Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 48 страниц)
А потом так же, за секунды какие-то, ехидство его превратилось путем молниеносных метаморфоз в гнев.
Уже не такой ледяной, как минуты назад.
– Твари эти вышли на неё через театр. А там навести справки на нового режиссёра оказалось делом трёх минут. Пришли, суки, условия ей ставить, вместо того, чтоб с нами разговаривать.
Вите скрутило лёгкие от собственной тирады. Захотелось закурить. Он почти выдернул из пачки новую сигарету, ставшей бы пятой к ряду, но Саша остановил его одним вопросом:
– И что ты делать теперь предлагаешь?
На миг Витя даже окаменел, не думая, что услышит такой вопрос. Белый сейчас, чего, серьёзно это спрашивает? Не шутит? Он думает, что Пчёла на попятную готов идти после такого? Что позволит Анне по театру ходить, вздрагивая от каждого стука в дверь, держать в выдвижном ящике ствол «Кольта», к которому до сегодняшнего дня боялась прикоснуться?
«Блять, шутит, не иначе» – решил Витя, но Саша смотрел так же прямо и бесхитростно. На лице его прямо так и читалось: «Какие шутки, Пчёла? Чего ты хочешь, дурень?».
И тогда захотелось просто кулаком хрустнуть, пальцы размяв, и дать по челюсти Белову.
Но вместо того он подошёл к ступенькам, не поднимаясь по ним. Лицо Белова оказалось на одном уровне с его, когда Пчёла не своим, а каким-то чужим голосом проскрипел:
– Кишки шакалам выпустить.
Саня снова сделал затяжку. Сигарета оранжевым вспыхнула почти перед носом у Вити, что на него подействовало точно так же, как красная тряпка действовала на быка. Выдохнул через нос; где-то в диафрагме задрожали лёгкие, точно в судороге. Больших усилий стоило не выбить из ладони Белого бычок.
Пчёла стиснул кулак на колене, о которое опирался. Терпи, рано ещё по рукам бить…
– Пчёла, я понял, что ты за Князеву глотку перегрызёшь, – подметил Саня с толикой какой-то похвалы, от которой Пчёле стало мерзко. Будто он проверку прошёл, какой ему и надо не было. – И я тебя понимаю, брат, я сам за неё горой встану. Но из-за одной угрозы Аньке нельзя планы менять, ты пойми.
Витя во второй раз за минуту ослышался. Иначе он оправдать слова Саши не мог. Пчёла взглянул на Саню, который в мысли свои нырял, не всплывая. Костяшки кулаков стали чесаться в желании подправить или стену и без его ударов ровную, или лицо Белову.
Он, чего, совсем не понимает?!..
– Саня, – позвал его в предупреждении, одним тоном говоря, что с Пчёлой не спорить сейчас лучше, что вендетту надо продумывать, а не воздух сотрясать. – Если мы никак на этот их финт не ответим, они подумают, что мы стерпели. Они опять к Князевой придут, если сук не облапошим. Мне ли, в конце концов, тебе всё это объяснять?
– А я тебе, Вить, повторяю, – в не менее предупреждающей манере поднял тон Саша. – Что ты сейчас за Аньку трясёшься, а не за наркоту.
– Представь себе! – поднял голос Витя. Что-то под лёгкими схлопнулось, как бывало при взрыве газового баллона вблизи очага возгорания. – Трясусь, блять, потому что к ней амбалы пришли с угрозами по кругу, как шлюху, пустить, а Аня и отношения никакого не имела к ситуации. А я ничего и сделать не мог, пока она слезами захлебывалась.
С лица Белова сполз второй край маски непоколебимости. И, казалось, спокойствие должно было тогда рухнуть, грохотом одобрить Витин план по «облапошиванию сук». Но Белову хватило каких-то мгновений, чтобы дёрнуть щекой в невозмутимости, какую бы Пчёле пришлось оттачивать годами.
Саша отчеканил, чуть ли не каждое слово отделяя:
– Охрану Аньке выделю.
– Да ни к чертям твоя охрана, – чуть ли не прорычал Пчёлкин, не дав себе даже секунды, чтоб обдумать услышанное и сказанное. – С Беком кончать надо, и всё.
– Чтобы на нас опять СОБР выслали? – хмыкнул Саня и наконец потушил сигарету о подошву импортного ботинка. Сбросил окурок в просвет между перилами, а сам потом к Вите ближе пододвинулся:
– И в «Бутырку» не на сутки запрятали, а на полгода, а то и больше? Этого хочешь? Чтоб Анька передачки тебе носила? Так же она, конечно, будет в бо́льшей безопасности, чем сейчас, с тобой-то под боком…
– Ты так в отказ идёшь только из-за Княжны? – спросил, готовясь пойти ва-банк, Пчёла. Фото перестало глянцевой стороной леденить ладонь, отчего жар в кармане пиджака ощущался совершенно адово.
Белый дёрнул щекой, не собираясь соглашаться с такой явной провокацией, но и не отклоняясь от ответа на почти риторический вопрос Вити Пчёлкина. Саша затянулся, если бы сигарету не выкинул только что, и вместо того положил локти на поджатые к груди колени:
– Бек ещё попляшет за такие слова. Матерью клянусь, Вить. Но сейчас, Пчёла, ты не хуже меня понимаешь, под каким прессом мы находимся. И лучше не рыпаться. Надо думать…
Витя в зеркальном жесте дёрнул уголком губ. Перед ним сидел совершенно не тот Белый, который в девяносто первом году за сеструху реально был готов, как сказал, горой встать. А сейчас – так… внешняя копия.
В больном предвкушении Пчёле перетянуло узлом глотку. Не стал лишних слов говорить, – непросто стало разлепить будто слипшиеся губы – когда он распрямился и вытащил из кармана фото.
– Вот, что Бек ей оставил.
Саня на фото взглянул только после того, как выдержал взор Пчёлы. На миг в горле у Белого стало слишком сухо – гребаная пустыня Гоби – от взгляда Аниного ухажёра, но Саша слабости какой-то не признал. Списал всё на только что выкуренную сигарету.
А потом взял в руки снимок.
И Сане показалось тогда, что у него внутри что-то схлопнулось, да так сильно, что взрывной волной выбило стёкла часов на башне Кремля. А самого Белова оглушило; в черепной коробке раздалась высокая нота, напоминающая писк аппарата, поддерживающего жизненное обеспечение, и от писка этого вниз по позвоночнику пробежались мурашки.
Отвратительные. Напоминающие скольжение трупных червей.
Вите стало Белова банально жаль. Догадывался, что Саша чувствовал – что ноги похолодели мертвенно, будто от них кровь отлила, что сердце затрепыхалось, подобно перепуганной птице в клетке, на которую накинули чёрное покрывало.
Ему и самому в районе диафрагмы что-то кончиком ножа чесало в скорби за Джураева; про Саню, с Фархадом прошедшим службу от призыва до дембеля, и говорить было нечего…
Он бы, наверно, предложил Белову стопку за покой Фарика опрокинуть, но первостепенной задачей Пчёлы было не ужраться в тоске. Витя хотел только, чтоб у него на руках оказались похожие снимки Бека и всей его компании шакалов, которая сегодня над Анной глумилась.
И чем раньше – тем лучше.
Когда Белый поднял взгляд на Витю, ему показалось, что какая-то особо чувствительная сердечная мышца потянулась – слишком сильно, вплоть до боли в лёгких. Так ощущался ва-банк, так ощущалось осознание, что поставил на кон многое, что или всё получишь, или всё потеряешь.
Излюбленное его «пан или пропал».
У Саши лицо не дрогнуло в поразительном самоконтроле. Только голос стал ещё холоднее, когда Белов проговорил, будто озвучивая смертный приговор:
– Рассказывай, что ты там уже придумал.
Пчёла в нездоровом, почти эйфорическом азарте потёр руки.
Двумя этажами ниже, в семьдесят второй квартире вздрогнула во сне девушка, в отместку за слёзы которой Витя стал обсуждать с Беловым массовое убийство.
Комментарий к 1993. Глава 7. ❗ Не забывайте оставлять комментарии 🥰 Для автора это – главная, по совместительству сильнейшая мотивация к творчеству ❤️
====== 1993. Глава 8. ======
Комментарий к 1993. Глава 8. ❗
ATTENTION
❗
В главе присутвуют упоминания религии, которые могут задеть верующих людей. Своим творчеством я ни коем образом не хочу оскорбить чьи-то чувства; мой контент несёт исключительно развлекательный характер.
🎶 Настоятельно рекомендую включить на фон песню Скриптонита “Это любовь”, чтоб полностью прочувствовать настроение этой главы ☺️
Желаю приятного прочтения ❣️
Первые дни после «переговоров» с Анной разделили два здоровенных амбала, которых Витя лично представил к ней четвёртого числа.
«Шкафы», Князеву удивившие обилием мышечной массы, стали её охраной, которая отныне была обязана сопровождать Аню всюду. По любым её делам, от работы до прогулок, в любое время дня и ночи; отлучаться ребята могли, когда Князева оказывалась дома, а на горизонте не было и малейшего намёка на опасность.
Но, справедливости ради, мужчин, у которых «позывные» звучали, как Бобр и Ус, Князева видела только в первой половине дня, в «Софитах». С работы Анну исправно забирал Витя, который, несмотря на загруженность, что на лице его оставляла круги под глазами, по первому звонку в район Петровского парка ехал, чтоб девушку встретить.
А Князева исправно дожидалась приезда мужчины, стоя в коридоре возле своего кабинета, у окна. Откровенно, чуть ли не взрывалась от чувства дурной, гнетущей тишины, какую не прерывали ни телохранители, обязующиеся Князеву передать в руки Виктору Павловичу, ни сама Аня.
Она бы соврала, если бы сказала, что восприняла новость о личной охране спокойно. Нет, совершенно напротив; Князевой больших усилий стоило, чтоб в Витину руку не вцепиться мертвой хваткой, когда впервые с Бобром и Усом столкнулась. Аня поняла – если бы ситуация была под контролем, то охраны бы не появилось.
А если ещё и Пчёла так быстро людей нашел, такие суровые условия им поставил, то… по грани ходят. Все вместе на краю балансируют.
Но Анна сдержала какие-либо свои возмущения, страхи и обиды за зубами. Ссориться, отказываться от телохранителей было глупо – ведь Бек взаправду ещё мог прийти, невесть чего потребовать, и люди, способные дать Князевой хоть какое-то подобие защиты, были бы очень кстати.
Да и видела она, в конце концов, как у Вити, пока он девушку с Усовым и Бобровицким «знакомил», кадык вверх-вниз ходил от частых глотков.
У людей, у которых под контролем всё, так сильно в горле не сохло.
Потому скандалы были ни к чему. Хотя какая-то часть Князевой, все ещё дёргающаяся от суровых установок Бека, от которых затыкала уши, и хотела топнуть ногой.
Девушка это желание удушить пыталась, задавить, утопить.
Аня заместо протянутой к амбалам руки ограничилась кивком, когда Пчёлкин сказал, что уже ехать пора – послушно села в машину к Пчёле. Пока BMW Вити заводился, она за лицо мужчину обняла и поцеловала.
Чуть-чуть, совсем невесомо коснулась губами, чтоб помадой щёки Пчёле не измазать, и проговорила тихо-тихо, что загадкой осталось, как саму себя смогла услышать:
– Спасибо тебе.
Пчёлкину тогда глубже дышать захотелось.
В попытке убежать от суровых реалий Витиного дела, по касательной задевшей, утянувшей в водоворот и её, Князева старательно погрузилась в «Возмездие», всячески отгоняя воспоминания о «разговоре» в кабинете. К собственному счастью, что в то же время сильно походило на изумление, обязанности, до октября девяносто третьего года лежащие на плечах Сухоруковой, Анну затянули серьёзно.
Она на репетициях прогоняла множество раз первый– и единственный – акт, до тех пор труппу на сцене держала, пока у всех – даже членов массовки – слова от зубов не отскакивали. После репетиций шла по гримёрам, костюмерам, «звукарям» и переводчикам, проверяя идеальность работы людей, остающихся за занавесом сцены, но своими действиями колоссально влияющих на саму постановку.
К Ане привыкали. Сценаристы, правящие текста для актёров, уже не округляли глаза, когда Князева заходила к ним в офис, прячущийся на нулевом этаже «Софитов»; в какой-то момент труппа в самом начале репетиций начала здороваться чуть ли не хором, называя по имени-отчеству.
И всё это – должное уважение, взаимная отдача от других сотрудников театра, довольствие результатом, строящимся с нуля – Анну затянуло так, что Ус иногда деликатно напоминал Князевой о позднем времени и машине Виктора Павловича, ждущего девушку уже добрых двадцать минут у главного входа.
К девятому октября Князева про разговор с серьёзным наркобароном вспоминала три раза в сутки: утром, по пробуждению, в середине дня, когда заходила в кабинет почившей Сухоруковой, и ночью, перед тем, как опуститься в кровать. И Анна была этим… относительно довольна.
Потому, что всё могло быть намного хуже.
Пчёла же об установках Бека не забывал. Он держал их в голове, себе напоминая, что не может, права не имеет дело на тормоза скинуть после смерти Фарика и истерики девчонки, для которой проявлением слабости был даже случайный шмыг. Витя стал раньше открывать глаза по утрам, не в состоянии спать больше пяти часов, и продумывал в тишине спальни, кого, когда и как убить, чтоб максимально быстро всех шакалов Бека устранить.
Разработку своего плана Витя прекращал, когда у Анны, спящей по левую руку от него, звенел будильник.
В конторе, в отличие от «Софитов», не было ни намёка на тишину, спокойствие и размеренность. Фил и Кос, узнавшие о смерти Фарика на следующий день от убийства Джураева, загорелись в злобе, какую Витя оценил явно. Подключили свои связи, набитые с восемьдесят девятого, и вчетвером, справки наводя, решали, кого, когда и как.
Белый, за те дни «консенсуса» выкуривший, наверно, сигарет столько, сколько они втроем – не считая Фила – могли выкурить, на себя полностью взял вопрос с похоронами армейского друга. До ужаса, до тупой упёртости уверенный в своём решении в одиночестве ехать в Душанбе, перед родными Фархада объясняться, Саша не хотел особо кого слушать и с кем-то там считаться.
Бригада недовольна была; все понимали, что Белова они, если отпустят, то отправят его на смерть верную. Но Саша голосом чужим – прокуренным, пустым, напоминающим по мерзлоте склепные стены – сказал им, что к одиннадцатому октябрю вернётся.
Пропускать Ванины крестины Белый точно не собирался.
Репетиция десятого октября далась Диане Лариной чуть ли не тяжелее всех предыдущих прогонов.
Она по сцене ходила, искусно разыгрывая роль главной героини, – то падала в ноги антагонисту, то подбадривала друга своего на сопротивление – как казалось самой девушке, не четыре часа, а все двадцать четыре. В горле сохло от реплик, проговариваемых громко и чётко; к концу репетиции уставший мозг, напоминавший уже не жизненно важный орган, а ком пережеванной жвачки, точную формулировку половины реплик забыл, отчего Ларина старательно импровизировала.
Призовин ещё, падаль такая, никак не мог перестать пялиться осуждающе, до сих пор взором ругал за ту короткую помощь бандитам.
Можно подумать, что без неё, Дианы Лариной, головорезы бы пожали плечами и уехали…
Когда Диана доиграла на репетиции последнюю свою реплику и вонзила бутафорский нож в грудь Васе Сеченникову, дыхание – не второе, не третье и, наверно, даже не пятое – было уже на исходе. Ларина себя бомбой ощущала; если бы «Анна Игоревна, её режиссёрское величество» недовольна осталась, сказала бы финал ещё раз прогнать, то Диана, вероятно, кинула бы кинжал в саму Князеву.
И плевать было бы даже на амбалов, которые с недавних пор за ней таскались, как привязанные.
Но Вася, играющий в «Возмездии» роль откровенно мерзкого фрица, рухнул ей под ноги тушкой. Глухой звук падения подтянутого тела заглушил биение сердца Лариной, и то, наверно, даже было на руку. Актриса посмотрела прямо на режиссёра и в каком-то нервозном ожидании, в старании не закусить от злобы губу, не шевелилась.
«Только попробуй мордой покрутить, подстилка бандитская. Задушу, не глядя задушу!..»
Князева же взгляд со сцены опустила на сценарий, на слово «КОНЕЦ», выведенное угловатым почерком Сухоруковой внизу страницы. Отчего-то странно защемило в грудной клетке, будто сердце её худой дверью придавили, оставляя в нём занозы, когда Анна, хрустнув большим пальцем на правой руке, снова взглянула на сцену.
Она осталась довольна и даже не побоялась бы этого вслух сказать. Труппа стойко выдержала два полных прогона пьесы, при этом по нескольку раз отыграла «западающие» элементы.
Если учесть, что до самой премьеры оставалось ещё две репетиции, одна из которых должна была стать генеральной, с использованием костюмов, декораций и звуковых эффектов, то результат был… достойным.
«И это – моя заслуга…»
Анна поднялась на ноги. За ней, как по повороту рубильника, с мест повставали Бобровицкий и Усов. Князева мимолётом заметила, как девочка с массовки вдруг старательно распрямилась, стоя у самых кулис. Актриса с «куприновским» именем – Олеся… – взглядом стрельнула в сторону одного из телохранителей Аниных, да так отчаянно, словно хотела взором Уса проткнуть.
Режиссёр только хлопнула в ладоши, обращая на себя всеобщее внимание.
– Отлично. Репетиция окончена! Все выложились, молодцы. Если выдадите такую игру на самой премьере, то вам сам Станиславский поверит!
Труппа неровно, но искренне засмеялась от комплимента, значимость которого недооценивать актёрам было сложно. Сеченников хохотнул, смотря в высокий потолок, стал подниматься, когда ему Призовин руку протянул.
Правда, от следующей фразы Аниной Вася чуть обратно на сцену не рухнул, прямо под ногами Лариной распластываясь морской звездой:
– Завтрашний день объявляю выходным.
Актёры молчали какие-то секунды, будто оглушенные. Князева же чувствовала себя родителем, который ребёнку своему вручил самый желанный рождественский презент. Она в озорстве и простоте, каких труппа видеть не привыкла, пожала ребятам плечами, подхватила сумку с места и направилась на каблуках ботильонов выходу.
Только Аня вздохнула, чтоб в лёгкие воздуха набрать и попрощаться звучно, как Миша у спины её уточнил, точно не веря:
– Правда?
– Вы заслужили, – односложно кинула Анна, и тогда труппа вдруг зааплодировала, засвистела одобрительно в след режиссёру.
Для актёров, привыкших к высоким требованиям Виктории Дмитриевны, планку которых Князева ещё сильнее подняла, жест доброй воли действительно был отнюдь не пустым звуком. Да и, всё-таки, усталость после недели продолжительных репетиций сказывалась, отчего выходной мог сойти за настоящий подарок.
Аня улыбнулась под нос самой себе, но обернулась уже с лицом таким, словно ничего сверхъестественного не сделала. У самого выхода обернулась, махнув труппе рукой.
С Князевой попрощался неровный, но крайне искренний хор голосов, и девушке вдруг стало чуть теплее, по-приятному свободнее под рёбрами.
Как же удачно, что труппа хорошо играла, на каждой репетиции выкладываясь если не на все сто, то на девяносто процентов точно, и не странным казался внезапный выходной!.. Ведь, не скажешь же актёрам, что Князевой завтрашним днём надо быть на крестинах Сашкиного сына.
Воспоминание о Белове, даже вскользь, но какое сравнить могла с броском камня в спокойное озеро; в горло отдало першением. Двоюродный брат с ней на связь не выходил, но Витя, явно нехотя, просветил девушку о поездке Саши в Таджикистан.
Оля всё не ведала, чего муж так рвался к Фархаду на родину. А Анна понимала, но понимание ей это было совсем не к радости. Лучше бы, думала, как бывшая Сурикова была, в неведении пожимала плечами, не осознавая тягу Белова в Душанбе.
Но, увы, понимала; в степях равнинного города его, Сашу, ждали родные Джураева.
И отнюдь не с распростёртыми объятьями.
Князева махнула головой в наивной попытке вытрясти из неё лишние мысли.
Бобр и Ус шли за спиной Ани, держа дистанцию, какую не нарушали даже по большим оплошностям. Бобровицкий басом у девушки спросил:
– Вас домой отвести, Анна Игоревна?
– Домой, – кивнула девушка и толкнула двойные двери, которые в день премьеры обычно удерживали услужливые швейцары.
Ус достал из кармана пыльной кожаной куртки ключи от чёрного, в цвет классики всех московских криминалов и их приближенных, «Форда», каким сам рулил, и тогда Аня скрылась с охраной из зала.
На сцене, у самого спуска в раздевалки образовалась толпа, в центре которой Диане Лариной совсем не хотелось оказаться. Хоть она и устала явно, тратить остатки сил на активную работу локтями в попытках пробраться ближе к двери девушка не собиралась.
Ларина в конце труппы плелась, из руки в руку перекидывая бутафорию ножа. Думала она одновременно и о грядущей премьере, и о заносчивом режиссёре, и о незапланированном выходном дне, какой, несмотря на идеальное знание текста, потратит, вероятно, на повторение сценария.
Ведь Диана Ларина – главная звезда «Возмездия». И оттого не имеет права упасть в грязь лицом даже для того, чтоб насолить душной Князевой.
В конце концов, бегут они в одной упряжке. И, может, пока сани стоят на месте, Диана и в состоянии, настроении с Анной Игоревной погрызться, но после первого звонка, предупреждающего о скором начале постановки, все разногласия должны быть забыты. Вплоть до момента общего поклона, оваций и пары букетов из зала.
А потом… всё по новой. И никто не скажет даже ничего.
Ларина распрямила уставшие плечи и зашагала медленно к кулисам. На спину ровную вдруг легла ладонь, которую ей сразу захотелось ампутировать. Диана обернулась с раздражением и увидела перед собою лицо Призовина, чуть покрасневшее то ли от удовольствия «подарком» Аниным, то ли от репетиции.
«Мать твою. Тебя только не хватало сейчас»
– Что, Анна Игоревна не такая уж и сука, да?
Вопрос, видимо, для Миши был риторическим, но Диану это не удивило – Призовин за Князеву двумя руками и ногами был, хорошо о ней говорил ещё при жизни Сухоруковой.
– Подкатить у тебя к ней всё равно не выйдет, не пытайся даже, – хмыкнула Ларина. – У «Анны Игоревны» хахаль серьёзный, шишка та ещё. Так что, тебе с ним тягаться бесполезно.
Рука Миши так и лежала, будто пластом раскаленного железа, чуть выше поясницы Дианы. И касание это на неё влияло, выступая явным раздражителем. Ларина губы с силой поджимала, сжимая вместе с тем рукоять ножичка с мягким лезвием, но отчего-то по локтю Михаила не била. Она только на Призовина обернулась, готовая отразить очередную колкость, на которую оба были способны.
Но актёр вдруг тише сказал, перескакивая с «культа личности» временного режиссёра на другую тему, что Диане была всё так же неприятна:
– И пусть счастлива с ним будет. Меня другая привлекает, к нашей обоюдной радости.
Ларина так и не осознала, к чьей «обоюдной» радости было это увлечение Миши другой барышней. К счастью самого Призовина? Князевой? Бандюгана её на чёрненькой «бэхе»?
Или Миша вдруг смелости набрался, и решил саму Диану этим известием «обрадовать»?..
Девушка бутафорией махнула, отгоняя блондинчика прочь от себя, и поспешила за толпой, что хоть немного, но рассосалась. Когда Диана за кулисы скользнула, как-то неестественно сильно краской отдал оттенок кожи на шее её, словно ловя светом софитов от бархатного занавеса тень бордовую.
Призовин хмыкнул и быстро по ступенькам побежал вниз, в общую раздевалку, в стенах которой стоял гул преддверия внезапного выходного дня.
В одиннадцатом часу одиннадцатого октября Анна стояла в прихожей квартиры на Остоженке напротив зеркала, почти готовая в ближайшие минут десять выезжать к церкви Воскресения Христова в Сокольники. Коридор проветривался через гостиную, в которой окна были раскрыты чуть ли не нараспашку, но Князевой отчего-то всё равно душно было.
Как при волнении липком, отвратительном, обещавшем пропасть только после воплощения в реальность вещи, которая панику эту и вызывала.
Аня плохо завязывала платки. То есть, надевать их на голову она, разумеется, умела, в Риге только так и ходила, – теплые зимы ей позволяли забыть о меховых шапках. Но Князева сильно сомневалась, что можно было голову так покрывать, как она обычно покрывала, в церкви, важность которой считала переоцененной.
Слишком, колоссально, невозможно переоцененной.
Оттого, вероятно, и злилась, волновалась морем, и побережье, и даль которого поразил одинаково сильный шторм.
Ну, правда, для чего это Саше и Оле? Чтоб себя и старше поколение успокоить? Ну, сходили бы сами, исповедались, с батюшкой бы посоветовались, предварительно пихнув ему в руки пару-тройку крупных купюр – чтоб аферист в чёрной рясе сказал вещь более, чем угодную. А Ваньку бы не трогали…
Он даже головы держать ещё не умел. Как можно было в веру – вещь серьёзную, требующую искреннего желания – его посвящать?..
Девушка поправила платок, думая, что слишком сильно лоб закрыла, но, по итогу, чуть ли не оголила темя. Усмехнулась, не сдержавшись; если б так заявилась в Храм, то первая половина пришедших, вероятно, ахнула бы, вторая рухнула в обморок, а Святые с многочисленных икон выпучили на Князеву и без того идеально овальные глаза.
Мама, ну, что за бред?..
Отчего-то Аня чувствовала себя виноватой. В голове почему-то сидел герой из фильма «Москва слезам не верит», какой смотреть любила в одиночестве. Гогу Князева вспомнила и его слова об ужасах, какие люди могли творить.
Баталов, в роль войдя прекрасно, сказал за персонажа своего, что не так страшны убийцы и предатели, способные исключительно на убийство и предательство, как страшны равнодушные.
»…ведь именно с их молчаливого согласия и совершаются все преступления…»
Она провела параллель. Попыталась завязать уголки платка, что вышло вдруг просто отвратительно неряшливо, и себя этой самой равнодушной серой массой почувствовала.
Вот, какой толк был в её возмущениях, если они не выходили за пределы семьдесят второй квартире на Остоженке?
Князеву замурашило вплоть до трехсекундного озноба; она, бесспорно, не ставила себя в один ряд с каким-нибудь Чикатило, но отчего-то посчитала себя не менее виновной, чем паскуда, которой почти год назад огласили приговор, но в действие ещё не привели.
Платок красный в черно-белую клетку бугорком сбился у темени Анны, слишком сильно облегая собранные в пучок волосы. Князева на голову свою посмотрела с недовольством явным, и отвратительно жаркая волна прокатилась под водолазкой, пальто, оставив после себя испарину.
Захотелось кинуть в зеркало что-то тяжелое и, желательно, тупое.
– Вообще не пойду сейчас никуда, – проскрежетала сквозь зубы Князева, но не громко, чтобы Пчёла не услышал. Кого-кого, но его дёргать нехарактерными капризами точно не хотелось.
Витя, вероятно, и без того с утра самого заметил мрачный взор Анны, что шёл вкупе с молчаливостью девушки, которая за завтраком обычно соловьём с ним заливалась.
Она выдохнула, голову запрокидывая к потолку. Кровь стала горячее, но нужно было дыхание перевести, чтоб к концу дня не закипеть окончательно, не взорваться Чернобыльской электростанцией.
Им обоим сегодняшний день надо просто вытерпеть. Князевой – постараться недовольства своего не показывать, публично возрадоваться за новоявленного христианина, Ивана Александровича, и стопку кагора за здоровье троюродного племянника опрокинуть. Пчёлкину – не дать Анне лишнего повода, чтоб огрызнуться гиеной, и сдержать, в случае чего, девушку свою, поймать момент, чтоб в сторону её отвести, дать минуты-две на успокоение.
И они оба это понимали. Сомнений не было. Потому Аня, прикрыв в тяжести глаза, сняла платок. Прошлась расчёской по передним прядям, что растрепались от попытки правильно волосы спрятать, и заново принялась покрывать голову.
Витя вышел со стороны спальни, готовый к выходу даже больше Аниного.
Мужчина её выглядел… прекрасно – слово клишированное, Ане оно не нравилось, потому что считала прилагательное это из-за излишней гласности лишенным искреннего его смысла, но Пчёла действительно был безукоризнен. Белая рубашка, какую надевал по большим праздникам, чуть ли не хрустела, брюки ему были в самый раз, и стрелки, какие Аня выглаживала вчерашним вечером, не смялись. Пиджак в серую клетку хоть и стар был, – девушка его ещё с девяносто первого года помнила, со свадьбы Сашкиной!.. – но идеально подходил к классическому комплекту «белая рубашка – черные брюки».
Она чуть сдержалась, чтоб не облизнуться.
– Отлично выглядишь, – проговорила девушка и вернулась к сверх-увлекательному занятию. Перекинула платок через плечи, чтоб он возле шеи складкой не сбился, и стала концы перекручивать, обматывая их возле шеи.
Пчёлкин в ответ улыбнулся так, что Ане приятно тепло стало, – ничего общего с липким жаром переживаний, оставляющим на пояснице испарину – и к девушке со спины подошёл. Рука поясом легла на живот Князевой, сам Витя поцеловал её в плечо.
Аня поцелуя не почувствовала за толстой твидовой тканью, но одного взгляда в зеркало на прикрытые, как в блаженном спокойствии, глаза Пчёлы хватило, чтоб у девушки от места касания чужих, но в то же время до головокружения знакомых губ прошлась приятная дрожь.
– Стараюсь соответствовать княжеской персоне.
Она хохотнула коротко, заткнула болтающийся край платка в небольшую петлю.
– Подарок собран ведь?
– Со вчерашнего дня в багажнике лежит, – кивнул ей Витя, распрямился. Посмотрел в зеркало, гладь которого помнила их с Княжной с девяносто первого, каждый их такой совместный взгляд, каждую мысль на двоих. Анна поправила платок.
Наконец он лёг, покрывая голову, так, как ей того и хотелось; в меру прикрыто, в меру свободно – чтоб горло не передавило.
Князева собралась застегивать пальто. Она почти наклонилась к пуговице нижней, как вдруг Пчёла к себе развернул.
Руки его теплые, крепкие, за локти взяли Анну, на миг забывшую лицо удержать, удивления не успевшую прикрыть.
Витя кончиком пальца по щеке Князеву погладил, которая ему крестьяночку платком этим напоминала, и чуть к лицу наклонился. Аня замерла, будто напугалась мысли, что мужчина её поцеловать мог. Скажешь кому – засмеют…
В попытке договориться невесть с кем Пчёлкин произнес негромко:
– Это ненадолго.
– Знаю, – кивнула Анна. Раньше, чем Витя попросил держаться, Князева сказала, слова отчеканив чуть ли не офицерской присягой: – Я не дам повода расстроить никого.
– Всем угодить заколебешься, – вдруг забавно нахмурил нос Пчёлкин. – Ты просто рядом будь, Ань, ладно? С остальным… разберёмся, – спросил, обещание давая, Витя. И она, верная, преданная, кивнула ему, сердце защемило внезапно в остро-режущей боли, и щекой Князева ткнулась в палец Пчёлкина жестом домашнего животного, кота, требующего ласки и дающего её в ответ без обязательств каких-либо, по собственному желанию.
Прошли секунды, прежде чем девушка расслышала в просьбе Витиной какие-то приказывающие нотки. Будто он о вещи говорил добровольно-принудительной, говоря держаться его поблизости. Она коротко, но внимательно на него взглянула, рассматривая волосы, уложенные в аккуратности, и догадалась, что мужчина имел в виду.
Быть рядом не только для того, чтоб пожаловаться Пчёле на совершенно чуждое ей крещение, какое посещать не хотела.
Но и для того, чтоб показать явно, с кем она ходит, кто за Князевой стоит.
«Не думает ли он, что за мной слежка?..» – подумала Анна, и сердце снова защемило, но уже не в любви, а в почти забытом к одиннадцатому числу страхе. Он, разбуженный, но ещё сонный, потянулся, хрустя суставами, коварными щупальцами пополз по трахее, холодом цепляясь за стенки горла.
