне, и сказал, смотря на светофор перед ними.
– Всё-таки, не просто так я тебя искал.
– И чем я могу быть полезна?
Красный свет на светофоре сменился на желтый. Саша взял крепче руль, готовый в следующий же миг вдавить педаль газа чуть ли не в пол.
– Своими познаниями в немецком.
Анна отвернулась от окна, закончив рассматривать спуск на Арбатскую станцию, и ровно тогда Белый поехал вперёд. Инерцией девушку чуть назад прижало, выдавливая из лёгких пару глотков воздуха.
Князева себе дала секунду, чтобы привыкнуть к мелкой давке, и подтянулась к водительскому сидению, на двоюродного брата взглянула. Нутром подобралась, готовясь к пояснениям, от обилия которых голова могла попросту расколоться. Грецким орехом.
Саша хмыкнул – зацепил, всё-таки:
– Есть местечко одно… Неподалёку от Петровского парка, тебе близко будет. Одна частная организация. Творческая. Ты, думаю, им подойдёшь.
Внутренние органы стали напоминать ком дешевой жевательной резинки – все смялись, слиплись воедино так, что не отсоединить, не расставить по местам. Очень уж подозрительно звучало из уст Саши что-то про «частную организацию»; он так и бандитскую группировку обозвать мог.
А самой Князевой влезать в эти разборки совершенно не хотелось. Ей хватало вскользь их касаться, спрашивая иногда у Пчёлы, как дела «на работе».
Она на Белова посмотрела прямо, точно думала глазами, и по цвету, и по проницательности напоминающие лазеры, его предложение на безопасность проверить. Девушка обняла спинку пустого пассажирского сидения и спросила, тайком смочив горло пенообразной слюной:
– И… что именно это за компания?
– Так, – махнул рукой Саша, не догадываясь, что у Анны от этого жеста кислород из крови пропал. – Частный театр. Там постановки устраивают. Но они, скажем так, не столько местным интересны, сколько иностранцам.
– Туда приглашают германцев?
– Ух ё, я думал, «немцев» только «немцами» зовут!.. – воскликнул с совсем неуместным удивлением Белый. А потом, почти кругом прокручивая руль «мерса», кивнул. – Их самых.
Она укусила внутреннюю сторону щеки так, что не удивилась бы, почувствовав на языке привкус металла. Аня откинулась на заднее сидение, скрестила руки на груди; почудилось, что на запястьях затягивались в неспешке, почти ласке веревки, дёргаемые хитрым кукловодом.
Дорожка, на которую Князеву толкал Саша, казалась ей откровенно скользкой. Покрытой коркой льда. Частный, негосударственный театр, где устраивают постановки исключительно для иностранцев, живущих у берегов Рейна и Майна… Кому он тут нужен? Вероятно, ещё и билеты недешевые – законы разваливающегося по кирпичикам, по отдельным республикам Союза все ещё запрещали оборот иностранной валюты. А рубль катился вниз – или вверх?.. – под силой тяжести гиперинфляции. И если покупать билеты – то за миллионы, которые завтра превратятся по ценности в тысячу рублей.
И то, если очень сильно повезёт.
Анна лицом не изменилась, но в душе нахмурилась так, что кожа на лбу пошла вертикальными складочками. Как-то нечисто получалось. И, что, действительно немцы приезжают только для того, чтобы посмотреть постановку какого-то там театра московского? Театра, какого у них в Берлине, Дрездене или Нюрнберге и так хватает?
Слабо верится. Что им делать в стране, близкой к дефолту?
Аня посмотрела на выезд к Садовому кольцу. Подумала, что под видом спектаклей, проводимых для… «укрепления международных связей», кто-то чем-то нелегальным занимался – попросту говоря, отмывал деньги.
В голове щёлкнуло, как мелким электрическим разрядом. У Князевой ноги похолодели мертвенно, чего при жаре быть физически не могло, и секундная догадка стала прочной, такой, что вообразить другую причину существования мнимого театра у Петровского, стало попросту глупым.
Театр – это лишь прикрытие. Самый сок – за занавесом сцены.
Она взглянула на Сашу, надеясь взор свой оставить таким же заинтересованным. Волнение вынудило Анну в предплечья впиться с отчаянием утопающего, хватающегося за соломинку.
Лицо Князевой сошлось в напряжении, которое Саша принял за сомнение. И заговорил, обещая:
– Работёнка у тебя не пыльной будет. Сценки там на русском играют, актёры-то наши, но немцам понимать надо, что на сцене происходит. Ты просто под запись будешь сценарий читать, а Гансы эти, Изольды-Мазольды постановки в наушниках смотреть будут.
– Откуда такая уверенность, что «работёнка» точно будет? – спросила настороженно Анна. Под каблуками босоножек чувствовался не пол дорогой машины, а грёбанное минное поле.
Белый усмехнулся. Затянулся, смотря на полосу дороги, что бежала под колесами его иномарки.
– Потому, что возьмут тебя. Хоть где-то такого смышленого носителя языка ценить должны.
У Князевой дрогнуло всё внутри. Эти удары, которые за эти семь минут разговора с Белым стали привычными, успели наставить девушке синяков, но изнутри. Она прибилась плечом к стеклу машины; за окном проносился Тверской, и девушке вдруг стало казаться, что Саша её вез на верную смерть.
Она посмотрела на брата, который курил, максимально довольный собой, и, кажется, ждал от сестры «спасибо» в сопровождении хлопков в ладоши и звонких поцелуев в гладко выбритые щеки.
