Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 48 страниц)
– Красотка всё-таки!.. Ну, не могу!
Аня почти ответила, почти улыбнулась в попытке отпустить хоть часть тяжести своей, как из коридора донёсся высокий звонок в дверь, а сразу за ним – знакомый голос, слышимый даже через железную дверь и добрый десяток метров.
– Открывай, невеста! – смеялся за порогом Саша. – Пора!..
Князева перестала дышать.
Пора…
Комментарий к 1993. Глава 12. Кто там хотел свадебных хлопот?😅 Получите, распишитесь!
Давайте обсудим эту главу в комментариях) Как вам откровение Екатерины Андреевны, как вам пришлись – или не очень – по душе родители Пчёлы?
Буду рада вашим отзывам ❣️
====== 1993. Глава 13. ======
Палец Белова осторожно поправил прядку, что закрученным локоном прятала глаза Ани. Сама невеста дышала тяжело, часто – как после марафона, после забега, по итогу которого пришла к финишу.
Гости собрались уже за дверями, белыми, но тяжелыми, – прямо как весь небесный свод, – и за порогом зала бракосочетаний уже шли перешептывания. Анна маму слышала даже через тяжелые створки, через собственный пульс, бьющий по ушам бейсбольными битами:
– Ну, где они там застряли? – бубнила в нетерпении Екатерина Андреевна.
А Аня, последний час донашивающая девичью фамилию, была готова всё отдать, чтоб ещё минуту постоять, ещё шестьдесят секунд у судьбы выторговать, только бы за Сашин локоть подержаться в попытке мысли, совершенно иррациональные, бесконтрольные, направить в один поток.
За порогом были гости – друзья, родственники, друзья родственников и родственники друзей. И все ждали только, когда шум в стенах зала смолкнет, сойдёт на «нет» тишиной, когда двери откроются, являя приглашенным невесту в сопровождении двоюродного брата.
Их все ждали…
– Страшно, Анька? – спросил негромко Саша, снова качая закрученный у виска локон. Девушка в ответ неясно дёрнула уголком щеки, и по телу прошелся жар, близкий к нездоровому, плечи, щёки и шею оглаживающий ей лихорадкой.
– Нет, – выдавила по итогу почти-Пчёлкина и поправила непослушно трясущимися пальцами лепестки букета, который ей Макс вручил у самых ступеней ЗАГСа. Белые пионы с самой Голландии размером были почти с Анин кулак и, если верить байкам, поведанным на уроках биологии, с её сердце соответственно.
– Не боюсь. Но переживаю.
Саша в ответ левую руку положил поверх пальцев сестры, обнимающих сгиб его локтя. Теплыми были ладони, отчего тот самый жар, волнами бегающий от живота до шеи, стал казаться ещё более липким.
– Не надо. Пчёла, знаешь, как глазами сверкает, когда про тебя речь заходит, у-у…
Князева захлест сделала, чтоб ноги перед важными шагами не подвели, и на Сашу взглянула так, словно за него кто чужой говорил.
За дверями затихать стали перешептывания.
Аня осознала, что рухнула бы на пол, не жалея платья, если б за Белова не держалась.
– Ты раньше такого не говорил.
– Раньше сомневался, – признался Белый. – Правда. А сейчас… вижу. Нет причины переживать. Она себя изжила.
Анна бы губы себе все искусала в кровь, если б они не накрашены были. Чуть крепче, что уже казалось попросту невозможным, локоть мужчины обхватила в наивной попытке время немного потянуть, ещё потрепать себе нервы ожиданием.
Но понимала, что саму её никто бы и не спросил. Как зазвучат ноты свадебного марша, как откроются двери – должна будет шаг сделать. Даже если воздух пропадёт, а во рту станет сухо, как в пустыне Намиб.
– Всё пучком будет, Анька, – шепотом уверил её брат, и тогда украшение, подаренное Сашей по пути в ЗАГС у ВДНХ, на шее свернулось, будто петлей. Дорогой петлей из серебра и мелких брильянтов, какие точно слезами застыли на многослойном переплетении тонких цепей.
– Ты ж любишь его?
– Люблю, – не колеблясь, ответила Анна и выдохнула тихо-тихо, что даже в полной тишине бы её не услышал никто.
Радовало, что в миг крутящего внутренности волнения хоть в какой-то вещи она была уверена на все сто; любит…
– И он тебя любит. Ань, это слепому дураку видно. И чего тогда переживать?
«Тоже верно», – хмыкнула себе Князева, но снова плечи потянуло болью от возложенной на них тяги.
Она вскинула голову, чтоб прядки оказались в аккурат по бокам лица, и на выдохе ни то Белова, ни то саму себя постаралась убедить:
– Это нервы. Просто нервы.
И за створками раздалась первая нота от мелодии, к которой работникам ЗАГСа было не привыкать. Из аккуратных колонок донеслись звуки Мендельсона, и люди из конторы, стоящие у дверей зала, медленно открыли перед ними створки.
Первый шаг дался тяжело. Будто каблуки белых лодочек из твердых стали желеобразными или, того хуже, песчаными, в пыль обернулись от веса её тела. Аня голову держать старалась параллельно полу, губы поджала, чтоб сердце, подскочившее к горлу, наружу не выпрыгнуло.
Саша с ней шел, разделяя путь меньше, чем в десяток метров, до алтаря, под которым сестру её ждал мужчина.
Тот, который готов был принять на себя любой удар в Анину сторону.
Под аркой, увешанной цветами и белыми лентами, стоял Пчёла. Аня его в первый миг не узнала даже в той смеси серьезности, волнения и любви, на лице Витином отразившейся улыбкой, какую Князева ещё не видела раньше. У неё сердце забилось о рёбра тараном в надежде быстрее руку жениха в своей почувствовать, а ноги, напротив, поджилками тряслись, подобно напряженным канатам.
Казалось, ещё чуть – и нервы лопнут.
Ольга с Космосом с улыбками умильными, почти идентичными, стояли у подножия арки, чуть по бокам от подобия алтаря. А Анна так и шла в белом платье, какое атла́сом оглаживало икры. Чувствовала, как на неё взгляды вешались – восхищенные, блистающие, в тот миг как нервирующие, так и бальзамом душу гладящие.
Тихие щелчки камер, чужие разговоры Князева не слышала. И нот свадебного марша не слышала, хотя те и звучали громко. Она по «чутью» шла, не думая, не торопится ли, не тормозит?..
Пчёла Анну разной видел – и при полном параде, и будучи от температуры больной, уставшей, расклеенной, и красной от слёз, и растрепанной от любви, ласк и страсти. Но когда Князева к нему шла вся в белом, когда за локоть Сани держалась, под алтарь направляясь, Витя поклясться на своём же имени мог, что в невесте увидел что-то новое. Какую-то грань, ныне ему недоступную, неопознанную.
И оттого – безумно притягивающую.
Невеста, его невеста, без двух минут жена… Витя качнулся с пятки на носок, не в состоянии столбом стоять; эмоции на нервные клетки оседали искрами, взрывая окончания дендритов, вынуждали хоть как-то себя проявить – будь то взгляд, улыбка или неконтролируемое желание навстречу Ане пойти.
Аня, Анютка-Незабудка, Княжна…
Невеста прошла ряд, что был самым ближним к алтарю. Мамы молодых, найдя друг друга в толпе, теперь рядом держались; Екатерина Андреевна дыхание затаила, наизготове держа платок. Ирина Антоновна же, увидев новоявленную свою невестку, всхлипнула от радости и счастья, какое выражать могла только слезами.
Павел Викторович уже смысла не видел супругу за разведённую сырость ругать.
Аня не поверила, когда Саша, тот десяток метров шедший с ней рука об руку, локоть из хватки сестры освободил. У неё пальцы дрогнули так, будто сломаться могли, стоило Князевой лишиться опоры в лице Белова. В полнейшей иррациональности мелькнула мысль ахнуть, вцепиться в сгиб руки, её ладонью уже нагретый.
Она расслабилась, когда Саша с ней сделал шаг на ступень под алтарь и передал в руки мужчине, которого Анна готова была называть мужем.
Витя. Её Витенька. Мужчина, что одновременно и главная защита, и главное оружие. Опора и отдушина. Добрая половина мыслей Князевой. У него тогда глаза были совсем не такие, как всегда.
Всё то же небо, но такое чистое!.. То самое – мирное.
– Здравствуй, родная, – шепотом ей сказал Витя.
У Ани дрогнули связки в горле от мокрого кома, который последние часы то пропадал, то возвращался, о себе напоминая давлением по стенкам трахеи, когда девушка по левую руку от мужчины своего остановилась. И так же голова закружилась, стоило ей услышать у самого уха тихое:
– Ты такая красивая…
Работница ЗАГСа чуть в себя прокашлялась, поторапливая Белова, который никак места себе найти не мог в первых рядах. Он Ольге коротко подмигнул, отчего та ещё шире улыбнулась, будто в ностальгии.
На их переглядки мало кто обратил внимание.
Анна на женщину, их с Пчёлкиным брак сочетающую, взглянула, но всё старалась на жениха посмотреть. Хоть одним глазком, хоть боком, но увидеть.
Витя тоже был красив, как бы много комплиментов – простых, коротких, но в тот миг самых искренних – ей не делал. Рубашка казалась сродни цвету первого снега, выпавшему не тонким слоем, а толстой шапкой, и пахло от супруга его излюбленным парфюмом с ноткой табака и горькой мяты. На фоне однотонных брюк и жакета ярко-синего, пошитого, видимо, именно по телу Пчёлы, галстук, ровным узелком завязанный, не казался таким броским.
Только вот Аня на миг представила, как ночью, когда все гуляния останутся за дверьми закрытой спальни, на кулак эту «удавку» намотает, и едва не залилась краской.
– Уважаемые молодожёны, дорогие гости… Друзья!.. – с явным придыханием начала бракосочетание работница.
Девушка тихо перевела дыхание, и вместе со входом пришло осознание, что если не сейчас, так через минут десять, перед глазами не останется ни красивого окна во всю стену, открывающего вид на Выставку Достижений Народного Хозяйства, ни арки, ни гостей. Даже Пчёлу она плохо увидит за мутной пеленой.
– Сегодня, третьего декабря тысяча девятьсот девяносто третьего года, мы собрались с вами здесь для того, чтоб запечатлеть момент зарождения новой семьи. Сегодня две души вовек воссоединятся в единое целое, своей любовью, нежностью и трепетом зажигая сердца.
Анна медленно провела пальцы через Витину ладонь. Он осторожно взор от работницы ЗАГСа оторвал, будто переживать вдруг серьезно стал, что тем бракосочетание своё же сорвёт, и руку Князевой сжал. Так, что не захотел отпускать.
Даже для того, чтоб кольцо ей на палец надеть.
– …не затухает, как не затухнет никогда ваш семейный очаг, – продолжала с выразительными ахами женщина. – Пусть его огонь будет вас согревать как в самые тяжелые моменты, так и в самые погожие дни. Согласны ли вы, Пчёлкин Виктор Павлович, взять в жены Князеву Анну Игоревну, хранить ей верность и быть опорой до конца своих дней?
Аня не заметила, как вздрогнула. Нутро сократилось сильно, малость больно, в ожидании ответа, которого в тайне от самой себя Князева боялась не услышать.
Пальцы, обнимающие её ладонь, сжались крепче.
– Согласен.
На миг девушке показалось, что кто-то шепотом выдохнул, и уголки губ иррационально дёрнулись вверх в неясной усмешке. Она чуть взгляд на Пчёлу скосила и, мамочки, пол зала стал под её ногами разверзаться, чуть ли не утягивая Анну в бесконечный полёт под землю.
И полёт этот начался, когда Витя ладонь невесты погладил большим пальцем в утайке от всех гостей, сидящих за аркой, а работница ЗАГСа, посмотрев на Аню через тонкую оправу очков, спросила:
– А вы, Князева Анна Игоревна, согласны взять в мужья Пчёлкина Виктора Павловича, хранить ему верность и быть опорой до конца своих дней?
Девушка губы приоткрыла, чтоб ответить, и тогда показалось, что из лёгких выкачали воздух. На плечах стало тяжело от взглядов приглашенных гостей. Анна, сглотнув, на выдохе попрощалась со своей фамилией:
– Согласна.
– Раз решение ваше является добровольным, взаимным и обдуманным, то поставьте свои росписи, – торжественно проговорила женщина так, что Ирина Антоновна опять всхлипнула. Работница чуть тише Аню подозвала:
– Сначала невеста.
Девушка кивнуть думала коротко, но по итогу голова закачалась часто-часто, как у китайского болванчика. Ладонь тряслась, что, вероятно, на киноплёнке будет видно сильно заметно, когда Анна передала букет Вите и с руками пустыми прошла к столу.
Она расписалась; от странного эмоции, в которую все чувства только смешались, горели щёки. Ноги ощущались ватой, поролоном, когда девушка попятилась на место своё, и будто из-подо льда донёсся указ работницы ЗАГСа:
– Теперь жених.
На секунду Ане пусто стало одной возле арки обручальной стоять, отчего руки крепко сжали стебли белых – точнее, цвета «холодного айвори» – пионов. Она на себе поймала поздравляющий взгляд Космоса, но отвернулась быстро, боясь, что за секунды, её отделившие до получения статуса «жены» Витиной, сглазить себя успеет. Хотя и не верила никогда в глупости такие…
Пчёла взял ручку, поставил размашистую роспись. В документе стояла сноска, согласно которой невеста присваивала себе фамилию жениха, и от взгляда на простое предложение в диафрагме стало тесно, но по приятному больно. И только сильнее почувствовалось давление, когда он ручку вернул на стол, когда Ольгу, свидетельницей ставшую, на роспись пустил.
И снова рука Вити нашла ладонь Ани. Та чуть вспотела от волнения, что Пчёлкина и веселило, и умиляло одновременно; он сам Незабудку понимал. Слишком хорошо понимал…
Невеста, будто мысли его прочитав, выдохнула в тряске через нос, и улыбнулась так, что в уголках глаз собрались морщинки.
Желание поцеловать Аню стало перерастать в потребность, шедшую в разрез с указами и разрешениями работницы ЗАГСа.
«Космосила, блин, давай кольца сюда. Быстрее!..»
Холмогоров с хлопком опустил ладонь, в которой ручку зажал, и засмеялся сам со своей неказистости. Тётя Катя под веселые перешептывания людей с конторы ему негромко кинула замечание, Коса «дурнем» назвав, и Аня, у которой сердце разорваться грозилось от волнения, никак не отступавшего, с мамой была полностью согласна.
А работница ЗАГСа вдруг припустила очки с переносицы и, кажется, от всего сердца сказала:
– Властью, данной мне законом, я объявляю вас мужем и женой. Можете скрепить свой союз обручальными кольцами и крепким поцелуем.
Космос с лицом волшебника передал коробочку с кольцами ровно под окончание фразы женщины. Пчёлкин принял её – ни то руки от переживаний ослабли, не в состоянии удержать и пятисот грамм, ни то в дне у коробки был тайник с тяжеленной чугунной деталью.
Витя взял двумя пальцами тонкое кольцо из платины. Три бриллиантика, своими мелкими, идеально высеченными гранями поймали свет морозных солнечных лучей и отразились в слезинках, какие сделали мокрыми Анины глаза, но не щёки.
Она протянула к мужчине ладонь, расставляя шире пальцы, и кольцо легко скользнуло на место, которое занимало добрые полтора месяца до самого дня свадьбы.
А когда пришла её очередь кольцо надевать, то руки у Ани дрожали, как у пьяной.
«Хотя», – успела она подумать, прежде чем окончательно обручальное на палец, где раньше восседал излюбленный Витин золотой перстень, надела, – «так ведь и есть…»
«Да, пьяная. Всё пьянит. То, как замерли все гости, как наизготове «горько» прокричать. Касания его пьянят. Запах пионов. Мысли, чёрт возьми, дурят голову»
Страх кольцо уронить оказался напрасным. Оно на палец Витин, как влитое подошло.
Аня взгляд подняла, не до конца ещё осознав, что все формальности соблюдены оказались, и улыбнулась Пчёлкину – уже не жениху, уже мужу своему.
Муж, надо же… Сказал бы кто ей такое года два назад – не поверила бы. Того гляди бы, краской залилась, а теперь… сама жена.
Сама Пчёлкина.
– Жених, – негромко позвала работница, будто подсказывая, чем тишину прервать. – Можете поцеловать невесту.
«Уж он-то точно поцелует!..» – почти просмеялся Холмогоров, забирая коробочку, в которой кольца под алтарь вынес, но на деле внутреннюю сторону щеки закусил и посмотрел, как и присутствующие в зале, на молодых, что друг к другу лицом стояли, во взгляде напротив читая мысли – одновременно и друг другу принадлежащие, и свои собственные.
Глаза в глаза. Рука в руке. Анна чуть подбородок приподняла, чтоб лбом коснуться наклоненной к ней мужской головы, и носы их тогда потёрлись друг о друга – жест, наполненный лаской, от которой пощипывает в носу.
Тяжелый вздох, полный удивительного волнения, сорвался с губ Вити вместе с простым, но самым искренним признанием:
– Люблю тебя, Пчёлкина.
Под громкие возгласы безудержной радости приглашенных, под удачное крикнутое кем-то «Горько!», Аня, обнятая знакомыми руками за талию, прижала ладонь к груди Вити, сошлась с супругом своим в поцелуе.
Первом их брачном поцелуе.
С момента обмена кольцами прошли какие-то минуты. Гости или развели сырость, делясь друг с другом мокрыми платками, или весело кричали, хлопали в ладоши. Молодые спускались с большой лестницы под аплодисменты, под поздравления, из общего потока которых было не выделить определенных добрых слов. Сердце увеличилось в размерах, вытесняя остальные все органы, и сокращениями своими ощущалось во всём теле – в пятках, солнечном сплетении, груди, горле, висках…
Аня сжала букет, безымянным пальцем правой руки ощущая платиновую полоску, ставшую привычной.
Она мельком подумала, что точно бы с лестницы упала, что каблуки бы подвернула, если б не держалась за локоть мужчины, которому обещала опорой до конца дней оставаться, который ей тем же самым поклялся.
Слов было мало, но если они и находились, то Пчёла произнести их не мог – у него в непривычной для самого себя мнительности голос упал до шепота, а во всеобщем гуле поздравлений Анна бы слов Витиных не услышала явно. Потому он заместо фраз использовал касания; всё гладил, гладил её по руке, постоянно губами скользил к щеке и улыбался прямо по коже бывшей Князевой, когда она негромко со щекотных ласк его смеялась.
Жена же в долгу не оставалась. Когда Космосу кто-то из «пешек» бригады передал Анин полушубок, когда Холмогоров на невесту надел беленькую норочку и сам выскользнул за двери ЗАГСа, где уже приглашенные гости шумели, поторапливая, Аня снова приподнялась на носочки и оставила поцелуй на губах Витиных.
На тех уже чувствовался отчётливо вкус помады Пчёлкиной, что девушку веселило, умиляло, всё сразу. Знакомые руки не менее известным движением упали на талию, сжимая крепко, так, что мыслей в страхе упасть, оступиться, не могло и быть.
Витя глаза прикрыл, – Ане показалось, что ресницы её по векам пощекотали, вот как жених был близко – и на выдохе в поцелуй проговорил:
– Моя.
– Давно уже, – так же близко ответила ему бывшая Князева. За дверью особенно громко раздался голос мамы, бухтящий что-то из серии: «Ну, где они там застряли?».
Тон Валеры Филатова ей что-то ответил, но Аня за почти беззвучным шепотом Вити не услышала конкретных слов Томкиного мужа.
Только своего супруга услышала:
– Теперь – точно моя. По документам, по закону.
Девушка могла бы отшутиться, что Пчёлу особо не волновал никогда закон, но по итогу только поправила белый полушубок, какой ей Тома с Олей специально к платью взяли, несмотря на все протесты подруги.
Ещё один поцелуй в уголок губ напомнил глоток шампанского, от которого мысли взвихрились пузырьками.
Их ждали толпа гостей – приглашенная братва, родня, друзья – и поездка в ресторан, в котором, вероятно, официанты последними штрихами приводили зал в полное убранство, достойное вложенных в торжество денег. Только вот Пчёлкин ухитрился губы девушки перехватить, удержать своими поцелуями и подумал на секунду, что ему не особо сдался тот банкет. Поесть у себя могут, приготовленным на вчерашний ужин мясом и поджаренным картофелем.
А сразу после – друг другу отдаться с жаром, любовью и страстью такой, от которой бы могли сгореть, если б за все те три года ни разу друг к другу не прикоснулись.
– Может, домой? – спросил Витя, шутя, конечно, но стоило бы супруге новоявленной согласиться, и он бы с бывшей Князевой действительно сбежал домой.
Аня рассмеялась ему в поцелуй; по спине прошлась мелкими бусинками испарина. Списывать её на теплую, даже жаркую шубку девушка не стала.
– Не можем, – качнула головой с терпением, каким не обладал ни один мудрец, ни один учитель, объясняющий ученику своему элементарные вещи. Витя, правда, и сам это понимал.
Выдохнул в напускной печали, напоследок зубами прикусывая губу Анны, съедая и портя ровный слой помады, и вдруг в веселье, какое легкостью гелия забралось под рёбра, сказал:
– И то верно. Тогда держись, женушка!..
И раньше, чем Пчёлкина успела в секундном испуге понять Витино желание, он без труда подхватил девушку под лопатками и коленями, беря на руки. Тяжести не ощутил. Разве что Аня громким ахом вобрала в себя воздух и по груди забила кулачком:
– Пчёлкин, дурень! Поставь меня сейчас же!..
– Кос, открой! – проговорил Витя, приближаясь к дверям со вставками мутного бело-голубого витража. Холмогоров заметил, только когда Пчёла коленом принялся створку толкать, и тогда весело что-то прокричал, кого-то подозвал, вторую дверь придержать указывая.
И тогда Аню ослепил луч декабрьского солнца – такого яркого, что, когда закрывала глаза, видела под веками красноту, а не мрак.
Толпа, облепившая со всех сторон вход в ЗАГС, спустя секунды ещё и слуха лишила, взревев так, что, вероятно, любая другая пара, сочетающаяся в тот день браком на другом конце Москвы, могла услышать. Услышать и за них с Витей порадоваться.
Она в смирении положила голову на грудь Пчёлкина, выдохнула неспешно, прикрывая глаза, когда та под ухом у Ани заходила. Сердце – её, или мужа?.. так и не поняла – отдавало частным, ровным «тук-тук-тук». Как молоточком неврологическим.
– Поз-драв-ля-ем! – вскрикнула Оля Белова, каждый слог отделяя хлопком ладоней в кружевных, не особо тёплых, но ужасно красивых перчатках, и за нею подхватили остальные. Басом, хлопая, топая, крича, снимая на видео и фотокамеры, люди на них смотрели во все глаза, что сыро блестели.
– Поз-драв-ля-ем! Поз-драв-ля-ем!..
Аня вдруг засмеялась в заливистости, какой сама от себя не ожидала, и смело посмотрела в объектив камеры Карельского. Она улыбнулась так, что, вероятно, особенно явно на слизистой виделась смазавшаяся поцелуями жениха помада, и помахала букетом белых, как бриллианты в кольце, пионов под усилившийся вой гостей.
Створки дверей закрылись, отпущенные Космосом и Сашей. С глухим хлопком что-то дрогнуло и под рёбрами у невесты. Витя посмотрел на девушку, какую на руках держал, которая в тот миг добрую половину мира его в себе заключила, и снова поцеловал – на этот раз в висок, чем, кажется, Тому до слёзного всхлипа растрогал.
Аня сама обернулась и, взором, полным тепла, изнутри жениха согрев, по шее его погладила, прося.
Пчёлкин кругом обернулся под аханье мамы, потом жену осторожно на ноги поставил. Поймал её руками раньше, чем у Ани голова закружилась каруселью, и поцеловал под заново начавшийся отсчёт.
Витя не особо умел красивые вещи говорить, но ощущал их всем собой – и душой, и телом, что оба на мелкие частые сокращения сердца реагировали. Если он сравнить это бы мог с чем, то, обнимая теснотой губы Анины, сказал бы, что бабочки в животе порхали. Порхали, но выше поднимались, пролетая между органами, между сердцем и легкими, между желудком и пищеводом, и крыльями своими щекотали нутро.
Вплоть до приятной дрожи щекотали, которая лишь слаще становилась от осознания, что главная причина полёта, да чего там полёта, жизни этих дурных бабочек теперь фамилию его носила, женой звалась и кольцом на безымянном светила.
Ладони на талии Аниной сошлись кольцом, вынуждая её на лодочках-шпильках на носочки встать. Кончики носов соприкоснулись чуть, отчего оба одновременно в поцелуй посмеялись, и, разрывая на секунду, и даже меньше, ласку губ, обнялись, руки пустили под плечи, под руки, на спины.
Тётя Катя Павла Викторовича выразительно в бок пихнула, указывая свату на молодых, и одними приподнятыми бровями спросила:
– Ну, видали, что творят молодые? Видали?!
Старший Пчёлкин только одобрительно отпятил нижнюю губу и приобнял жену за плечи.
Филатов, отбивая руки себе хлопками, прыснул, сказал, как в рупор:
– Пчёл, пусти, ты сейчас её сожрешь! – но быстро стушевался под мокрым и будто осуждающим взглядом Томы, ему напоминая взгляд матери, в окружении которой ребёнок по ошибке сказал бранное или некультурное слово.
Саша под смех толпы кинул взгляд на Кабана, который лысиной своей ловил, отражая, холодные лучи. Тот быстро из-за пазухи утепленной кожанки достал бутылку хорошего шампанского, а Бобр, даже в день праздника остающийся максимально собранным и серьёзным, таким же отчитывающимся жестом продемонстрировал Белову два фужера.
Саня тогда кивнул и, всё-таки обогнув молодых, вышел перед ними на ступени, сразу на себя обращая внимание объективов доброй половины камер.
– Минуточку внимания! – зычно проговорил Белый, одной просьбой всеобщий гам умаляя. Космос двумя хлопками ему помог, прикрикнув невесть на кого: «Братва, а ну цыц!..», и тогда Саша на сестру с её новоявленным мужем обернулся.
Улыбка почти снегом блеснула, едва не ослепляя:
– Пчёла, брат. Анька!.. Вы сегодня ещё много добрых слов услышите, и это, конечно, хорошо. Чтоб всё было у вас, даст Бог!
Витя не сдержался и в радостной интонации «ух-ху!»-кнул. Аня улыбнулась под безобидные смешки толпы, в напускной несерьезности пихнула его локтём в бок, и не сопротивлялась нисколько ладони Пчёлы, обнявшей её пальцы в ласке.
Пчёлкины поняли всё, когда морозный ветерок поднырнул под ткани торжественных одежд, а в руки им Бобр впихнул пока ещё пустые бокалы. Переглянулись, едва не смеясь в глупости радостной, засевшей между шестой и седьмой парой рёбер, и обернулись на Сашку, который с всё такой же непередаваемой интонацией тамады пояснил:
– Посуду бить – к счастью. А фужер из-под шампанского на пороге ЗАГСа грохнуть – вообще святое дело!
Анна снова засмеялась, будто вмиг разучилась разговаривать, и только хохотом могла мысли, чувства свои выражать.
– Ну ты и кудесник, Белый! – кинул ему с улыбкой, которая сегодняшним днём не планировала гаснуть, Пчёлкин. И руку свободную положил на талию супруги жестом одновременно новым и хорошо знакомым.
– Чего-то, родной, не отнять! – вернул ему Сашка. И тогда Кабан под гул толпы, среди которого особенно хорошо слышались подбадривающие вскрики тёти Кати, легко открыл прохладное шампанское.
Пробка не выстрелила, липкий сладкий алкоголь Ане платье не залил, и лишь лёгкая дымка поднялась над бокалами молодых. Космос гулко захлопал в ладоши, подбадривая брата и жену его, и за ним почти все схватили:
– Пей-до-дна, пей-до-дна!..
Они послушались. Как дураки, выпили чуть ли не залпом. Газики дали в нос, едва не вынуждая задыхаться; у Ани ресницы потяжелели под тяжестью выступивших слезинок, и глаза раскрылись шире. Кто-то – кажется, новоявленный её свёкор – засмеялся заразительно, смеша этим Пчёлу, пьющего с не меньшей жадностью.
Когда фужеры опустели, когда лишь на стенках остались мелкие капельки шампанского, Аня выдохнула, борясь с мелким покалыванием языка и щёк. Чуть закашлялась, успокаивая дыхание свежим морозным воздухом. Пчёлкину, кажется, даже ничуть не поплохело от алкоголя; он выпил всё, свободной рукой полушубок Анин запахнул, чтоб не замёрзла, и в глаза заглянул.
Зрачки широкие, собою толком не оставили линии радужки, по цвету напоминающую блёклую зелень. Будто покрытую мелким инеем траву.
Они, не сговариваясь, с улыбками подняли фужеры вверх. Замерли лишь на миг, про себя заведя короткий отсчёт до тройки, и под уханье приглашенных на выдохе бросили о ступени бокалы.
Стекло легко раскололось на части мелкие, и лишь ножки фужеров среди груды осколков можно было разглядеть. Тамара вскрикнула, назад пятясь от разлетевшихся стекляшек, но восклицание её быстро потерялось в громких аплодисментах, которые, вероятно, работники ЗАГСа слышали чуть ли не каждый божий день.
Молодые прошлись по осколкам битого стекла, которое захрустело под каблуками новоявленной Пчёлкиной, и под улюлюканья приглашенных прошлись к лимузину.
Впереди их ждало веселье в ресторане, а за ним – и целая жизнь.
«Твои глаза» Анжелики Варум доиграли последние свои аккорды, когда Анна, напившаяся до чувства странной легкой тяжести, если такая существовала, в мышцах, до доброй улыбки на губах, танцуя в кругу Ольги, Томы и какой-то далёкой родственницы, почувствовала на животе тёплые руки. Сразу же запрокинула голову, укладывая её на плечо Вити, запястья его обняла пальцами.
Взглянула на ресницы мужа, которые с такого ракурса казались длиннее, чем обычно, – таким бы любая девчонка обзавидовалась.
Заиграло что-то от «Modern Talking», Аня в музыке той группы не разбиралась совсем. Она заметила мельком, как Дашка – вроде как дочка дяди Васи, маме бывшей Князевой приходящийся троюродным дедом, – вся краской залилась и поспешила отвернуться в сторону под безобидный смешок Ольги. Пчёлкина не говорила ничего, но только чуть вбок качнулась, заводя подобие медленного танца.
Витя правую руку под подбородок ей положил и чуть к себе потянул, целуя.
Жена ему рассмеялась прямо в поцелуй, отсоединяться не стала, несмотря на уже усталость губ, многочисленные ласки которых в тот вечер встречались на «ура» и «горько», и освободившейся рукой погладила Пчёлу по шее.
Под гладкой кожей, лишенной какого-либо подобия щетины, чувствовались толчки крови в венах, что Аню опьянило сильнее всего выпитого, сильнее всех произошедших за сегодня вещей.
Полосочка платинового кольца не холодила, но чувствовалась твёрдостью своей; Витя, сильнее Анину голову запрокинув, поцеловал глубже, языками сплетаясь, сталкиваясь, как в шуточной борьбе за контроль.
Тома взглядом провела Дашу, которой через полгода выпускные экзамены в школе сдавать надо было, и позволила себе фразу, за какую Валеру у стен ЗАГСа ругала:
– Вить, ну, не убежит она никуда у тебя!
– Шею свернёшь, – проговорила Анна прямо в губы, на которых чувствовала нотки коньяка, собственной помады и никотина, за который уже и не ругала особо.
Она рассмеялась, ладонью скользнула в волосы, жестами своими идя вразрез со словами, а потом вдруг ловко выкрутилась и перед грудью мужа оказалась.
Чмокнула в кончик носа, на себе поймав теплый взгляд из-под полуприкрытых глаз Витиных, и позволила его рукам себя обнять.
– Устала, малыш? – спросил Пчёлкин и, извиняющимся жестом кивнув Тамаре и Оле, которые всё поняли прекрасно и между собой принялись танцевать, повел Анну подальше от подруг.
«Brother Louie» по чёткой, быстрой своей мелодии никак на медленный танец не годился, но пара молодых на это внимания не обращала. Обнявшись в толпе танцующих, каких было не так много, они друг к другу близко стояли и чуть покачивались кругом.
Аня шею размяла и задумчиво закатила глазки к потолку:
– Не сильно. Сколько сейчас времени?
– Почти полночь.
– Ого, – протянула Анна, перекладывая руки с груди Витиной на плечи его. Он же правую руку её перехватил в свою ладонь, почти в стойку вальса, какому бывшая Князева много раз старалась его научить, становясь. – Мне казалось, только возле девяти.
