Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 48 страниц)
Дело в Анне, в Княжне. Саня из-за неё эту воспитательную беседу затеял.
Просто, сука, замечательно.
– Догадываюсь.
Саша кивнул довольно, стряхнул пепел. Тишина била по ушам неслышимыми, но ощутимыми звуковыми волнами, какие воздух в ближайшие минуты обещали плотностью сделать сходным с камнем.
Витя бы сейчас рюмку пропустил, но мысль, что Пчёле пришлось бы на ноги встать, пройтись к мини-бару, дурила голову.
– Смотри, как интересно получается: столько баб вокруг, Пчёла, а ты решил присунуть той, с которой тебе никак не по пути, – слово Белого резануло слух так, что Витю передёрнуло. Он посмотрел на Саню, который с почти равнодушным лицом, но совсем не сухим голосом спросил:
– Что, тёлки, с которыми трахаться спокойно можно, уже не приносят острых ощущений? Адреналина тебе не хватает? С нашей-то работой, Витя, это удивительно…
– Сань, подбирай слова, – осёк его Витя.
Выражение грубое, к которому было не привыкать, каким сам зачастую пользовался, не должно было таких эмоций вызвать. Не должно. Но вызвало. Пчёле показалось, что ещё две-три реплики подобного содержания – и он на крик перейдёт.
А там не исключено, что и по морде Белому даст. За язык длинный.
Бригадир чуть нахмурился, будто от табачного дыма защекотало в носу, и усмехнулся:
– Нихрена себе, Витя, – собственные слова точно веселили Сашу, но мужчина быстро перестал лыбу давить. Он, сжав подлокотник, едва ли не прошипел разъяренной гиеной: – Ты, друг, когда успел переквалифицироваться в романтики?
– Не в этом дело, – отрезал Витя, чувствуя, как холодел собственный голос. Какое-то сомнение, волнение пропало, оставшись за дверью. За Пчёлу кто-то другой – кто-то титанически спокойный – говорил, когда он взгляд поднял:
– Ты про двоюродную сестру говоришь, как про блядь портовую. Самому не мерзко, а?
– Ну, куда мне до «блядей портовых»… Не стремлюсь. Ты-то у нас в шалавах разбираешься лучше остальных, а, Пчёла? – спросил Саша. Оттолкнулся резко лопатками от кресла из хорошей кожи и на друга посмотрел так, что, вероятно, от Вити мог остаться только пепел – почти такой же, как и сигаретный.
– Только я тебя к этой мысли и подвожу, брат. Аня тебе не подстилка, – и палец указательный прижал к виску Витиному, будто думал ногтевой пластиной по голове постучать и услышать перекатывания мозга под черепушкой. – Усеки это. И кончай к ней домой мотаться.
Указ прозвучал прямо. Пчёлу будто ножом пырнули, но он чудом каким-то, на которое почти не рассчитывал, взгляда, лица не изменил. Кто-то Белому слил, что ночью он на Скаковой был. Кто? – вопрос, на данный момент, второй.
Сейчас важно было до Сани донести, что он Аню даже пальцем не трогал вчера – хотя и хотел. Но сдержался, отпустил Князеву в одиночестве спать, а сам на диване в гостиной ночевал, позволив себе только фотку с альбома у неё стащить.
– Не подстилка. Я её такой и не считаю, к сведению твоему, Сань, – кивнул Пчёла, но не отвёл взгляда от Белова, который злобой своей одновременно напоминал и глыбу льда, похоронившую собою Титаник, и жерло грёбанного Кракатау.
– Но моей Княжна станет.
– Не станет.
– Станет, – уверил Сашу Витя. Голос стал ещё холоднее и спокойнее, за что Пчёла, вероятно, самого себя похвалить мог – но позже. Под рёбрами закручивался ледяной шторм, какой, наверно, бушевать мог только в Баренцевом море.
Он говорил лишь малую часть того, что было на языке, но даже процента от мыслей, произнесенных вслух, оказалось достаточно, чтоб Белов вперил в него взгляд, остротой способный потягаться с вилами.
Будто зашипело что-то, когда Саня чуть ли не с тряской в голосе проговорил:
– Брат, давай я объясню тебе на пальцах, – он потушил сигарету. Пчёлкин приготовился носом своим чувствовать кулак Сани. – Тебе так её хочется, потому что Анька не сразу на твой фарс повелась. И всё!..
Белый взмахнул перед собой руками, подобно долбанному Калиостро, сотворившему чудо и ожидающему оваций. Только Витя молчал, одним взглядом думая уверенность Белова сломать, и тогда Саша мысль свою закончил:
– Но ты быстро остынешь, если всё-таки получишь желаемое. Это у тебя в натуре, Витя. Поверь, так и будет.
– Не согласен, – отрезал сразу же Пчёла и вдруг подумал, что, если бы слова могли ощущаться физически, то он бы твердостью своих слов оставил на щеке Белова диагональный кровоточащий порез, от которого потом остался бы шрам, упоминаемый при составлении каждого фоторобота.
В ответ Саня только пожал плечами в напускном равнодушии:
– Твоё дело, можешь не соглашаться. Но только я тебя не первый день знаю, Пчёла, и точно помню, что ты так же и про других баб говорил. И где они все теперь, а?!
Голос Белова на последних словах сорвался в крик, от которого, вероятно, Людка за дверью ахнула и в испуге зажала рот руками. Но Витя не дрогнул даже. От услышанного только кольнуло чем-то острым внутри.
Так ощущался справедливый укор, так ощущалась бесящая беспомощность.
Ведь Пчёла не мог Белому ничего сказать. У Вити действительно такая репутация в бригаде была: он бабник. Многолюб, к идеально отточенному и выученному образу которого стремился многие годы.
Но, черт бы всех их побрал, сейчас не так всё… Сука, как же банально и неправдоподобно прозвучат для Белова слова, что с Аней по-другому!..
Он сглотнул, смачивая горло пенообразной слюной.
– Сань, – позвал Витя, перевёл дыхание. Белый на него смотрел чуть ли не Цербером; казалось, ни то скажешь – и он голову откусит. Прожует, не поперхнувшись даже, и проглотит череп. Сразу вместе с парой-тройкой шейных позвонков.
Пчёла от собственных ассоциаций чуть похолодел, хотя за окном двадцать восемь градусов было, и сказал:
– Ты не веришь. И я это понимаю. Знаю, что кажусь далеко не самым достойным кандидатом в пару к любой девчонке, только… Мне взаправду Князева нравится.
Он не ощутил после слов своих какой-то тяжести, но и облегчения не испытал. Витя чуть вперёд в кресле толкнулся, чтобы ближе к Белову подобраться, и понял, что говорил о чувствах к Анюте, как о вещи, которую не считал необходимости как-то подтверждать.
Это будто было геометрической аксиомой – теоремой, не требующей доказательства.
Только вот Саша не поверил. Он нахмурился, точно в презрении, и спросил:
– Ты кого обмануть пытаешься, Пчёла? Меня, а? Или Аньку? Может, себя?
– Матерью клянусь, – произнёс Витя и прижал руку к сердцу. – В мыслях не было врать.
Не дрогнуло ничего внутри у юноши. Не было страха, что судьба за нарушение стихийно данного обещания действительно мать у Пчёлы заберет, что потом пожалеть может за слова свои. Нет… Только спокойствие. Опять спокойствие.
Знак, наверно.
– Побойся Бога, Пчёлкин, – цокнул Белов с таким выражением лица, на которое больше нельзя было закрывать глаза. А потом добавил, словами пуская очередную отравленную стрелу:
– Тётя Ира ещё молодая у тебя. Ей рано умирать.
И это стало последней каплей. Саня сам, наверно, того не до конца понимая, перешёл грань. Пчёла поднялся на ноги раньше, чем окончательно вышел из себя, а руками по столу ударил, уже озверев.
Достаточно. Он не малолетний дрыщ у Белова на подсосе, который молчать обязан, когда его прессуют. Он не должен язык в задницу засовывать, когда Саня палку перегибает, когда про его мать такое говорит и Пчёлкина слышать не хочет за упрямостью своей.
– Я тебя переубеждать не собираюсь! – почти проорал Витя, посмотрел на Сашу сверху вниз. У Белого глаза на лоб полезли, когда Пчёла кулаком по столу застучал, чуть ли не каждое слово отделяя ударом, от которого спустя секунды рука стала неметь:
– Мне пле-вать абсолютно! – и ладонь на стол с грохотом опустил: – Хоть что думай, Саня! Всё равно.
– А мне нет! – так же зычно отозвался Саша спустя какие-то мгновения тишины, по ушам бившие сильнее грохота военной канонады. – Анька не чужая мне, и я не позволю, чтобы ты ей жизнь испоганил своей одноразовой хотелкой!
– Ты за неё не говори, не знаешь же нихрена. Если Князева мне сама это скажет, то уйду. А твои установки мне и в хер не впились!
– Какой ты самоуверенный, Пчёла! – Белов возмутился криком, какой подслушивать нужды уже не было, и сам поднялся на ноги, становясь с Витей почти одного роста. – Что, думаешь, что действительно Князева нужна тебе? Или ты ей нужен? Решил, что ли, что надолго это всё у вас?!
– Если с таким-то настроем подходить, то, блять, конечно, на день-другой! Неделя – максимум. Но ты, Сань, помни, что у меня на Княжну планы другие.
– Полководец хренов. Планы он уже настроил… – чуть ли не плюнул Белов, а потом руку вскинул, указал ею куда-то в окно, словно пальцем тыкал на дом Анькин. – Да пойми ты, что сложно тебе будет. Потом же на мозги всем капать начнёшь, какая Князева зануда, как скучно тебе с ней. У Ани характер непростой, не сможешь ты с ней нормально ужиться, пойми!
– Но я уже решил всё, Белый, – уверил Пчёла, уже не крича. – Я должен.
Связки болели, но и сдавать позиции стихнувшим голосом он не собирался. Только крепче впился взглядом в перекошенное лицо Белова. Саша же проорал, словно достучаться до него хотел:
– Да кому ты что должен?!
– Самому себе.
– Ёшкин кот, – качнул головой Белый, щёлкнул языком. А потом, сжимая кулаки на поверхности стола, он спросил почти что шепотом, каким посвящали в великие тайны. – Да ты, чего, влюбился, Витя? В хорошую девочку? – и на свой же вопрос ответил:
– Не ты первый такой недо-Ромео, не ты последний. Перетерпишь, переждёшь. Забудешь.
– Ага, сейчас!.. Княжна нравится мне, – снова повторил Витя и не сдержался. От ощущения, что он разговаривал со стеной, которая, мало того, что ничего не понимала, так ещё и давила, падала на Пчёлкина, парень воскликнул: – И я устал это повторять!
А потом вдруг хлопком электрического напряжения в голове Витиной появилась идея. Мысль, о которой забыл, но которая могла бы очень круто Саше показать на простом примере, о чём Пчёла говорил. Не зря ж твердили, что нужно себя на место другое поставить, чтоб всё понять…
И тогда бригадир, не тратя время на подбор правильных слов, резко, почти кругом перевёл стрелки:
– Ты себя-то вспомни! Сам перед Суриковой скакал чуть ли не на задних лапках. И плевать тебе было, что в розыске находился, что на даче у Царёвых тебя чуть в решето не превратили. А чего так?! – стукнул опять кулаком так, будто думал стол из, чего уж там греха таить, крепкого дерева проломить.
Белый заткнулся, хотя Витя и чувствовал, что это ненадолго. Огонь, загоревшийся под рёбрами, терпение пеплом оборачивал. Пчёла на свой же вопрос ответил:
– Да всё потому, что Оля в душу тебе запала. И ты против всякой херни шел. Своего же ты добился, Белый. И я добьюсь, – и уже в который раз повторил вещь, в какую друг должен был поверить, как минимум, из-за частоты произнесенного признания:
– Потому, что Анютка нравится мне. Причем конкретно.
– Я понять не могу, Пчёла, – Саша, как в полусне, дёрнул бровями. – Нравится да нравится… Заладил, бляха-муха. Может, ты ещё женишься на ней, а?
– Вполне возможно, – с жаркой уверенностью сказал Пчёла, и тем самым окончательно повернул рычаг от коробки динамита. Белый, который и без того заведён был до предела, вдруг в злобе проорал что-то нечленораздельное, но очень яростное даже на слух.
А потом прошла секунда. Саша вытащил из-за спины пистолет, дуло которого преподнёс к лицу Вити.
Оба почти синхронно перевели дыхание, приходя в себя. Стихли. От ора гудело в ушах, горло саднило собравшейся мокротой. Витя дышал через нос, едва ли подбородком не ударяясь об огнестрел Белова, и сглотнул.
«Всё, спокойно-спокойно…»
Сердце стучало о ребра так, словно «напоследок» решило хорошенько кровь покачать. Ещё, казалось, немного работы в таком темпе – и остановилось бы, став совсем негодным. И тогда все проблемы, переживания скрылись бы в темноте бесконечности, куда каждый – рано или поздно – попадёт…
Саня посмотрел на Витю в надежде на лице его, во взгляде эмоции прочитать. Всё думал понять, насколько хорошо Пчёла мог врать с пистолетом у самого лица, хватило бы бригадиру совести усмехаться, обещать вещи, которой не сделал бы потом, рискуя получить пулю в лоб?
Белый не выстрелил бы никогда в брата. И пистолет его, стволом упирающийся в челюсть друга, оттого и не заряжен был. Не выстрелил бы… а вот кулаки о наглую морду мог почесать.
Чтобы Пчёла к Анне не приближался – по крайней мере, до того момента, пока с лица б не сошли синяки и ссадины.
Но Витя оставался таким же спокойным, каким и был, когда только в кабинет его зашел. Ни капли сомнений ни во взгляде, ни в стойке, которая по напряженности своей напоминала исключительно боевую. Словно всё равно ему было на ствол, что лицо Витино мог превратить в кровавое месиво.
Плевать ему совершенно. Чего, не боится, что ли?..
– Пчёла, – протянул шепотом Саша и чуть потряс пистолетом перед лицом Вити. В глазах бригадира, по цвету и стеклянности напоминающие в тот миг глыбы льда, отразилась мушка огнестрела.
Белый перевёл дыхание и сказал серьёзно, как не говорил ни одной фразы до того:
– Ты… не горячись. Подумай хорошенько, что говоришь, – Пчёла поднял взгляд. Что-то внутри – какой-то натянутый до состояния каната нерв – задрожало, вынуждая напряженные кончики пальцев собраться в кулаки.
Саша вдруг сказал тоном отца, читающего нравоучения:
– Потому что, если ты сейчас слова свои назад не возьмёшь, я… через какое-то у тебя об обещанном спрошу. Так что расценивай это, как первое – и последнее – китайское предупреждение. Если не опомнишься…
– Я в себе и словах своих уверен, – прервал его Пчёлкин, и без того понимая, что Саша по-другому с ним «говорить» будет в случае, если Витя облажается.
Белов ещё некоторые мгновения, какие самому Саше показались долгими часами, посмотрел на лицо Вити. И, сука, выражение спокойствия напоминало маску, какую не пробьёт ни одна пуля, ни один снаряд.
Сердце застучало медленнее, возвращаясь в относительно привычный ритм, но сильнее стало давать по рёбрам, когда Саня перевёл дыхание и опустил пушку.
Почему-то он чувствовал себя проигравшим.
– Саня, – позвал Витя. Белый поднял взгляд на бригадира только через какие-то мгновения. Пчёла произнес с искренностью, жалостью, какой, наверно, говорили только боящиеся кары Божьей старики:
– Дай мне шанс доказать, что в этот раз всё серьёзно.
Саша молчал. Не хотел шанса давать совершенно, потому что слабо верил, что что-то в голове Витиной щёлкнуло при первой встрече с Аней, что Пчёлкин теперь страстно желать только одну девчонку хотел – на сестру его двоюродную, блин, запал…
Белый уяснил для себя одну вещь: люди меняются только в худшую сторону, а если кто-то и лучше становится, то это – огромная редкость, какой Саня ещё не знал и в глаза не видел. Один случай на миллион, пять, десять! И где вероятность, что именно Пчёла стал тем самым исключением из правил? Нет её!
А отдавать Князеву тому Вите, которого Саша знал с первого класса, было бы смерти подобно – и для самой Аньки, и для Белова.
Он не мог сестру в обиду дать. Кому, как не Саше Белому, за Аню заступаться? Больше некому; отец у неё погиб до того, как Князева в младшую группу детского сада пошла, а крёстного на войне в Афгане убили. И остался Белов единственным родным ей мужчиной, отчего сразу понял, что Анна – теперь его ответственность.
Теперь он за неё ручался.
Но серьёзность Пчёлы всё-таки что-то решала, что-то говорила Саше. Он ещё не понял, научился ли Витя так лгать искусно, или дело в том, что друг детства Князеву вдруг поставил выше каких-то своих приоритетов…
Только вот, чёрт возьми, у Белова из головы никак не шло то его спокойствие, которого быть не должно было при опасной близости ружья у лица.
Саня отвернулся к окну в размышлениях, которые, как сам минут десять назад думал, его не потревожат.
Пчёла только тогда позволил тяжести, упавшей на плечи, согнуть спину в полукруг. Лишь сейчас почувствовалось волнение, какого не заметил в «азарте» разговора. Он опустил голову, облокотился о стол так, что только его горизонтальная поверхность и спасала Витю от падения на пол.
Ощущал себя опустошенным, но счастливым от ещё неосознанного итога их разговора. Так, вероятно, чувствовали себя победители многокилометровой эстафеты. И сердце у них билось так же часто, как и у Пчёлкина тогда.
Витя поднял голову, когда Белый дёрнул щекой и, смотря на брата через полупрозрачное отражение в стекле, сказал:
– Если из-за тебя Аньке душу рвать будет, то, обещаю, я тебе жизни не дам.
На секунду всё перед глазами раздвоилось, словно в голове Витиной соединили два голых провода, по которым ток безумный бежал. А потом Пчёлкин улыбнулся так, как не должен был улыбаться в тот миг.
В голове его затрубили победные фанфары.
Комментарий к 1991. Глава 12. Всегда так – планируешь написать главу на страничек 10-12, а по итогу редактируешь 30 вордовских листов😅
Автору ручкой машет сессия, потому главы, вероятно, будут выходить малость реже – раз в неделю-полторы, а не каждые пять дней. Но, думаю, что главы будут объемнее обычного)
На данный момент работа является “Горячей”, что позволяет читателям по прочтении оценить главу при помощи стандартной формы 🥰 Буду рада обратной связи, очень хотела бы обсудить с вами двенадцатую часть 😉💗
====== 1991. Глава 13. ======
Аня застала маму за готовкой. Она открыла дверь перед дочерью с руками, перепачканными мукой; рыжеватые волосы мать повязала косынкой, а лицо в свете подъездной лампочки отдавало жирным блеском, выступившим под глазами.
– О! – вместо приветствия охнула тётя Катя. Она быстро замахала руками, дочь внутрь приглашая, а сама ушла на кухню, уже оттуда крикнув: – Проходи! Дверь закрой, руки мой, и пойдём, поможешь мне пирожки сделать.
И Анна засучила рукава, на ближайший час отдав все свои силы и мысли приготовлению стряпни. Она собрала волосы, которые невозможно было распущенными держать при такой жаре, и принялась раскатывать новый слой теста. Князева думала, что навык свой совсем растеряла в Риге, где она с пани Берзиньш готовила преимущественно супы и вторые блюда, но со временем втянулась в процесс.
Почему-то Аня чувствовала себя дирижёром, когда мукой доску присыпала, когда промывала ягоды, а шум посуды, воды и газовой плиты стал для неё игрой оркестра, которым она с мамой руководила.
«Интересно, а Пчёлкину больше малина или вишня нравится?..»
Мама смазала противень маслом, чтобы тесто не прилипло, и отправила пирожки в духовку. Анна утёрла выступивший на линии роста волос пот и вымыла руки. Мука на пальцах осталась огромными липкими комками, которые даже мылом не убирались; Князева яростно тёрла ладони друг о друга, когда тётя Катя уселась на стул, перебросила через плечо полотенце, измазанное сырым яйцом, и вдруг сказала:
– Давай, рассказывай.
– Что именно?
Она обернулась на маму коротко, но быстро вернула взгляд на руки. Вдруг в голове появилась мысль, что, если бы Князева в Беляево съездила чуть раньше, то обязательно бы напугалась, подобно подростку, каким себя не считала уже лет пять, что мама по походке, взгляду, голосу прознала про что-то такое, что девушка рассказывать ей не собиралась.
Но тогда от требования мамы ничего не дрогнуло внутри в испуге, страхе. Спокойно… Такое приятное чувство. Удивительно только, что ценить начинаешь, лишь когда его лишаешься.
– Всё рассказывай. Как Москва тебе? Вылезаешь хоть из дома, или всё так же сидишь за книжками своими сутками напролёт?
– Москва… Большая, шумная. Что ещё о ней скажешь, – усмехнулась Анна. Повернула вентиля воды, выключая кран, и продолжила руки друг о друга тереть, соскребая ногтями комки налипшего теста. – Так говоришь, мам, будто сама в ней не живёшь!
– Так чем занимаешься-то хоть? – спросила, приподняв голос, тётя Катя. Не злилась на дочь, просто эмоциональной всю жизнь была – по натуре своей такая.
А Анна, напротив, спокойствие от отца, погибшего до третьего её дня рождения, унаследовала, – по крайней мере, так Князевой тётя Таня говорила – чем и выводила мать из себя иногда.
Девушка среди густой пены уже грязи не видела, но продолжала руки мыть, когда тётя Катя сказала:
– Ведь взрослая уже. Сама всё на работу рвалась. Чего же теперь сидишь, не шевелишься?
– Я помню, – буркнула Аня и вдруг явно пожалела о своих словах. Попадись, вероятно, возможность поработать чуть раньше или позже – и Князева бы явно ухватилась за неё всеми руками и ногами, чтобы не проводить время в четырех стенах, чтоб не прокручивать одни и те же мысли в голове, обещавшей в ближайшее время от обилия размышлений пойти кругом.
Но теперь, когда… мысли о… других людях перестали быть безосновательными, когда… планы стали какие-то появляться, совершенно лишней выглядела мысль о трудоустройстве в какую-нибудь редакцию.
«Или куда там могу пойти со своим образованием?..»
Мыслей своих девушка не озвучила, и её молчание подлило масла в огонь. Мама всплеснула руками, злорадно припоминая слова, сказанные Аней на свадьбе у Саши:
– Вот! А сама говорила, что у Саньки «на шее сидеть не хочешь»! – и произнесла её слова с такой интонацией, что, вероятно, будь девушка более вспыльчивой, за скалку бы схватилась в злобе.
Аня только голову вскинула, оскорбленная тоном мамы, и губы поджала; хотелось безмерно что-нибудь возразить, но… не было чем. Ведь, правда, уже почти что месяц она в Москве жила в условиях, которых половина Союза и представить себе не могла: квартира возле Белорусского вокзала, доставка дефицитных продуктов бригадирами чуть ли не до самой двери, оплата всех её желаний деньгами, которые Сашка тайком вкладывал в вещи, передаваемые Космосом чуть ли не в руки Князевой…
И с этим надо было заканчивать. Потому что действительно потом не расплатиться с Беловым – ничем и никогда.
– Я и не хочу нахлебницей быть. Уже думаю над работой, – откровенно покривила душой Анна и сняла с большого пальца на правой руке шматок теста. – Сегодня, как к себе вернусь, в газете посмотрю объявления. Может, где библиотекарь нужен. Или учитель французского.
Мама вдруг снова всплеснула руками, точно слова дочери её вымораживали, и громким шепотом просипела:
– Ну, я не могу с тебя!.. Поспрашивай у Ольги, Саши, может, им нужен кто?
– Как понять « нужен кто»?! – возмутилась Анна, сразу же поняв, к чему её подвести пыталась тётя Катя. Она бы маму за плечо потрясла, если бы руки не были все в мыле, муке и тесте. С трепыхающимся в груди сердцем Князева обернулась к раковине, включила воду и стала с пальцев смывать всё, при этом на мать через плечо смотря:
– Не полезу я в дела Сашины!
– Да при чём тут дела Белова? – таким же тоном спросила тётя Катя, поднялась на ноги. Она сняла с плеча полотенце, что о гарнитур с глухим хлопком опустилось, поднимая в воздух рассыпанную муку. – Анька, ну, что ты, в самом деле? Не обязательно к Саше идти работать, если ты так боишься…
Князева выразительно усмехнулась; «если так боишься», надо же!.. Мама так говорила, словно в делах Белова ничего криминального не было, словно Аня, каким-нибудь образом бы попав в Сашин «штаб», не втянулась сама в преступную структуру.
И это всё, мамина эта… простота, что ли, её злила. Сильно, вплоть до боли в плотно сжатых челюстях.
А тётя Катя продолжала:
– …так у Белова точно есть знакомые, кому надо язык подтянуть. У кого дети заграницу поступать хотят, не зная даже, как поздороваться правильно, у кого… партнеры иностранные, – протянула последние слова так выразительно, что сложно было намёк мамы не понять.
– Ты предлагаешь мне «репетитором» стать?
– Предлагаю, – кивнула мама и чистыми запястьями потрясла чуть Анну за плечи. – Ну, в самом деле; не для работы библиотекарем же ты в Латвии четыре года ошивалась!..
Князева чуть призадумалась. Репетиторство, конечно, вариант хороший. В реалиях современного мира – выгодный. Час работы – и деньги на руках. Не нужно перебиваться от зарплаты до зарплаты, что с задержками безумными в последнее время стали приходить. Только вот… Аня всё-равно сомневалась. На каком-то подсознательном, необъяснимом уровне откладывала этот вариант куда-то в сторону.
Не к тому её душа лежала. Князевой искусство, литература в первозданном её виде нравились, а не попытки вбить в голову какому-нибудь представителю «золотой молодёжи» правила написания глаголов в немецком языке.
А мама всё наседала:
– Подумай сама: какие перспективы, какие связи ты можешь получить!.. Ты думаешь, в Москве так много специалистов по… – она замолчала ненадолго, вспоминая, сколько языков знала дочь, и загибала пальцы. По итогу закончила мысль свою: – …четырем языкам? П-хах!
– Где ты четыре-то насчитала?
– Ну, как, – бу́хнула мама и, раскрыв пошире глаза, перечислила, заново сжимая ладонь в почти полный кулак: – Французский, немецкий. Английский, латышский.
– Английский я знаю только на школьном уровне, не более. А латышский не нужен никому, – подметила девушка, наконец отмыла ладони. Она распрямилась, стряхивая с рук капли воды, и сказала: – Сама подумай, кто сейчас в Латвию поедет? Да и, всё-таки, ещё долго в Риге на русском будут говорить. Независимость независимостью, но несколько десятилетий в составе Союза оспорить нельзя.
– В любом случае, – махнула рукой женщина, словно дочь заткнуть пыталась. – Уже можешь научить общаться с лягушатниками и фашистами! Ты думаешь, это как-то твои знания умаляет?
– Мама! – возмущенно вскинулась Анна, на тётю Катю посмотрев так, словно сама была наполовину француженкой, наполовину немкой. – Не говори так!
– А что? – в удивительном спокойствии хлопнула она глазами. – Неправда, что ли? Будто французы жаб не жарят. А немцы ещё долго от войны не отмоются!..
– Французская кухня так богата десертами, а весь мир на этих несчастных земноводных зациклился. А насчёт немцев… Нацисткой Германии уже как сорок пять лет нет, как не существует даже ни ФРГ, ни ГДР. Это другая страна уже, которая, к слову, крайне быстро развивается.
– Господи, – качнула головой мама. – В кого ты такая зануда?
– Только на мой знак зодиака, как Витя Пчёлкин, не сетуй, ладно?
– Кстати! – вскинулась вдруг тётя Катя. У Ани от её подскочившего голоса неприятно что-то кольнуло в горле, словно оно простужено было, и руки дрогнули, на груди скрещиваясь, как в защите.
Возникло ощущение, что Князева затронула мимолётом тему, которой избегать должна была.
Мама локтём, чтобы блузу лёгкую Ане не запачкать, подтолкнула дочь к столу. Вдруг в голове у девушки мелькнула ассоциация со столом переговоров, за который в последнее время всё чаще и чаще садились политики.
Тётя Катя к ней подтолкнула чашку с остывшим чёрным чаем в пакетиках. Князеву от такого воротило.
– Что у вас с ним?
– В каком смысле? – нахмурилась Анна от злости и удивления одновременно. Недовольна была, что мама вопросы задавала, какими не интересовалась в школьные годы дочери, но и напугалась; что, вдруг, у неё на лице написано всё? Что Аня Князева чуть ли не впервые за полгода собирается на свидание, какому рада очень, что идёт именно с Пчёлой?..
Мама положила голову на сжатый кулак, пачкая щёку мукой, и протянула выразительно:
– Ну, не прикидывайся! Я же видела, вы на свадьбе у Саши танцевали!
Что-то дрогнуло. Анна на мать посмотрела прямо, надеясь, что в глазах дочери тётя Катя не увидела облегчения. Что, мама только их медленным танцем руководствуется? Больше Князева ничем себя не выдала? Если да, то… это даже смешно.
Можно подумать, что людям, по мнению маминому, прямо как в сказке, достаточно одного танца, чтобы влюбиться друг в друга до беспамятства.
Жизнь – не сказка. Не мюзикл. Неужто мама, взрослый человек, не понимала этого?..
Вот и обратная сторона её излишней простоты. Как на ладони.
Анна рассмеялась ей в лицо, чувствуя, как какая-то часть камня, нависшего над душой, рассыпалась под ногами в мелкую бетонированную крошку.
– Ой, мама! Я пьяная была, и Витя тоже. Да все на свадьбе у Саши набрались здорово! – и, оскал превращая в сдержанную, почти холодную усмешку, уверила: – Это был просто танец. И ничего более.
По шее жар прошелся, как от температуры при лихорадке. Князева врала, конечно, блефовала почти отчаянно. Дальше танца у них зашло, но… говорить о чём-то большем, думать о лишнем Аня даже самой себе запрещала. Наверно, всё более или менее встанет по местам чуть позже – через неделю-другую, край – через месяцок.
А сейчас утверждать что-то было нельзя, строго настрого запрещено. Это табу, которое нарушать не собиралась.
Хотя бы для того, чтобы потом себя по кусочкам не собирать.
Мама в явном сомнении глаза прищурила:
– Ну, не знаю, Анька. Выглядели вы…
Она задумалась, подбирая нужное слово, а у Анны сердце сжалось в ожидании. Примерно так же тесно становилось в районе ребёр, когда она, будучи ещё студенткой, курсовые на «отлично» защищала и, зная о прекрасной сдаче, стояла перед комиссией в ожидании похвалы.
Мама щёлкнула пальцами, вскинула руку, едва дочь ногтями по щеке не царапая, и воскликнула:
– Симпатично! Ты такой тоненькой, хрупкой рядом с ним выглядела, прямо тростиночка, а как уж Витя тебя кружил… Глаз не оторвать прямо!..
– Он ужасно танцует медленный танец, – подметила девушка. Губы изогнулись в усмешке, которую Анна должна была спрятать, но не успела. Мать всё с таким же прищуром, почти что сканирующим, протянула:
– Ну, знаешь, милая моя, совсем не это в мужике главное…
– Мам, у тебя номер Оли есть? – спросила девушка, быстро поняв, в какие дебри тётя Катя пыталась беседу их завести. Нужно было срочно новый разговор начинать, чтобы через полчаса не слушать лекции на тему из серии: «Откуда берутся дети?».
Аня поднялась с места и направилась в гостиную к дисковому телефону. Тётя Катя, всё никак не отмыв руки от теста, пошла за ней, заговорила:
– Вроде как должен быть. Посмотри в записной книжке, она на телевизоре. Если не найдёшь, Тане набери, у неё точно будет…
Князева развязала концы фартука, за которым прятала блузку и юбку в серую клетку, взяла телефон с книжкой, уселась на диван. Полистала маленькие прямоугольные листы, что от времени уже значительно пожелтели, загнулись по краям, и забегала взглядом по строкам.
Горкины, Исевы, Коваленко… Холмогоровы. Чуть дальше встретился номер Татьяны Беловой, которая в записной книжке мамы была записана как «сестра», номер Пчёлкина Павла – по всей видимости, отца Витиного. Анна коротко пробежалась по цифрам в незначительном интересе; двести пятьдесят три – сорок четыре – ноль один.
Да что же такое, где же Сурикова?..
– Анька, ты от темы у меня не уходи, – вдруг присела сбоку мама. Она посмотрела на Князеву взглядом серьезным, словно поймала дочь за чем-то плохим, уже за прокол её пропесочила, а теперь подводила итог, намеренно сурово разговаривая, чтоб Аня точно прислушалась.