Какая-либо благодарность застряла в горле Анны рыбьей костью.
Пчёла перешел КПП – как он его называл – без каких-либо проблем. Молодой паренёк, взятый Космосом на роль «секьюрити», даже привстал с места, когда увидел Виктора Павловича. Тот усмехнулся, засовывая меж челюстей «СаМца», и, уже поднимаясь на лестницу, кинул себе за спину:
– Вольно.
Пчёлкин со смехом от незадачливой своей остроты прикурил на первом же пролёте и порадовался, что Лапшин – тоже заядлый курильщик – не стал в офисе устанавливать датчики дыма. Витя затянулся глубоко, глотая дым с жадностью. Горечь закружилась на кончике языка приятной терпкостью, ставшей привычной ещё в старшей школе.
Мужчина задержался на секунд десять. Посмотрел на прогоревший табак на кончике сигареты и, оглянувшись, стряхнул его в цветочный горшок.
Витя поднялся ещё выше по лестнице в более, чем хорошем настроении – разве что не пел себе под нос песенку про «тили-тили, трали-вали». Со второго пролёта заприметил Людку, сидящую на своём посту. Девушка в зеркало смотрелась, поправляя волосы, собранные в высокий хвост, и явно на потом отложила свои обязанности из разряда «подай-принеси».
Витя зашёл в приёмную и намеренно громко сказал:
– Люда, кофе!
Та подскочила так, словно не на компьютерном кресле сидела, а на электрическом стуле. Девушка подняла глаза и, спрятав зеркало за какими-то бумагами, которые потом, вероятно, спутает, запричитала:
– В-Виктор Павлович, а я… Пока Космос Юрьевич ничего не сказал, и…
Он снова затянулся. Заприметил, как у секретарши забегали глаза из угла в угол при упоминании Коса, которое её сделало красной. Подобно варёному раку. Захотелось отпустить острую шутку, сказать девчонке к Холмогорову самой подняться, чтобы и себя, и его занять чем-нибудь интересным, и посмеяться с того, как Люда проглотила в шоке язык.
Она попыталась ещё что-то ляпнуть, как-то оправдать себя, но Витя быстро потерял к её стеснению интерес. Мужчина наклонился к пепельнице, привычно стоящей на кофейном столике возле кабинета Белова.
Пчёла указал тлеющим кончиком сигареты на дверь:
– Фил там?
– Да! – воскликнула Люда так, что сама смутилась. Она присела на стул, на мужчину посмотрела, затараторив вдруг: – Александр Николаевич сказал, чтобы вы обязательно с Валерием Константиновичем обсудили какие-то договора, оставшиеся ещё после Артура Вениаминовича. Очень настаивал. Так… вы будете кофе?
– Расслабься, не хочу, – кинул, похохатывая, Витя и зажал между челюстями сигарету. Он дверь открыл, заметил в кабинете Валеру, сидящего за местом Саши с тупым взглядом куда-то в пустоту.
Прежде, чем Пчёлкин оставил всё своё хорошее настроение за порогом, мужчина к секретарше обернулся и спросил в весёлой расслабленности, характерной только пьяным:
– Чего вы все сегодня дёрганные такие?
Люда приоткрыла рот, думая ответить что-то. Витя закрыл за собой дверь. Подошёл к Филатову, который на друга посмотрел с эмоцией, напоминающей отчаяние. Пчёла пробежался взором по документам. На первый взгляд – обычная бухгалтерия, пугающая лишь своим объёмом.
Друг привстал с места, с хлопком пожал руку Пчёлы.
– Здарова, Фил.
– Привет, – кинул ему Валера, опускаясь обратно. Витя сел на стул, за которым сидел, когда с Беловым за Анну договаривался. Он хмыкнул тихо, прикурил; казалось, год, не меньше, прошёл, с того момента, как Саня ему «добро» дал.
Прежде, чем окунуться с головой в какие-то документы Артурчика, Пчёла позволил себе Князеву вспомнить – ручки, глазки, смех…
Чем она сейчас занимается, интересно? Домой в сопровождении криминального авторитета Саши Белого едет? Или приехала уже, и в состоянии двояком, непонятном даже самой Анне, пересматривает свои резюме, ищет в нём недостатки?
«Лишь бы Саня её не прессанул сильно за наш сегодняшний прокол…»
Валера почесал темечко, затылок, потом на Пчёлкина посмотрел. Как-то отстранённо:
– Как ты?
– Отлично.
Витя почти не соврал. Если бы не утренний визит Белого, забравший Князеву у него раньше положенного, то Пчёлкин бы сказал это совсем искренне. Фил кивнул вежливо, будто догадался, почему друг с утра пораньше в таком хорошем расположении духа был, и усмехнулся мыслям без пошлости. Спросил:
– Аня как?
– В порядке.
– Взяли её?
– Куда? – нахмурился коротко Пчёла, не в правильном смысле поняв вопрос Валеры. Что, у него прямо на лбу, что ли, написано всё?..
Валера моргнул карими глазами, словно от этого мысли в его черепной коробке могли быстрее начать шевелиться, и пояснил:
– Ну… В издательство это её. Как оно там?..
– А. Нет, не взяли. Охренели совсем.
– Вот суки, – дёрнул щекой Валера. Сигарета истлела почти на половину; раньше, чем разговор их ушёл на обсуждение карьеры Анны, самой Князевой в принципе, Витя спросил:
