Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 48 страниц)
– Согласилась я, мамуль.
– Неужели, дождалась? Дочь у меня невеста теперь…
– Невеста…
– Это что, выходит, скоро будешь… Анна Игоревна Пчёлкина? – проговорила мама, примеряя новую фамилию к имени Аниному.
Девушка внутреннюю сторону щеки закусила, чтоб снова не всхлипнуть в жесте, какой Екатерина Андреевна потом, в самый ненужный момент может припомнить, и услышала в гордом тоне мамином каплю печали, схожей с ложкой дёгтя:
– Звучит!..
Она снова хохотнула. Тогда картинка перед глазами потеряла свою четкость. Веки будто горели, с ресниц соскальзывали слезинки, по температуре напоминающие нагретую кровь.
Аня глаза потёрла почти по привычке, хоть в тот миг и не было ей кого смущаться от слёз своих.
Право имеет. Не каждый день перед ней на одно колено встают.
– Анечка, – мама снова её позвала уж непривычно ласково для самой себя, для дочери, и от следующего вопроса кожаный диван вдруг стал казаться слишком мягким. Будто зыбучие пески, с каждым вздохом тянущие куда-то вниз, туда, откуда без чужой помощи не выбраться.
– Ты хоть чуточку счастлива, а?..
Она не нашла сил в себе, чтоб возмутиться. Девушка только полоску кольца к губам прижала, невесомо целуя, и проговорила:
– Мам, не «чуточку». Я счастлива.
– Это главное, милая, – шепотом уверила Берматова, и Ане тихий этот ответ будто в сердце выстрелил. В упор.
Князевой щёки зажгло сильно-сильно, отчего девушка, прошипев, как от боли, но такой приятной, что навсегда запомнить ту хотелось, под рёбрами оставить чувство тесноты, закачала головой. Грудь вздрогнула, когда на том конце провода Екатерина Андреевна, вытирающая слезы снятой медицинской шапочкой, вдруг пригрозила дочери:
– Не приведи Бог, если шутишь со мной, Анька, по шапке получишь!..
У девушки даже связки задрожали, когда она снова покачала головой, но уже не в боли, а в немом хохоте, которым сейчас было бы очень некстати Витю разбудить, успокоила маму:
– Правда, мам. Я замуж выхожу.
– Господи, хорошие же вы мои, – снова шепотом прокричала Екатерина Андреевна. И снова, почти высохшие в смехе слезы защипали кожу будто солью, а сердце сжалось в желании стать таким маленьким, чтоб никто пропажи его не заметил.
Князевой, с девичьей фамилией дохаживающей последние месяца-два, захотелось вздох ладонями задушить. Чтоб никто, даже статуэтка кошки, стоящая в «стенке», не услышала.
– Заедите завтра, после дня рождения Витькиного?
– Заедем. Заедем…
– Я ждать буду! – пообещала мама, восклицая. Аня кивнула, размытым зрениям не хорошо знакомую гостиную на Остоженки видя, а представляя отчего-то Екатерину Андреевну, которая, по всей видимости, на ноги вскочила, натягивая провод стационарного телефона, не в состоянии дальше метра шаг сделать. – Слышишь, Ань? Жду! Обязательно!..
– Слышу, – успокоила её девушка и заглянула в окно, за которым виделись одни из главных улиц столицы, уже не освещённые фонарями. Солнце из-за горизонта ещё не поднялось, но уже тьма проходила, являя за место себя предрассветные туманные сумерки.
– Мы будем.
Телефонные провода, соединившие мать с дочерью через добрые пятнадцать километров, почти не исказили высоких нот в голове Екатерины Андреевны, когда она, сама того за собой не замечая, проговорила вещь непривычную:
– Люблю тебя, Анечка. Родненькая моя, я поздравляю тебя… Будь счастлива, дочурка.
– Буду, мам, – уверила снова Аня и погладила себя по ногам, кожа которых пошла мурашками ни то от прохлады отступающей на сутки ночи, ни то от усталости длинного дня.
– С Пчёлкиным по-другому и не планирую.
Комментарий к 1993. Глава 11. ❗Радуемся за главных героев, включаем Глюкозу с её “Свадьба-свадьба, кольца-кольца” и в хорошем настроении не забываем писать комментарии 🥰
====== 1993. Глава 12. ======
Комментарий к 1993. Глава 12. ❗ Attention
Прошлая глава не у всех отобразилась по причине моей ошибочной ранней публикации части. Если вы не читали одиннадцатую главу, то, пожалуйста, вернитесь и прочтите её – от нее во многом зависит понимание событий двенадцатой части 🙏🏻
❗ Attention 2.0
Из-за возобновления учёбы я возвращаюсь в старый “график” публикации глав – раз в неделю. Я считаю это самым удобным вариантом как для себя, так и для вас, моих любимых читателей, у которых тоже, безусловно, есть свои дела, своя жизнь. Надеюсь на ваше понимание и благоразумие 💓
Теперь – желаю вам приятного прочтения ❣️
декабрь 1993
Звонок раздался ранним утром, которое бывшая Князева встретила в предрассветных сумерках.
Семьдесят вторая квартира пустовала, когда Аня раскрыла глаза, опустила ноги на тапочки, по дефолту «ночующие» возле кровати, и вместе с отключением будильника поняла, что наступил день свадьбы. Её свадьбы с Виктором Пчёлкиным.
К двадцать третьему году жизни Анна поняла, что была неправильным ребенком, а точнее – неправильной девочкой. В детстве отчего-то все подружки по детскому саду и младшей школе продленного дня чуть ли не наперебой заливались рассказами про принцев, какие обязательно бы увезли девчат в свои за́мки, едва только третьеклассницы превратятся в прекрасных дам. Аня, по детству много о чём фантазирующая, – о крышесносной любви в том числе – как-то раз с мамой мечтами поделилась.
Екатерина Андреевна рассмеялась, ухая на выдохах, и дочери пихнула в руки только полученный учебник первого класса:
– Учись, «прынцесса»! – сказала мать в далёком семьдесят седьмом году.
И, вероятно, Берматова сама не догадывалась тогда, шестнадцать лет назад, – подумать только, как давно это было!.. – что данный ею указ грызть гранит науки станет для тогдашней Князевой, ходящей с двумя пушащимися хвостиками, нерушимой заповедью.
Он, указ этот, превратится в правило, которое нарушит не раньше, чем небеса рухнут на землю. Сойдёт за мантру, какую повторять будет, видя по возвращению с беляевской библиотеки парочку подростков, познающих все прелести и ужасы первой любви. Напомнит о необходимости учиться, а не время на мальчишек тратить, отведёт от юных Ромео с Джульеттой взгляды – малость стеснительные, малость высокомерные, малость печальные.
Всего, в общем, по чуть-чуть.
Оттого Аня и столкнулась с фантазиями о свадьбе только после того, как Витя перед ней опустился на одно колено. Иными словами – когда фантазии перестали быть мечтами и незаметно для самой девушки обернулись реальностью.
Будущая Пчёлкина ходила по свадебным ателье с Тамарой и Ольгой, какую попросила быть подружкой невесты, на вешалки с белыми платьями смотрела и чувствовала себя дурой, когда в ответы на расспросы консультанток лишь пожимала плечами. А что было делать, что говорить, если Аня и малейшего представления не имела, какое платье на себе хотела видеть, необходимы ли были бы фата и кружевные митенки?..
Всё пришлось познавать методом проб и ошибок; Филатова и Белова чуть ли не часы напролёт проводили с ещё-Князевой в примерочных, помогая ей со шнуровками корсетов, давая рецензии на Анины облики, и всё пытались найти «то самое», какое сама девушка плохо представляла – точнее, практически не представляла. Консультантки только успевали приносить-уносить туфли да вешалки, помогая подругам сделать Аню той самой невестой, при взгляде на которую у гостей должно было пропасть дыхание…
Звонок повторился, за собой влеча стук кулака по двери. Анна, последние часы донашивающая фамилию отца, встрепенулась, вынырнула из мыслей-зыбучих песков, и направилась, наконец, в коридор, по ту сторону которого стояла, торопя, Ольга.
Белова, ещё прошлым днём отвёзшая сына к бабушке, вызвалась помочь Князевой в сборах несмотря на все отказы девушки. Утверждала Оля, что на своей шкуре знала, каким долгим и изнурительным был процесс сбора на церемонию бракосочетания, и оттого пообещала, что скорее первую свою скрипку о колено разломает, чем позволит Князевой одной побыть.
Так и сказала. Слово в слово.
Аня стала дверной механизм проворачивать ровно в тот миг, как и Ольга снова кулаком по металлу постучала. Ладонь у женщины была миниатюрной, тонкой, поистине музыкальной, но била по двери так, что, вероятно, грохотом могла мёртвого поднять.
Девушка открыла, пуская Белову внутрь, когда супруга Сашина, по всей видимости, уже воздуха в лёгкие набрала, чтоб по имени подругу позвать.
– Привет, Анютик! – на выдохе улыбнулась Ольга.
Глаза у неё горели не то от волнения, не то от другой эмоции, до которой Князевой додумываться не хотелось. Но, что бы там скрипачка не чувствовала, улыбка бывшей Суриковой малость прогнала мерзлоту декабрьского утра.
– Привет, Оленька, – почти эхом отозвалась Анна, обняла вошедшую. От кожи подруги шёл холод ранней зимы, и дыхание Беловой на контрасте казалось Княжне горячим, почти испепеляющим.
Ольга уже оказалась – почти – при полном параде; глаза у бывшей Суриковой были накрашены, цепляя стрелочками, и из-под выреза утеплённого пальто выглядывало винное платье-комбинация. Жене Сашиной стоило только волосы как-нибудь уложить, губы подкрасить да туфли сменить – и можно было бы Князеву сопровождать под венец.
«Она, интересно, во сколько встала, чтоб так приодеться?.. Или, может, вообще не ложилась?»
– Я уж напугалась, что ты будильника не услышала, – проговорила Белова, проходя вглубь квартиры. Она пальто тёмно-красное – специально, что ли, покупала, прям под платье? – повесила на крючок, на который обычно Пчёла одежду верхнюю убирал, и рассмеялась, проходя в столовую:
– Уж думала Максу звонить, чтоб он поднялся, дверь выбил.
Аня усмехнулась криво ни то на слова о Карельском, ни то от мыслей – даже таких поверхностных, почти затронувших лишь по касательной – о Вите. Она потопала ногами в тапочках, грея их сильнее, и поправила малость шатающийся крючок, коленом упираясь в стульчик, на котором обычно обувала ботильоны и каблуки.
Пчёлкин ещё неделю назад сказал, что готовиться будет у родителей.
Аня долгое время сопротивлялась. Причина была, хоть и одна, но невероятно весома; Ирина Антоновна от одного упоминания близившейся свадьбы сына чуть ли не сразу в слёзы ударялась.
– Не хватало ещё, чтоб будущая свекровь вся заплаканная на церемонию приехала!.. – упрямо говорила девушка, уверяя Пчёлу, что лучше в три утра встанет, чтоб к матери поехать и в квартире на Введенского собраться к свадьбе.
Но Витя остался непреклонен.
Поцелуем глубоким, Ане душу в сладости выворачивающим наизнанку, он все возмущения и возражения невесты перекрывал, как козырными картами бились тузы, в коротких перерывах между своими ласками дикими утверждая, что хочет сюрприз себе сделать:
– Хочу тебя в белом увидеть лишь в зале ЗАГСа у ВДНХ, – шепотом просил в губы у неё; Анна оттого была близка, чтоб растаять наперекор своим принципам. – Позволишь, Княжна?
Противиться она долго не могла.
Девушка прошла в кухню-столовую почти вровень по следам Ольги. Белова уже осматривала стол, на котором Анна оставила недоеденный бутерброд с красной рыбой, полученной по великому блату, и огурцом и чашку излюбленного чая. Сама, не спрашивая разрешения, принялась хозяйничать, потянулась за стаканом, чтоб себе заварить кофе.
– Как настрой? – спросила Оля, достав с нижней полки гарнитура стеклянную банку.
У Ани от вопроса этого ноги, мышцы которых в напряжении серьезном были с самого начала недели, будто стали желеобразными. На каждом шаге грозились вес тела Князевой не выдержать, позволить ей рухнуть на пол и наставить на руки и ноги синяки, какие платьем не скрыть.
Настрой… был хороший. Скорее, даже замечательный. Ведь они с Пчёлой к этому дню шли долго, целый месяц в любую свободную минуту обсуждали программу, списки приглашенных, меню в ресторане, и всё, бесспорно, было идеально – они оба за это ручались.
Но Анну уже привычно, как перед любым важным событием, чуть ли не насквозь прошивал мандраж.
В голове ульем гудели мысли, что что-то, да пойдет не так. Что? Да мало ли поводов!.. Например, Тома, вызвавшаяся привезти платье к восьми часам утра, застрянет в пробках. Или многоуровневый торт, заказанный у кондитера, которого настойчиво рекомендовала мама Ани, сломается, прогнётся под собственным весом. Да, в конце концов, банально Князева ноги натрёт новыми каблуками, поскользнется на ледяной корочке возле самого ЗАГСа, не успев схватиться за локоть Саши, который вызвался двоюродную сестру провести к алтарю заместо покойных отца и крестного…
Прогонять эти думы девушка старалась, но те снова и снова возвращались в черепную коробку, шумя сильнее столицы, дороги которой становились красными в час-пик. Бороться с переживаниями в какой-то момент стало выше сил Аниных, и она, присев на стул, обитым бархатом благородно-зеленого цвета, прямо Беловой и сказала:
– Волнуюсь.
Оля взгляд через плечо кинула, говоря одновременно сдержанно и горячо:
– Зря.
Чайная ложечка звонко ударилась о стенки стакана, не по тону, а по характеру напоминая удар судейского молотка. Белова залила измельченные зерна кипятком и, поджав губы, добавила, признавая:
– Хотя это, в какой-то степени, нормально. Я, помню, тоже места себе найти не могла. Всё носилась из угла в угол, как умалишенная… Только бабушку напугала.
Аня усмехнулась тихо, подавляя желание выразительно хохотнуть.
Она женщину, воспитывавшую Ольгу с самого детства, видела лишь раз, на выписке бывшей Суриковой из роддома. И Елизавета Андреевна Князевой показалась человеком, который в принципе никаких эмоций, кроме отвращения, на лице своем показывать не мог – уж слишком неприятны были для неё «деятельность» Саши, бригадиры, пришедшие под окна к внученьке с песнями, и, в принципе, всё в Олиной жизни происходящее. Оттого и представить бабушку подруги напуганной до такой степени, чтоб Сурикова-старшая кудахтала курицей-наседкой, не получалось. Будто бывшая Князева пыталась вообразить вещь совершенно абсурдную – например, курящего слона верхом на белом медведе.
Губы изогнула усмешка ни то от воспоминаний, ни то от глупых мыслей. Белова чашку поставила на блюдечко и села рядом с Аней, словив её руку своими.
Ольге показалось, что она обняла ладонь Снегурочки, статуи, высеченной изо льда и возвышающейся в центре ледяного городка.
– Всё отлично будет, Анютик. Вот увидишь…
– Знаю, – проговорила она в ответ, хотя и уверенности железобетонной, как таковой, не было. Лишь так, какая-то её частичка, отколовшаяся и затерявшаяся в глубине души Князевой.
Девушка вернула супруге Сашиной улыбку, и та блеском глаз ответила, вынуждая, всё-таки, верить в лучшее.
Электрический чайник, вскипевший какие-то секунды назад, ещё малость трясся на подставке. Невеста себя чувствовала так же – так же дрожала, так же под рёбрами было горячо, будто кровь довели до температуры, после которой белок должен был свернуться.
Дёрнула щекой, себя одёргивая; нервы, просто нервы…
Оля отхлебнула лишь глоток горького кофе, от которого Аню обычно воротило, и посмотрела на часы, висящие над столом. Они показывали середину седьмого. До приезда Тамары было ещё около полутора часов, но Белова дёрнулась, словно времени у них было в обрез.
– Ты поела уже?
– Вроде как.
– Бегом в душ, – скомандовала Белова тоном, которому у мужа научилась. – Волосы обязательно помой, чтоб уложили без проблем. И не задерживайся сильно, нам ещё краситься, платье мерить и причёску делать!..
Церемония была назначена на час, но к одиннадцати часам утра Пчёлкин был уже готов. Надел костюм, который мама с любовью и мелкой тряской ладоней прогладила, и сидел на диване, зажимая платком небольшую царапину у самого уха, оставшуюся после бритья.
Перед ним ходил отец, всё поправляя жилетку на пуговицах, и сетовал:
– Ну, Витя, правда, что ты, пацан, что ли, малолетний? Другого времени не нашёл станком морду себе полосовать, прямо перед церемонией надо было!..
– Да ладно, бать. До свадьбы заживёт.
– Вот уж не знаю! – хмыкнул в ответ Павел Викторович и отошёл в ванную комнату. Вернулся быстро, сын даже не успел вздохнуть полной грудь, и вату, смоченную в перекиси, ему протянул. – Держи.
– Да ладно… – протянул снова Пчёлкин-младший и всё-таки провел аккуратно по небольшому разрезу.
Ранка сразу зашипела, но негромко. Терпимо.
Витя поднялся на ноги, чтоб рубашку на спине не смять раньше времени, и прошёлся к окну, за которым виднелся не двор с детской площадкой, а балкон.
Лоджия завалена всяким хламом почти по дефолту, и так было, наверно, с самого того момента, как у Пчёлы начала развиваться память. Было в «кладовой» место и надувной лодке, на которой папа каждое лето исправно отправлялся рыбачить на Пахру, в Подмосковье, и старому велосипеду Витиному, подарившим ему первые синяки, и раскладному столу-«книжке», вытаскиваемому на каждый праздник в гостиную.
Пчёлкин открыл дверь, вышел на балкон – мама, увидь его сейчас, вероятно, запричитала бы, указывая в дом зайти, а то «заболеет Витенька, не приведи Бог!..» – и, переступив через коробку с инструментами, посмотрел на двор, знакомый ему с детства.
Под окнами дома на Новочерёмушкинской было тихо. Только под осиной, окончательно сбросившей листья – точнее, то, что от них осталось – около недели тому назад, припарковалась «семерка» цвета баклажана.
Пчёла хмыкнул; не, братья его явно не на таком корыте бы приехали его встречать.
– Витя, зайди, тянет, – позвал заместо матери отец.
Пчёлкин чуть постоял, думая покурить, но по итогу передумал. У него с утра в горле ком стоял, не пускавший толком ни еды, ни воды, от дыма, того гляди, ещё бы вывернуло к чертям. Нахрен надо!..
Пчёлкин вернулся в гостиную, захлопнув за собой дверь балкона. Сразу после мёрзлой лоджии квартира показалась душной – никакая пустыня, чёрт возьми, не сравнится. Витя остановился посреди комнаты и оттянул ворот рубашки, расстёгивая верхние пуговицы.
Анюта, интересно, волновалась? Или с Томой и Олькой ухахатывалась за примеркой платья, не переживая ничуть в отличии от него?..
Отец в мелких, отрывистых движениях заметил вещь, какую Витя не думал показывать явно, и безобидно усмехнулся.
Жилетка не сходилась на крупном животе, отчего Павел Викторович постоянно в себя воздух вбирал в попытке застегнуться, но старания по итогу оказывались тщетны.
В усталости он присел на диван; полы разошлись ещё шире.
– Волнуешься, сына?
– Да так… – махнул рукой Пчёлкин и снова прижал к щеке ватку. Возле самого уха зашипела сворачиваемая перекисью кровь, вынуждая ощетиниться ни то от покалываний в надрезе, ни то от откровенного вранья, которое спрятал под неопределенностью.
Трусило его конкретно, хотя и думал, что не могли нервы так шалить.
«Но в этом и дело всё!» – дёрнул щекой Витя; нервы, просто нервы… Всё тип-топ будет. Не может иного варианта допустить. Не в день, когда перстень с чёрным камнем заменит полоска обручального кольца, а Князева окончательно станет Пчёлкиной.
Павел Викторович сказать что-то думал, но в коридоре, залитым тёплым светом лампочки, раздался звонок. И сразу, как по цепной реакции, за недавно смененной дверью раздались веселые, хоть и приглушенные железными створками, голоса, какие Пчёла знал со школьной скамьи:
– Открывай, жених! – прогоготало космическое чудовище так, что мама, выбежавшая из спальни с только что выглаженным галстуком Витиным, прижала руку к лицу, душа всхлип. Будто, правда, за месяц никак и не смогла привыкнуть, что сын её у Анечки руки и сердца попросил.
Пчёлкин хохотнул, себя не узнавая, и, чуть навалившись на косяк, повернул защитный механизм.
На пороге стояли братья. Все удивительно официальные – в выглаженных рубашках, с волосами уложенными, в галстуках… Прямо-таки фраеры!
Витя под выразительное «У-у-у» от Валеры пожал руку Сане. Хлопок на миг Ирину Антоновну, у стены тихо глотающей слёзы радости, оглушил, когда Белов, стаптывая с ботинок остатки первых снегов, похлопал виновника грядущего торжества по плечам:
– Здорова, Пчёлкин.
– Сань. А что, где машины у вас?
– Да там, с нами братва подтянулась, поздравить тебя хотят. Со стороны дороги стоят, мы заезжать не стали. Макс их там пасёт пока, – махнул рукой Белый, который в ближайшие часы должен был невесту к Вите под венец провести.
Пчёла кивнул, в себя откашливаясь, сухость в горле пряча, и поправил ремень в шлевках тёмно-синих брюк.
– Ну, ты, конечно, красавчик, Витя, – хохотнул Филатов, проходящий следом за Саней. Белый опустил воротник чёрного теплого пальто, кивком здороваясь с Ириной Антоновной и протягивая руку отцу Пчёлы, вышедшему на громкие приветствия. – Ты, чё, на свадьбу собрался?
– Иди ты, Фил, – в ответ кинул ему Витя и сразу же рассмеялся, позволяя себя по плечам стукнуть, рукава рубашки поправить.
Валера в одобрении – и ободрении сразу – оттопырил нижнюю губу, а сам направился к Пчёлкиной, слезы вытирающей шерстяной шалью и стонущей ни то в тоске, ни то в успокоении:
– Валера!.. Как же так… Ущипни меня!
– Тёть Ира, ну, правда, что вы плачете? Будто сын не женится у вас, а на фронт уходит, – посетовал Филатов.
Мама от слов этих только судорожнее вздохнула, едва не сминая только что выглаженный галстук, и за локоть Фила взялась. Друг что-то ещё матери сказал, прежде чем усадить Пчёлкину на стульчик у входа в спальню, но Витя слов не услышал толком за хохотом налетевшего на него шафера.
Кос чуть ли не на плечи Пчёле запрыгнул, ладонями застучал по рукам, приговаривая:
– Ай-й, ну, ты прикинь! У меня друг женится, ахренеть! – и Вите, едва не огорошенного таким громким приветствием, лицо в ладонях зажал. – Ещё ведь не кто-то там, а Пчёла! Ну, ты прикинь только!..
– Кос, ёшкин кот, рубашку мне не помни. Ты чего, уже навеселе что ли? Чего скачешь, как конь?
– Ой, прям, порадоваться нельзя! – фыркнул в напускной обиде Холмогоров.
Пчёлкин не менее выразительно его передразнил точно по привычке, а потом, когда двухсекундная тишина стала казаться смешной, оба прыснули так, что чуть напополам не согнулись.
Хотя, как тут не смеяться? Сказал бы Пчёле кто года три назад, что он всё-таки из всех женщин мира с одной единственной решит обручиться, то Витя не поверил бы. А теперь стоит, ржёт вместе со своим шафером, при этом поправляет рукава рубашки и брюки от свадебного своего костюма, смеясь уже с прошлых своих мыслей.
Вот ведь жизнь-то…
Они с Косом, друг друга подкалывая за особый официоз в одежде, который прямо-таки сильно в глаза бросался, зашли в гостиную. Саша в долгом рукопожатии что-то говорил Павлу Викторовичу, от прихода гостей засиявшему, подобно начищенному пятаку, и усмехнулся добро, взором указав в сторону вошедших друзей:
– …заставила за ум взяться. Так что, не знаю, чего там тётя Ира всё расстраивается.
В ответ старший Пчёлкин только свободной рукой махнул:
– Эй, устал бороться. Только в себя придёт, успокоится – так через минут десять опять глаза на мокром месте. Невозможно уже, хоть не говори с ней об этом… Привет, Космос!
– Здр-расте, дядь Паша, – Холмогоров откашлялся мокротой, в горле собравшейся из-за смеха, и за руку поздоровался с отцом Витиным.
Сам Пчёла в последний раз провёл ваткой с перекисью по скуле, убрал ту на стенку с фронтовой фотографией папы, уже сильно потрескавшейся, поклеенной по краям и пошедшей желтизной от времени.
– …сильно на тётю Иру не ругайтесь! Её тоже ведь понять можно, – пробасил Кос с улыбкой, которой всегда от батиных друзей-астрофизиков отделывался. – Охломон её каждый день, что ли, женится? Вот и трясётся!..
– Слышь, сейчас за «охломона» получишь! – кинул Пчёла, отвернувшись от снимка.
Папа, наконец, хлопнувший Сашу по плечу, засмеялся. Кос в ответ вскинул руки в жесте мнимой капитуляции и, все так же смеясь, оббежал вокруг Белова, будто за ним думал спрятаться, проголосил:
– Ага, и будет у тебя свидетель с фингалом! Надо это тебе? Как ты внукам будешь объяснять, почему дядя Космос на свадьбе выглядел так, будто его толпой метелили?!..
– Спокойно, Пчёла, – так же вскинул руки Саня, Витю ловя за локти. – Обойдёмся без кровопролития!
Пчёлкин усмехнулся, переводя дыхание. По итогу пальцем погрозил:
– Тебе повезло, что я женюсь сегодня.
– И, правда, Слава Богу! – Кос со всё такими же взброшенными вверх ладонями в напускной осторожности попятился от Вити. Уселся в кресло прямо напротив балкона, не вытаскивая из-под себя подола тёмно-зеленого пиджака.
Отец потянул друг на друга разные концы жилетки и, приняв, наконец, что она не сойдётся, из-под очков нахмурился. Витя в который раз поправил манжеты рубашки, что, вероятно, смяться могли от постоянных поправлений.
Тогда Павел Викторович, решив что-то, вздохнул, сказал:
– Ладно, ребята. Разговаривайте… Через часик поедем уже.
– Раньше, – сказал Белов Пчёлкину – старшему или младшему, это было вторично. Кос густыми бровями дёрнул, и Саня, поняв немой вопрос, пояснил:
– Мне за Анькой и барышнями нашими ещё надо с Максом заехать. Да и вы особо не задерживайтесь, хрен знает, что на дорогах будет. Ещё в пробке встрянете, если поздно выедете – вот точно будет, что потом внукам рассказать!..
Павел Викторович вышел из гостиной, на пороге задержавшись лишь для того, чтоб с Валерой за руку поздороваться. А потом он двери чуть прикрыл; из-за запахнутых створок, через две стены послышалось:
– Ну, Ир, чего ты!.. Сколько уж рыдать можно? А на церемонии чего будешь делать? Потоп устроишь?..
Витя усмехнулся; эх, мама-мама… Папа-то прав.
Белый сел на диван, широко раскидывая колени, когда Валера опустился на подлокотник. Пчёла остался стоять посреди гостиной, окно открыл.
Сквозняк был одновременно громче и тише мыслей, которые к Вите пытались пробиться, как через слой льда. Меньше, чем через час, двинут уже на ВДНХ… А там – ещё час, наполненный, встречей гостей, утягивающих его в череду бесконечных разговоров ни о чем и обо всем сразу, спрашивающих про невесту, сыплющими поздравлениями, на которых Пчёле кроме банального «спасибо» нечем будет ответить.
Его передёрнуло, словно через горло пытались вытащить аорту. Самый отвратительный период – ожидание. Ничто так не бесило, не тянулось, как время до церемонии, до момента, когда Саня введёт Аню в зал бракосочетания, в руки её жениху передаст, до момента, когда скажет то самое «согласен».
У бывшей Князевой, вроде как, платье должно было быть длинным, но не в пол. Ольга проговорилась Сашке, а тот, ехидничая, пару дней назад об этом Вите поведал. Пчёла быстро ему приказал завалиться, чем Белова рассмешил вплоть до улыбки, больше напоминающей оскал, но сам ещё минут десять не мог выкинуть мысли о всевозможных фасонах, в которых не разбирался совсем.
Витя дёрнул щекой, чувствуя знакомый, но к тому моменту исправно поднадоевший жар, и заново открыл балкон. Никто из братьев не возразил.
В гостиной стало тихо. Сквозняк, пролезающий в щель между полом и дверьми комнаты, шумом своим заглушал слова родителей в спальне. Хотя, Вите и не требовалось тишины, чтоб понять, о чём мама с папой говорили.
И бригадиры, видно, тоже всё понимали прекрасно.
