Текст книги "Княжна (СИ)"
Автор книги: Кристина Дубравина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 48 страниц)
– Я понимаю, что смерть Виктории Дмитриевны сродни с ударом под дых. Она наступила крайне неожиданно для всех нас и, вероятно, далеко не в самый… удачный момент, – стелила мягко Князева, старательно заглядывая в глаза многоликой толпе.
По доле секунды, но каждому Анна в лицо смотрела со скорбно-доброй улыбкой, какой старалась расположить.
Вышло неплохо. Диана с сомнением хмурила брови, но молчала. Остальные актёры переглядывались то между собой, то с самой Князевой играли в гляделки. Миша Призовин, которому досталась одна из главных в «Возмездии» ролей, вообще на Анну смотрел с откровенной поддержкой – вроде, Сухорукова парнишу кошмарила ужасно, так что, не удивительно.
Князеву добрый взор не растопил. Она, напротив, лишь твёрже отчеканила, играя на контрасте:
– Но вы, думаю, все взрослые люди. И понимаете прекрасно, что любой человек, в принципе, смертен. И это нормально.
Главный зал, стены которого слышали много оваций, погрузился в тишину. Актёры толпились у ступеней, у сидений, но лишнего звука и движения себе позволить не смогли. Строга была в словах и взглядах девушка, какая меньше часу назад представилась им исполняющей обязанности Сухоруковой, и ощущалась её речь словами классного руководителя, вбивающего в тридцать две головы какие-то простые жизненные истины, против которых не попрёшь.
Но этой строгостью Анна и обратила к себе чужое внимание и какое-то подобие уважения. Конечно, никто не любил излишне требовательных и строгих начальников.
Но бесхребетных людей, занимающих высокие посты этих самых начальников, не любили ещё сильнее.
– Я не буду отрицать, что гибель фрау Сухоруковой выбила у некоторых землю из-под ног, – признала Анна, создавая видимость «демократии», но в следующие секунды подметила сдержанно: – Но и вы, тогда, согласитесь: смерть одного человека, даже такого важного, как Виктория Дмитриевна, не должна быть поводом бросить всё.
– Мы работаем в прошлом ритме? – уточнил Миша, какой в труппе был с момента основания «Софитов» и точно помнил Князеву ещё переводчицей, появляющейся исключительно в звукозаписывающей студии и то, на считанные часы.
– Мы работаем старательнее, чем до того.
В тишине зала кто-то ахнул, как в возмущении, но стих спешно, не высказывая недовольства вслух.
Аня скосила взгляд на Диану. Она смотрела всё так же внимательно. Княжна удержала в мысли своей уголки губ на привычном для них уровне, не позволяя себе ни хмуриться, ни улыбаться.
Какая-то актриса перешагнула с ноги на ногу, стуча каблуками по спинке кресла перед ней. Анна, держа подбородок параллельно полу, потянулась за сценарием.
– Сегодня проводим стандартную репетицию. С завтрашнего дня будем задерживаться на полтора часа, – сказала Князева так, что ни Ларина, ни другой член труппы спорить не стал. – Учтите это при планировании своих дел и встреч.
Девушка пролистала страницы в оценивании, проверке количества сценок, какие бы пришлось играть, не прерываясь на антракт. Двадцать три листа были напечатаны не больно крупным шрифтом; на самом последнем листе, где кончался первый акт, внизу рукой уже покойной Сухоруковой выведена была одна фраза.
«Конец пьесы»
– «Возмездие» – постановка небольшая.
Труппа о чём-то зашепталась, и Князева не стала их затыкать. Только пролистала снова сценарий, проверяя, всё ли верно поняла, не упустила ли среди строк реплик начала второго акта. Нет, верно; перерыва на антракт не планировалось.
Она подумала недолго, взвешивая какие-то мысли в своей голове:
– На прошлой репетиции вы, вроде как, играли, уже зная текст первого действия, – проговорила девушка. Не найдя ответа, Анна подняла голову на Ларину и Призовина; первая как-то медленно кивнула, а Миша, словно обрадовавшись немому вопросу Князевой, произнес:
– Да.
– Второе действие очень короткое, на пять минут максимум, – словно с собой разговаривая, вдумчиво произнесла девушка. Полистала страницы, смотря на главные действующие лица той части пьесы, чуть постучала в задумчивости по губам. – Диана, Аля, Тоня. Выучили текст?
Актрисы переглянулись между собой, пока Ларина с непонятной Анне эмоцией передёрнула плечом.
– Пока нет. Сухорукова не говорила об этом на последней репетиции…
– Вы сами не догадались, что надо учить слова? Или планировали выходить и играть вместе со сценарием? – усмехнулась Князева в остроте, от которой Алевтина Маркова, сидящая в мягком кресле, вся подобралась и будто скукожилась.
Губы, накрашенные благородно красным – цвет красивый, Княжне самой такая помада нравилась – стали вдруг очень ярко контрастировать с побелевшим лицом актрисы.
Анна собрала листы свои и устремилась к десятому ряду, с которого сцена виделась идеально, проговорила жёстко:
– На следующую репетицию первое и второе действие должны отскакивать от зубов. Третье тоже выучить уже не помешает.
Ларина скривила губы, и под взором Миши, который одними губами говорил ей сделать лицо попроще, словно в отместку, сильнее нахмурила лоб. Оглянулась на труппу, которая, поняв явный намёк Князевой на начало репетиции, подтянулась к сцене, и вдруг почувствовала себя так, что разорваться была готова от злобы.
Что она, зря, что ли, вечно с матерью ходила к Сухоруковой, подарки делая?.. Теперь всё решать другая будет – девчонка, которой плевать на бабки, украшения и заграничные шмотки, от каких Виктория Дмитриевна не отказывалась никогда?
Ларина не раз видела мужика, который Анну на премьерах сопровождал, тачку его видела. Он – бандит, она – его пассия, которая не надоедает долгое время, которую криминальный элемент холит и лелеет. Ухажёр её в достатке содержит, руки по локоть в крови марая, но сам не позволяет мадмуазель своей узнать горечи.
Не будь Князева новым театральным режиссёром, отныне решающим чуть ли не все вопросы творческой деятельности «Софитов», то Диана бы даже за неё порадовалась. По-чёрному.
Но, вот ведь… Анну Князеву не купить подачками, на которые была падка Виктория Дмитриевна, не проложить дорогу на сцену заграничными духами, хорошим алкоголем и банальными взятками. У неё всё есть, чего она захочет только, за что благодарить надо того светло-русого мужика.
Оттого Анна Игоревна – «чёрт возьми, не слишком ли статусно для бандитской подстилки?!» – вдоволь наиграется властью, попавшей в её руки.
И, наверно, правильно сделает.
Диана на часы на запястье Миши посмотрела, хватаясь за любую попытку перевести дух. Чуть не вздрогнула; до половины одиннадцатого – привычного времени начала репетиции – было ещё пятнадцать минут.
– Анна Игоревна! – кинула Ларина и только через секунды какие-то заметила, как исказились губы в злобе собственных мыслей. Князева даже ухом не повела, не отворачиваясь от сцены: – До репетиции ещё время есть!
Девушка почти сказала актрисе, что «раньше начнут – раньше закончат», но потянулась в сумку за карандашами, какими обычно делала пометки на страницах, и не нашла коробки в карманах.
Князева поднялась на ноги:
– Идите, переоденьтесь. Скоро начнём.
И сама направилась вверх по лестнице, гремя ключами от бывшего кабинета Сухоруковой. Аля и Тоня, какие в глаза не видели слов второго действия, быстрее всей остальной труппы кинулись в раздевалку, к сумкам своим, в которых лежали сценарии. Анна не обернулась на актёров, когда скрылась за дверьми, ведущими к главному холлу, и не увидела, как от всей труппы отделилась Ларина.
Призовин задержался ненадолго, постояв между двух огней, – в обоих смыслах – и направился, по итогу, за Дианой, ругаясь под нос на истеричку.
На улице было уже холодно для одного хлопкового платья, но Ларина вышла к главным дверям «Софитов», не боясь замерзнуть. Из сумки, болтающейся на плече и бьющей по бедру при ходьбе, актриса вытащила пачку тонких сигарет, какие стала курить с прошлой недели.
Под рёбрами всё хрустело, ломаясь, прямо в такт щёлчку колесику зажигалки. Табак на кончике затлел, только когда двери открылись, выпуская из театра Мишу, который так, кажется, и матерился всё время, что шёл до главного входа в театр.
Призовину в лицо ударил сырой октябрьский ветер, затыкающий, тушащий злобу на Ларину, устроившую спектакль раньше времени, когда он увидел курящую Диану. Красивая не смутилась даже, выпустила против ветра клуб дыма, что сразу впечатался запахом в волосы, в ткань платья.
– И чего это было такое?
– Ничего, – соврала Диана, но сразу же, не сдержав сарказма, каким так и сочилось каждое слово, кинула: – Ты лучше у Князевой спроси это. Её ответ более интересным, думаю, будет.
– Заболеешь, – подметил Миша. Ларина только сильнее загорелась, подумав, что огонь под рёбрами, нервные клетки простреливающий, точно не даст замёрзнуть, и огрызнулась:
– И пусть! Пусть побегает, замену мне поищет за неделю до премьеры, за которую Вагнер так трясётся. Сразу понты свои спрячет.
Призовин закутался в пуловер, какой явно бы не спас от холода, пробирающего под одежду. Диана сделала новую затяжку. Она махнула рукой, отчего пепел почти под туфли ей попал, и заговорила дальше, уже не с актёром беседуя, а с самой собой:
– Тоже мне, подумаешь, авторитет!.. – фыркнула Ларина, рассматривая подъезжающую к «Софитам» машину. Парковаться перед театром было запрещено самим Кристианом Вагнером, но водителя чёрного авто это вряд ли волновало. – Молоко на губах ещё не обсохло, а она раскомандовалась… Да если бы Виктория Дмитриевна не окочурилась, то сидела бы и дальше в тряпочку помалкивала! А тут, посмотрите только, голосок прорезался.
– Хорош верещать, а.
Ларина обернулась так резко, что волосы прошлись по лицу Призовина, пощечиной оглаживая щёки. Глаза чёрные-чёрные, что редко у кого встретишь, горели злобой, какой тлел кончик сигареты.
– Ты чего сказал? – встала она на чуть ли не дыбы, готовая даже в рукопашную схватиться. Хотя Миша и намного сильнее был, и весовые категории у них отличались кардинально, Диана чувствовала, что недовольство могло дать ей множество преимуществ.
– Что слышала, – ответил ей Призовин со странной смесью холода и жара одновременно. Он будто лицо старался держать, чтобы из рук Лариной сигарету не вырвать, за лицо её красивое, какое, будучи пьяным, целовал несколько раз, не схватиться, и проговорил, не оборачиваясь на резкий скрип шин остановившегося чёрного «гелика»:
– Ты чего хотела? Чтобы у нас не режиссёр был, а тряпка половая, о которую ноги могли вытирать? Правильно она сделала всё, что сразу всем – и в первую очередь тебе – показала, как с ней обращаться надо.
– А чего это «мне в первую очередь»? – проскрежетала зубами Диана и прямо перед каменным лицом Миши затянулась. Так близко была, что могла сигарету о щёку Призовина потушить; и грим бы на постановку не пришлось бы ему делать.
– Да привыкла ты, что Сухорукова дышала к тебе не ровно за все твои подарочки, что проталкивала на главные роли. А теперь бесишься. Потому что знаешь, что Князева ни на ювелирию не поведётся, ни на конвертики с бабками. Всё! – он хлопнул в ладоши перед её лицом, подобно фокуснику, который ловкостью рук спрятал куда-то в пустоту колоду игральных карт. – Кончилась лафа твоя, Ларина!..
– Нихрена подобного, – прошипела ему в лицо чёрноглазая. – Она у меня ещё попляшет.
– Лучше бы ты за собой следила, – парировал Призовин. – Раз ты у нас «лучшая актриса», то докажи это – не мне, не самой себе, а новому нашему режиссёру, – а потом усмехнулся так, словно был праведником, видящим насквозь людские пороки:
– Кто знает, вдруг приглянёшься ей не мамкиными подачками, а игрой? Того гляди, и бабки не придётся больше тратить на подношения.
Ларина взорваться могла. И взорвалась бы, вероятно, если бы не затянулась, глуша злобу на Мишу, что уже оказалась сильнее злобы на Князеву.
Она никому не позволяла тыкать себе в лицо состоятельностью матери, которая, желая дочери прекрасной актёрской карьеры, на многое могла пойти. Никому не позволяла!.. Особенно её несостоявшемуся любовнику, с которым сдуру переспала после фантастической апрельской премьеры «Рассвета», и теперь отвязаться никак не могла от Призовина.
Ларина кинула ему ядовитое от никотина и отвратительных воспоминаний:
– Да скорее Земля схлопнется, чем я этой суке хоть слово доброе скажу.
– Докуривай, – кинул ей Призовин. Диана выразительно ему прямо в лицо выдохнула, заметив вдруг, что он колкость её мимо ушей почти пропустил, когда Миша внимательно посмотрел куда-то в горизонт. – И пошли. Тебе ещё переодеться надо.
– Отвали, Призовин.
Она услышала, как сбоку Миша тяжело выдохнул, но не позволила себе усмехнуться. Хотя и хотелось; места стало мало в рёбрах от осознания, что на самую её неказистую реплику актёр ответа не нашёл. Диана стряхнула пепел на ступени, попав прямо в лужу, оставшуюся от вчерашнего дождя, и почти до фильтра докурила.
Призовин никуда не уходил. Перед ними выросли фигуры, на каких ни Ларина, ни Миша внимания не обращали, слишком увлечённые своей перепалкой.
– Уважаемые!..
Диана вздрогнула, не пытаясь списать внезапно выступившие на коже мурашки на холод, какой ощутила только сейчас. Она вскинула голову – очередная затяжка сильно-сильно ментолом загорчила кончик языка – и посмотрела в лицо говорящему; им оказался долговязый мужик с неухоженной торчащей бородой.
Если бы не смуглая кожа, характерная «чуркам», и растительность на лице, Ларина бы сравнила дядьку с Дуремаром из «Буратино».
Выходец с Ближней Азии стоял за спиной низкого, толстого, лысого русского авторитета, которого Миша видел иногда возле кабинета Вагнера. Незнакомец посмотрел на актрису приторным взглядом: почти вежливый, почти угодный, но Диана разглядела за этой напускной доброжелательностью нехороший, почти больной блеск.
Так блестела пролитая кровь.
Ларина снова вздрогнула. В этот раз – от прикосновения Миши, который её за свободное запястье за себя дёрнул, пряча Диану с сигаретой за спиной.
– В чём дело? – спросил Призовин голосом, какой актрисе показался чужим, незнакомым. Нехорошо сжалась трахея, не пуская к лёгким ни дыму табачного, ни вздоха свежего воздуха, когда она отвернулась в сторону от мужиков к тачке, на которой они приехали.
Она быстро поняла: бандиты. «Решать» сейчас кого-то будут.
«Дуремар», приехавший в Москву откуда-то из Киргизии, зажевал обрюзгшие губы и спросил у Миши, не пытаясь более вежливым казаться:
– Нам бы с мадам одной встретиться… Князева Анна. Знаете такую?
В голове у Дианы что-то щёлкнуло, отчего губы сразу изогнулись в недоброй усмешке, и она обернулась к бандюганам раньше, чем Призовин успел им соврать.
– Ой, – Ларина заговорила мягко-мягко, будто роль доверчивой школьницы играла, и хлопнула в очаровании глазами: – Знаем-знаем!
Миша обернулся на неё, сумев удержать перед бандитами лицо относительно спокойное, но на Диану взглянул так, что она на миг испугалась. Но секунда прошла, и Ларина, поймав недобрый взгляд, по всей видимости, босса этой шайки-лейки, улыбнулась говорящему.
– Не подскажете, милейшая, она сейчас свободна?
– У Анны Игоревны отныне дел невпроворот! – задорно рассмеялась Диана, отдавая полностью мысли свои в руки недобро хихикающих демонят, и махнула рукой. – Она ведь теперь такой пост занимает!..
«Ну и стерва ты, Ларина!..»
– Какой? – жадно спросил мужик.
– Она же стала новым театральным режиссёром! Столько всего на плечи ей упало теперь, бедняга… Не ясно, когда теперь ей жить успевать!
Рука Миши, сжимающая до сих пор её запястье, сжалась сильнее, приказывая замолчать. Диана успела ладонь вырвать до того момента, когда пальцы Призовина сошлись вокруг руки Лариной кольцом наручников, и выкинула со ступеней сигарету. Двумя руками поправила платье, чего делать не стоило перед мужиками без принципов, зато с «Кольтами» под рубашками.
«Дуремар» в напускной горечи поцокал часто-часто языком, но быстро о печали своей забыл, когда Ларину пронзил суровым взглядом, никак не располагающим к вранью:
– Мы где её можем найти?
– Не можете, – вдруг подал голос Миша.
Он завел руки на спину, вскинул подбородок, жестами пытаясь непоколебимость свою продемонстрировать, и отчеканил раньше, чем ему голову пулей продырявили:
– У нас репетиция уже началась. А потом Анна Игоревна уезжает. Сразу же.
«Ах ты сука, Призовин!..»
– Но, возможно, она зайдёт в свой кабинет за сумкой! – не желая уступать актёру, протараторила в очаровании Ларина. Она обняла себя за плечи, что стали замерзать ни то от октябрьской сырости, ни то от выразительного взора Миши; на спине от странного азарта и предвкушения выступила жаркая испарина.
Русский, молчащий всё время, наконец подал голос, что звучал прокурено:
– Где кабинет?
– На третьем этаже, вторая дверь от пролёта. Через левую лестницу поднимайтесь! – выпалила девушка раньше, чем Миша сказал бандитам другую дорогу, по которой можно было бы дойти до поста охраны.
Призовин обернулся на актрису ровно в тот момент, когда бандиты, не благодаря даже за интересную информацию, зашли в «Софиты».
Диана с секунду постояла, не двигаясь, а потом лёгкие разорвались от желания расхохотаться в мерзости. Миша скривился весь; он взял её за обе руки крепко, как не держал ни на одной репетиции, ни на одной премьере, и чуть ли не пригвоздил к стене.
В глазах Призовина горело злобой пламя, Лариной хорошо знакомое, а в зрачках, напротив, простирался космический холод:
– Ты чего сделала, дура? – прошипел ей актёр в манере гадюки, наворачивающей круги вокруг мыши, какую собиралась проглотить заживо.
Диана дёрнула ладонями, чувствуя сильное трение в запястьях, но не пискнула даже. Она поджала губы; злорадство, нездоровое веселье на пару с оскорблением, какое не так сильно задевало за живое, как предыдущие слова Миши, дало ей сил вырваться. И сразу актриса усмехнулась в странной смеси равнодушия и грубости:
– Ничего страшного. За Князеву всё равно есть, кому заступаться. Так что, не пропадёт.
Осознание пришло к Призовину вместе с очередным порывом ветра, какой холодом своим мог кожу покрыть ледяной коркой. Миша взглянул на Ларину внимательно, словно думал взором расколоть эту её мерзкую натуру, за которой Диана прятала настоящую себя.
Но у него не вышло. Только с губ сорвалось фатальное:
– Я тебя не узнаю, Ларина.
Девушка изогнула губы в никотиновой усмешке. Опять. Миша не держал её, но Диана всё-равно руками в грудь ему упёрлась, отталкивая Мишу в сторону от колонн, возле которых курила:
– Иди-иди, Призовин! – воскликнула ему актриса. – Чего прохлаждаешься? Кто знает, вдруг твоей Князевой тапки надо подать? А-то как же она без своего пёсика-то справится?!
Комментарий к 1993. Глава 5. ❗Не забывайте писать комментарии. За это денег не берут, а для автора ваш отзыв – лучшая награда 💓
====== 1993. Глава 6. ======
Карандаши не нашлись даже через несколько долгих минут поиска. Анна проверила заново всю сумку, даже в узкие карманы пальто забралась, перерыла ящики рабочего стола, в которых то и дело натыкалась на вещи Виктории Дмитриевны. Мелочёвку по типу крабиков для волос, перчаток и многочисленных ежедневников, вероятно, надо будет передать дочери Сухоруковой, у которой ближайшие сорок дней сердце будет разрываться от скорби – искренней, а не такой, какую ей пыталась продемонстрировать сегодняшним утром Диана Ларина.
Когда Князева перерыла всю подставку под канцелярские принадлежности, стоящую в левом углу стола, и не нашла в ней даже простого карандаша, то решила использовать чёрную ручку. Можно подумать, что такая большая разница!..
В конце концов, карандашами работала Сухорукова. Она, в таком случае, пометки будет делать ручкой.
Девушка взглянула на часы, какие висели над диваном её кабинета с одним узким прямоугольным окном. Стрелки, образовав почти идеальный развёрнутый угол, показывали десять двадцать две.
Анна позволила себе лишь на секунду задержаться в кресле, в каком сидела Сухорукова, и быстро собралась, поднимаясь на ноги.
Режиссёру, даже временному, не пристало приходить на репетиции позже всей остальной труппы.
Девушка поправила рубашку с красивым ажурным воротником и подошла к двери.
Стоило толкнуть дверь от себя, так с той стороны порога кто-то охнул. У Анны рухнуло сердце в мысли, что она задела случайно кого-то, попав по колену, плечу или, того лучше, голове. Выглянула из-за косяка, приготовившись сыпать извинениями.
Но Князева взглядом столкнулась с толстой, бритой наголо головой.
Тогда просьбы простить её застряли в горле комом, а сердце рухнуло во второй раз, чуть ли не разрываясь в падении.
Бек стоял перед дверью кабинета со всё той же старой свитой. Но усмехались они теперь куда враждебней и Анну оглядывали в разы бесстыднее. Вслед их взорам кожа становилась мёрзлой, как у хладнокровного животного в преддверии анабиоза.
Князева, хоть и была на «своей» территории, стала чувствовать себя кошкой, нарвавшейся на стаю бешеных собак.
Главный наркодилер дёрнул уголком удивительно толстых губ:
– Ну, привет, фрау Князева.
Вежливое обращение, каким пользовались в Германии, он выплюнул, почти смеясь. Жук, покачивающийся за спиной Бека косой тенью, изогнул губы в нехорошей усмешке и опять спустился взглядом по телу Ани.
На этот раз задержал взор на подоле юбки, какой, чтоб до колен достать, нужно было ещё сантиметров десять-пятнадцать.
Это стало для Князевой пощечиной. Она убрала ладонь с ручки двери, распрямила плечи и подбородок приподняла, становясь выше Бека – к её сожалению, только физически.
– Ну, чего замерла, сладкая? – спросил Жук, какого Диана за глаза называла Дуремаром. – Так и будем на пороге разговаривать?
Она почти ответила, но потом воспоминание, одно среди миллиона других мыслей, безостановочно кружащихся в голове, будто током ударило.
Анна ведь в кабинете Вагнера при бандитах на русском и слова не сказала…
«Может, на немецком что проговорить?» – спросила у себя девушка. Почти рот раскрыла, произнося хорошо изученные конструкции, но вдогонку первой мысли её молнией, ударом грозы накрыла вторая дума. Куда менее радостная, чем первая.
Бек назвал её по фамилии. Значит, знал и имя, и явно понимал, что девушка, зовущаяся «Анной Князевой» не могла по-русски не говорить совсем.
А они, видимо, и не хотели с ней разговаривать.
Хотели, чтобы слушала.
Девушка поджала губы; притворяться стало бесполезным. Отвратительно ощущалась собственная беспомощность, неосведомленность о внезапных «посетителях», но Князева поделать ничего не могла.
По крайне мере – прямо в тот момент.
Она отошла в сторону от двери, шире ту раскрывая. Бек, хоть и понял всё, уставился на неё выжидающе.
«Дьявол»
– Проходите, – выдавила из себя Анна под хвалящий смех Жука.
Тогда-то бандиты и отмерли; перешли порог кабинета, переговариваясь ни то между собой, ни то с Князевой, что на их колкости старалась внимания не обращать.
Она прикрыла дверь за бандитами, оглянулась на кабинет, в котором сразу стало тесно. Сердце каждым сокращением меняло положение – то в груди стучало, отбивая почти что танцевальный ритм по рёбрам, то к горлу поднималось, то летело в пятки, осколками планируя рассыпаться в каблуки.
Бек сел на стул, на котором ещё неделю назад сидела сама Анна, записывающая указы Сухоруковой. Бандюган с неизвестной ей кличкой развалился на диване, а Жук встал за креслом, куда, по тонкому намёку дилеров, должна была сесть сама Князева.
Она дала себе лишь секунду на то, чтобы собраться, сжать кулаки до следов полулунок на ладонях. Потом прошлась к оставленному для неё месту.
– Значит, по-русски ты всё-таки шпрехаешь, – вынес вердикт Бек.
Анна кивнула безлико, подумав в отстранении, что наркобарон даже не догадывался, что «говорить» по-немецки и будет «sprechen».
Девушка опустилась в кресло. Жук стоял за ней тенью и, вероятно, мог выстрелить в любого, кто рискнёт прервать их «диалог». Анна оттого вдруг совсем не вовремя себя почувствовала важным звеном в криминальной системе Москвы. Примерно таким же, каким был её двоюродный брат.
Только вот она слабо верила, что Саша в такую засаду хоть раз попадал, позволял недругам своим стоять за спиной.
Она напускно-властным жестом, каким думала огорошить, с толку сбить, положила локти на подлокотники, пальцы при этом сложив в «купол», и посмотрела на Бека. Рёбра становились у́же чуть ли не с каждой секундой немого диалога, отчего и трахея сжималась в узкую трубку, не способную воздух до лёгких доносить.
Князева наклонила голову к наркодилеру, подставляя заднюю часть шеи, где позвонки просматривались, под дуло пистолета. Жук мог прощупать кости её позвонков мушкой, но Бек знака не давал.
Потому бандиты и стояли, молча, капая на мозги своей тишиной.
И девушка приняла правила этой игры, закрыв глаза на то, что нервы натянулись до состояния струн, на каких можно было бы сыграть композиции Барцевича. Молчать, вероятно, всё равно было проще, чем каждое слово своё продумывать, как перед шагом на минном поле.
Анна поклясться могла, что прошла целая зима, пока она с Беком играла в гляделки. Минутная стрелка, вопреки ощущениям, сместилась лишь на одно деление. Лысый усмехнулся, но уже не так довольно, как усмехался на пороге, и сказал, наконец, проигрывая в этой незначительной игре:
– Здорово же ты, Анька, устроилась!..
Князева пощечину себе мысленную залепила, чтобы не скривиться в отвращении; подобной формой имени она позволяла пользоваться только Саше Белову, который всегда её с братской любовью так кликал, и маме, которую отучать от дурной привычки было попросту бесполезно.
Бек продолжил, не заметив на лице её каких-то бросающихся в глаза изменений:
– Мы изначально подумали, что Вагнер себе очередную штучку из борделя притащил. А он, оказывается, с высоко поставленным лицом базарил!..
– Да ладно бы просто представитель режиссуры… – поддакнул безымянный бандит и, не спрашивая разрешения Князевой, достал из кармана кожаной куртки пачку сигарет. Анна мельком зацепилась за название – «Беломорканал».
Ну и дрянь.
Мужик чиркнул зажигалкой и сделал первую затяжку, отравляя воздух горьким дымом. Девушка рук, сложенных вместе, не разъединила, но так и захотела сжать меж пальцев лист бумаги или зубочистку, какую разломала бы напополам.
– Она ещё и Белому родня, – закончил мысль свою бандюган и взором скользким, будто проверяющим, посмотрел в лицо Анны.
У той дрогнули поджилки, отчего колено дёрнулось, будто ломаясь; она всеми силами впилась зубами во внутреннюю сторону щеки.
Значит, они не только имя её знали. Они куда более серьезную информацию нашли, какая была чуть ли не главным козырем Князевой.
Они знали о Саше. И, вероятно, о Вите тоже знали…
«Вот паскуды!..»
Курящий бандит опять затянулся, табачным дымом пропитывая ткани дивана, и оглянулся в поисках пепельницы. На Князеву повернулся, спросил почти буднично:
– Бычковальница есть?
Анна выдержала, как для приличия, в ответном напряжении паузу. Во рту изнутри щека заболела, когда девушка расслабила-таки челюсти и произнесла голосом, какого бы себе не приписала никогда:
– Нет.
– Жаль, – отпятил нижнюю губу бандит без особого разочарования и стряхнул пепел в чашку, из которой Аня пила утренний кофе. Прогоревший табак поплыл «брусочком» в остывшем напитке, и Князеву отчего-то передёрнуло.
Изнутри будто кнутом огладило.
– Да, тот ещё раритет, – хмыкнул Бек, подыгрывая своей «шестёрке» в импровизированном спектакле. – Ты, Анька, скажи, в кого пошла – в мамку или батьку? – и до того, как девушка хоть что успела подумать, что будет правильнее сказать, махнул рукой:
– Не говори только, что в Белого, не поверю. Он чёрт, каких в Аду не сыщешь. А ты не похожа на него.
Князева помолчала недолго в попытке понять, к чему её подвести хотели, но мысли были слишком быстры, слишком проворны. Какие-либо причинно-следственные связи вылетали из головы девушки ровно за секунду до того, как она за них успевала схватиться.
Она проговорила, как листья не шелестели:
– В отца пошла.
– А, в мертвого мента-то, Игоря Князева? – уточнил Жук за её спиной так, что Анна на миг окаменела.
Упоминание смерти отца уже как лет пятнадцать не вызывало истерики и слёз, бегущих по щекам, но в тот миг было ударом под дых, от которого Князева чуть ли пополам не согнулась.
Они, сука, знали даже это.
– В него, – ответила девушка. Какой-то особо чувствительный нерв разорвался, оставив после себя тысячи искрящих дендритов, и она тогда резко откинулась на спинку кресла.
Жук переглянулся с Кроной, сделавшим третью затяжку. Оба друг друга поняли.
– Ну, в это верю, – благосклонно кивнул Бек. – Может, и похожа, сравнить мы уже не сможем. Красавица, – вдруг в почти искренней ласке протянул мужчина, чем качнул здорово Анино сознание, вынудив чуть ли не впервые искренне напугаться банального домогательства.
Нутро скрутилось в узел, что по крепости и запутанности своей напоминал морской.
– Фигурка сладенькая, личико милое, с изюминкой… – цокал, как в удовольствии языком, главарь, а потом вдруг в лоб ей выстрелил словами:
– Не удивительно, что Пчёла тебя себе урвал. Он на баб симпатичных очень падок.
Князева продолжала молчать, хотя и чувствовала, что в груди зажёгся бикфордов шнур, какой трясся, как под напряжением, и на рёбра изнутри бросал снопы искр вкупе с пеплом. Длину фитиля она сама не знала, оттого и ощущала себя смертником, курящим папиросу на пороховой бочке.
Ещё миг, казалось, и на воздух взлетит. А вместе с ней – и бандиты эти, какие под рубашкой держали пистолеты, а в карманах кожанок – пакетики с дурью.
Она приказала себе молчать, хотя на языке так и крутился вопрос из серии: «Что вы ещё знаете?». Ещё, того гляди, психанут, настоящее дуло ей в лоб ткнут, и всё, поминай, как звали.
Вместо того Анна, щёки себе искусывая так, что на них следы оставались, вдавила подушечки пальцев друг в друга, будто проверить хотела, какое напряжение выдержать могли ладони.
А Бека злился с того сильнее, чем мог из себя выйти от любого её вопроса. Молчание это, какого он от Князевой не ждал никак, бесило откровенно. Он готов был к покладистости, к плачу и соплям, даже на дерзость знал, что ответить мог.
Но тишина сбила с толку, вынуждая думать, что он со стеной разговаривал, а не с сестрицей Белова, что дураком был, психом с Кащенко, какому никто не ответит.
А он никому не позволял себя за глупца держать.
– Ну, чё молчишь, краса, а? – воскликнул вдруг он, так, что его, вероятно, секретарша Вагнера услышать могла.
Анна от громкости дёрнулась, подобралась в кресле, стараясь зрительного контакта не прерывать.
«Правда, чего молчишь? Они такими темпами из себя выйдут, ещё навечно заткнут» – проговорила Князева вещь, какую только что отрицала. Не хотелось по правилам чужим играть никак, но выхода не было.