– Ну, что, Пчёлкин, – позвал его Валера в какой-то момент, который поймал удивительно правильно. Окликом своим не нарушил мыслей, что прерывать не должен был, а вовремя из волнений выдернул, не позволяя утонуть. – Жим-жим?
Кос хмыкнул, доставая из кармана пачку «Malboro». Саша огонёк Холмогорову бросил, и тот поймал, едва не подставив рёбра под тяжелую зажигалку.
Витя, кривя душой, в который раз ужё дёрнул щекой – будто у него лицевой нерв защемило, право слова. Вместо ответа он чуть помолчал, а потом к Космосу подошёл:
– Дай сигаретку.
– Ты ж такие не куришь, – хмыкнул елейно Холмогоров, но с другом всё-таки поделился.
Откровенно пижонские сигареты Пчёле не нравились вкусом и недостаточной – для самого Вити – крепостью табака, но тогда были в самый раз. Они не так сильно скручивали гортань в волнении, как горький «СаМец», но малость нервишки успокаивали.
Дым закружился у рта Пчёлкина. Он его не выпускал струёй, а чуть губы приоткрыл, наблюдая, как медленно табак вверх по лицу его поднимался, как в глаза лез, резью отдавая. На последнем году обучения в старшей школе Витя только так и курил; тогда очень нравилось ему за ползшим дымом смотреть, и не брал Пчёла в расчёт факта, что сигарета сгорала быстро, что хватало её буквально семь-восемь затяжек.
Кос чуть за другом понаблюдал, а потом протянул:
– Да-а… Даже Пчёла женится, а я все в мальчиках хожу!
– Так, а чья это вина, Кос? – усмехнулся Белый. Он чуть посидел, а потом к Холмогорову кулак протянул, прося зажигалку обратно. Сам закурил, с сигаретой промеж зубов пробубнил:
– Чего ты кота за яйца тянешь, если жениться хочешь? Вон, иди, Людка из конторы не собирается никуда уходить.
Валера усмехнулся коротко, а Холмогоров весь ощетинился вдруг, оттягивая воротник белой водолазки:
– Нахрен бы вас с вашей Людкой послать!..
– А чего так?
– Пусть дальше со своим хмырём из Щёлково катается. Достала, – дёрнул щекой Кос, словно своими же словами рану себе разбередил, и в накапливающемся возмущении проговорил: – Пришёл же к ней сам. Извиниться… за ту драчку в «Метле». Цветы ей принёс даже. А она мне этими же розами по морде и дала. Ну, и пожалуйста. Больно надо!..
– Ты веником думал откупиться за ту бабу с Ясенево?
– А чего мне ещё делать надо было? – вспыхнул, подобно спичке, Холмогоров и руками взмахнул так, что маленький брусочек пепла с сигареты улетел на пол. – Вот как мне разбираться с ней? Что делать должен был? В ноги к ней упасть? – и, не дождавшись ответа, махнул рукой:
– Плевать. Буду помирать холостым!
– Типун тебя, балбес, – чертыхнулся Валера и ногой пнул кресло, в котором Кос развалился. – Чего это ты помирать вдруг собрался? Не рано?
– Так я, это… На будущее!
– Всё равно балбес, – кинул Витя, затягиваясь.
Боковым зрением он увидел, как Холмогоров на него обернулся, чуть ли не шеей скрипя, и Пчёла затрясся в немом смехе. Кос в локоть его пихнул, сгоняя с подлокотника, на котором Витя сидел, и Саша прыснул выразительно, поправляя чёрную рубашку под контрастно-белой жилеткой.
Пчёлкину отчего-то стало под рёбрами легче. Будто часть той глыбы, давящей нутро, откололась, обмоталась гелиевыми шариками и улетела куда-то вверх, сгорая в слоях атмосферы.
– Ну, куда мне до вас!.. – хмыкнул Кос и, оглянувшись по сторонам, стряхнул пепел в горшок с каким-то растением, листья которого были почти одного размера с лицом Холмогорова. – Людке как до Томки, Ольки и Аньки ещё чапать и чапать – по всем параметрам.
– Ты бы поаккуратнее был с такими завуалированными комплиментами, – подметил Валера, чуть более хмурым от упоминания жены становясь. – А то ещё лишнего можно надумать, с этими «параметрами»…
Кос только тогда понял, как прозвучал, и резко в кресле распрямился, взбрасывая руки и качая головой, как в оскорблении:
