Текст книги "Матабар X (СИ)"

Автор книги: Кирилл Клеванский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 37 страниц)

– Я молилась Вечным Ангелам. Я молилась Старым Богам. Я молилась всем героям и покровителям Галесса, – хрип за хрипом, сквозь сдавленные смешками стоны, срывался с разбитых губ Тесс. – И никто не ответил. Никто… и тогда я стала молиться монстрам. Самым жутким тварям из возможных.

– Почему это должно…

– О-о-о, Фатиец, должно, – постепенно хрипы окончательно потонули в сдавленных смешках. – Потому что они ответили. Меня не герои спасли, Фатиец. А монстры. Все в черном. С серебряными фениксами на поясах. Они пришли как раз вовремя. Видишь ли, среди похитителей был один из тех, кому Вечные Ангелы заранее уготовили место в аду. И он уже успел снять с себя штаны. Забавно… я несколько лет видела в кошмарах его болтающееся между ног естество. Такое маленькое, надо сказать. Ему, наверное, требовалось всего два пальца, чтобы удовлетворить себя.

Главарь надавил на пистолет сильнее.

– Тебе лучше заткнуться.

– Ты смешной… совсем не страшный, но смешной, – подмигнула ему Тесс и снова засмеялась. – Один из тех монстров подошел ко мне. Когда тот ублюдок еще хрипел. Отчаянно цеплялся за жизнь и хрипел. И монстр дал мне нож и сказал, что если я не одолею свой страх. Если сама себя не спасу, то не смогу жить. Буду существовать. В вечном страхе. В вечной нерешительности. И вся моя жизнь так и пройдет на той цепи. Пусть она и останется только в моем воображении.

– Это не прожекторы! И они все ближе! – наплевав на приказ, кричали с парапета.

– Так что я взяла тот нож, Фатиец, – Тесс уже не могла понять, болели ли щеки и губы от пощечин или от улыбки. – Да, взяла. И ударила. А затем еще. И еще. И еще. Когда он уже не хрипел. Когда уже молчал. Я все била и била и била, пока не рассекла собственные ладони. Хочешь посмотреть на следы? Они остались. Я всем говорила, что они от порванных струн. Меня ведь выкрали от музыкального учителя. И все поверили. Матушка и отец, потому что, наверное, хотели. А остальные потому, что так проще. И только один… только один не поверил. Никогда не верил. Но никогда не спрашивал.

– Ты, блядь, сумасшедшая падаль, – процедил главарь, делая шаг назад, но не опуская пистолет. – И у меня нет времени на твои бредни.

– Я именно поэтому не стала учиться на хирурга, – но Тесс уже было не остановить. Все то, что не слышал никто и никогда, чего не требовалось говорить мужу, потому что он знал… Тесс понимала, знал и сам, все это выливалось из нее вместе с кровью и болью. – Каждый раз видела его рожу. И его стеклянные глаза. Никак не могла отделаться от мысли, что у меня в руке не скальпель, а нож. Я бы смогла совмещать учебу с выступлениями, но просто не смогла. Потому что всякий раз снова оказывалась на том матрасе.

– Эй, Бауди! Поднимись к нам, посмотри! Там какая-то демоновщина творится!

Но этот Бауди, он как завороженный все так же смотрел ей прямо в глаза.

– Я всегда думала, почему влюбилась в него. Почти с первого взгляда. Когда он вошел в «Брюс», худой и растерянный, в нелепой ковбойской шляпе, буквально как щенок, выброшенный из дома… как забавно болтал с Аркаром. И как смотрел на меня не отрываясь. Так же, как и я на него, – Тесс смотрела на то, как Бауди поднимал пистолет, снова, на сей раз на расстоянии, медленно нацеливаясь ей в лоб. – Я еще в восемь лет поняла, Бауди, что в этом мире нет героев. Есть только монстры, которые прожили достаточно, чтобы о них начали рассказывать те, кого они защищали. Вот кого называют героями, фатийский ублюдок.

– Бауди, твою мать!

– Я думала, что никогда не смогу полюбить. Видишь ли, Бауди, женщине, чтобы не то, что полюбить, а хотя бы посмотреть на мужчину, необходимо чувствовать себя рядом с ним в безопасности. А я ни с кем себя таковой, кроме отца, не ощущала. Ни с братьями. Ни с кем. Кроме него, – Тесс не отрываясь вглядывалась внутрь черноты вражеского дула. – С самого первого взгляда. С самой первой секунды, как он появился в «Брюсе», мне вдруг стало спокойно. И тогда я поняла, что в бар вошел вовсе не потерянный щенок. А монстр. Самый страшный из всех. Монстр… такой же, как и я.

– Слишком много слез для монстра, имперская дрянь.

– Я плачу не из-за себя, ублюдок! – Тесс, сквозь слезы, засмеялась так сильно, что едва снова не потеряла сознание от боли. – Я плачу, потому что меня не будет рядом, чтобы его остановить, несчастное ты создание! Все думают, что видят в нем что-то. Что-то опасное. Но это просто зверь. Часть его детства. Кусочек его друзей… нет, монстр, настоящий монстр, живет намного глубже. Там, где его может заметить только посаженный на цепь, едва не изнасилованный, восьмилетний ребенок. Монстр достаточно сильный, чтобы одной своей улыбкой разорвать ту самую клятую цепь и просто своим присутствием добить призрак твоего такого же подонка-соотечественника.

Тесс перевела дыхание и, наконец, оторвала взгляд от ствола и посмотрела в глаза Бауди. Тот уже все для себя решил. Она это видела. И нет, в последние секунды своей жизни она не подарит Фатийским мразям такое наслаждение, как ее страх. Или отчаяние. Или горесть.

Нет.

Она Тесс Орман.

Она Тесс Эгобар.

В этом мире, со времен того матраса, больше не осталось ничего, что могло ее испугать.

«Возьми этот нож, маленькая, и освободи себя сама. Мы сделали большую часть работы, но самое важное – за тобой, маленькая».

– Ты мне веришь, трус, – улыбка Тесс едва ли не превратилась в оскал. – Знаешь, что нужно, чтобы полюбить монстра? Самой быть монстром. Так что я вижу. Чувствую, как от тебя воняет страхом. Ты побежишь. Так далеко, как только сможешь. Но он найдет тебя. И не успокоится. Даже когда ты будешь мертв. Когда будут мертвы все, кто хотя бы дышал рядом с тобой. Он не успокоится. И я лишь буду молиться из-под длани Вечных Ангелов, когда не останется и следа от твоей страны, чтобы в тот момент он обрел свой покой. Когда Фатия, от края до края, превратится в пустошь, и люди будут показывать на эти места пальцами и говорить: «Смотрите, по сравнению с этим даже Мертвые Земли выглядят райским садом!» Потому что моего отца остановит Император, его остановят границы и армии, но в этом мире нет ничего, что остановило бы моего мужа.

На мгновение между ними наступила тишина.

– Как жаль, что ты не проживешь столько, чтобы убедиться в том, как сильно заблуждаешься, – зло ухмыльнулся Бауди и вдавил спусковой крючок.

Тесс врала.

Ей было страшно.

Ей было одиноко.

И ей было жаль. Жаль всех тех мгновений, что она так и не смогла провести рядом с Арди. Слушать до дремоты, как он с упоением рассказывает про свои волшебные печати. Смеяться над его порой неумелыми шутками. Сердиться, когда он забывал о чем-то совсем тривиальном для других и таком неясном для себя. Порой подшучивать, когда ей приходилось объяснять ему поэзию, музыку, театр и почти все, что находилось за рамками магии и древних легенд.

Обнимать его. Дышать им. Просто быть рядом. Пусть даже молча. Пусть даже недолго. Но зная, что наступит день, и они снова будут вместе. Как бы много времени ни прошло. Сколько бы им ни пришлось преодолеть. Снова будут вместе. Рядом. Счастливые. Смешные. Неважно где. Неважно как. Главное, что рядом.

Так что все, что она смогла подумать, прежде чем пистолет оглушительно выстрелил, было:

«Прости, Арди-волшебник. Я буду ждать.»

* * *

Маленький охотник смотрел на то, как громадный медведь, лежа в можжевельнике, зализывал глубокие раны на лапах. На его правом боку под вспоротой шкурой торчали ребра и несколько лоскутов мышц свисали вплоть до самой земли, вязкой и влажной от крови.

– Гута…

– Все в порядке, Арди, – пробасил медведь. – Все в порядке. Не переживай, маленький друг. Не успеют смениться ветра с теплых на прохладные и со мной все будет хорошо.

Маленький охотник аккуратно подошел к медведю. Такой маленький и совсем невзрачный. Наверное, он мог бы целиком поместиться под одной только лапой могучего «Царя Лесов и Долин», как порой другие охотники называли медведей.

Маленький охотник прикоснулся ладонью к мягкому меху и, облокотившись спиной о здоровый бок медведя, опустился на землю.

Гора железных мышц, прячущихся под мягким и порой забавно трясущимся жирком, продолжала мерно дышать и лизать раны, убирая с них всю грязь и пыль. Над головой светило ясное Алькадское солнце. Над лесными разливами вновь правила Королева Лета, принесшая с собой жару и, порой, пожары.

– Что тебя тревожит, малыш? – прогудел густой, гулкий бас, похожий на то, как буря шумит в бездонных ущельях горных троп.

Маленький охотник ответил не сразу, но медведь не торопил.

– Почему ты… почему ты… их всех… всех, Гута.

– Потому что они были голодны, малыш, – спокойным тоном размеренной реки пробасила живая гора. – И я тоже был голоден. Мы пришли за одной добычей. Мы не смогли разойтись миром, и нам пришлось сразиться. Я оказался сильнее.

– Но ты пришел в их логово, – шмыгнул носом маленький охотник, – к тем, кто не спорил с тобой на тропах охоты.

– Пришел.

– И отправил их на пути Спящих Духов.

– Отправил.

– Почему⁈ Они ведь ничего тебе не сделали⁈ Они…

Лапа, тяжелее молодого дуба и больше древнего валуна, обвила маленького охотника и прижала его к груди громады.

– Слушай… слушай, малыш.

И маленький охотник прислушался. К тому, как в недрах живого горного утеса билось его обжигающее сердце размером с целый кряж. Как оно то и дело сбивалось с ритма. Словно плакало. Тихонько и незаметно ни для кого, кроме его хозяина.

– Ты… не хотел? – удивился маленький охотник.

– Не хотел, – прогремела гора, но своего друга так и не отпустила, прижав чуть сильнее.

– Тогда почему?

Медведь замолчал. Он хранил тишину так долго, что небо успело затянуться тенями, среди которых мерцали души тех, кто уже бродил по невидимым тропам среди последних снов Спящих Духов. Око Духа Ночи освещало им пути в краю, где все они, кто ходят тропами охоты и добычи, однажды встретятся, чтобы быть одного племени, не знающего больше ни вражды, ни Голода.

– Наверное, малыш, пришло время, что не расскажет тебе ни могучий Эргар, ни умная Атта’нха, ни хитрая Шали, ни этот несносный, но очень мудрый бельчонок, – проворчал медведь, укладываясь на бок и прижимая влажный нос к спине маленького охотника. – Но видят Спящие Духи, как же я не хочу этого делать…

Маленький охотник почувствовал, как по его ногам стекает что-то влажное. Что-то влажное и, судя по запаху, очень соленое.

– Гута?

– Не оборачивайся, малыш! – чуть громче прежнего прогудела гора. – Не оборачивайся… и слушай. Сейчас хорошие времена, малыш. Сон Спящих Духов щедр для охотников на добычу, а для добычи леса щедры на их пищу. И потому мы живем в мире. Охотники не забирают больше, чем должны. А добыча множится и плодится, как того сама пожелает.

– Да, Эргар говорит то же самое.

– Потому что это так, малыш, – медведь бережно, боясь сделать лишнее движение, потерся о его спину. – Но бывают и другие времена. Страшные времена, малыш. В такие времена охотники едят охотников, а добыча пожирает собственных детенышей.

Маленький охотник чуть не вскрикнул.

– Разве такие времена бывают, Гута?

– Бывают, малыш, и я молю Спящих Духов, чтобы в своих всеведущих снах они не увидели, как ты идешь сквозь такие времена, но ты все равно должен услышать, что я скажу, – слезы медведя, которые он не хотел, чтобы маленький охотник видел, стали лишь горячее. – Эти леса полны слабых охотников, малыш. И их намного больше, чем нас, сильных. И когда времена спокойны, когда добычи всем хватает, нам не о чем спорить. Сильные знают, что они сильные и живут в покое и мире, но слабые… они не могут забыть, что они слабы. И потому они говорят. Очень громко. Так, чтобы их все услышали.

– Что говорят?

– Что сильным быть плохо, малыш. Что быть сильным – значит быть не таким, как они. А слабые не любят не таких, как они. Не любят сильных.

– А почему?

– Потому что боятся. Потому что страх – он как самая теплая и самая сухая из нор. Самая лучшая из нор, малыш. И потому что слабость – лучшая пища для страха, малыш. Она притягивает его. Подпитывает. Она как…

– Как улей для тебя, да? – засмеялся маленький охотник. – Я помню, как прошлым сезоном тающих снегов ты целую неделю выл из-за того, что тебе пчелы весь нос разворотили.

– Подо мной ветка надломилась! – возмутилась живая гора и снова потерлась о маленького охотника, от чего тот засмеялся. Слишком щекотно. – Слушай, малыш… Страх как пожар. Он поджигает все вокруг себя. И когда его слишком много, то и самым могучим деревьям не справиться. И они тоже начинают бояться.

– Кого?

– Самих себя, малыш, – печально вздохнул медведь. – Сильный, поддавшись словам слабого, начинает бояться самого себя. Считать себя неправильным. Слишком жестоким. Слишком кровожадным.

– Потому что у него больше клыки и крепче когти?

– Вовсе нет, малыш, – покачал головой медведь. – Порой даже тот, у кого самые длинные когти и самые быстрые клыки, все равно слаб.

– А как тогда… как тогда понять, Гута, кто сильный, а кто нет?

Медведь снова замолчал. Они вместе с маленьким охотником лежали в можжевельнике и смотрели на то, как по небу бродили души ушедших. Порой то одна, то другая душа, оставляя на бескрайней черноте яркие росчерки, отправлялась навестить своих живых потомков, делясь с ними памятью ушедших времен.

– По их ранам, малыш, – с болью в голосе прошептал Гута. – Раны убивают слабых, но не сильных. И чем сильнее охотник на тропах, тем больше у него ран.

– У Эргара почти нет шрамов, но он один из сильнейших!

– Если не самый сильный, – согласился Гута. – Но порой ты не можешь увидеть чужие раны своими глазами, малыш. Ты можешь их лишь… – громадная лапа снова прижала маленького охотника к груди, где все так же плакало сердце, заставляя громаду проливать самые настоящие слезы, – услышать. Слабый всегда боится сильного, даже если сильный будет пытаться защитить и сберечь слабого, малыш.

– Но это ведь глупо! Почему так?

– Потому что им страшно, малыш, видеть чужие раны. Потому что им страшно представить, что им самим, возможно, придется носить такие же. А они не хотят. Они боятся. Страх правит их жизнями, – горячее дыхание немного обожгло спину маленького охотника. – Я пришел в их логово, малыш, потому что если бы не пришел, они бы однажды снова встали на моем пути. И не только они. Весь лес бы узнал, что медведь Гута не так силен, как был раньше. Что он не может защитить свои тропы.

– Но ведь это не так!

– И это знаешь ты, маленький друг, но не другие, – влажный нос потерся о бок маленького охотника. – Но теперь лес услышит, что случилось со стаей волков, решивших поспорить со мной за добычу. И сотни других душ подумают прежде, чем попытаться повторить участь той стаи. Скольких спасет это, малыш? Скольким сохранит жизнь? Сколько стай останутся целы и невредимы, потому что вовремя уйдут с моей тропы?

– Но… но… это ведь…

– Жестоко, малыш?

– Очень, – кивнул маленький охотник.

– И это так, – не стал спорить медведь. – Но слово «жестоко» выдумали слабые и пугливые, малыш. Его и еще много других.

– Зачем?

– Потому что это оружие против нас, маленький охотник. Против сильных. Против раненых, но выживших. Что более жестоко, маленький охотник, отправить к Спящим Духам одну заблуждавшуюся стаю или дать возможность еще десяткам других ошибиться в своих нюхе и зрении?

Маленький охотник открыл было рот и тут же закрыл, так и не зная, что ему ответить.

– Но закон охоты запрещает забирать у леса больше, чем нужно, чтобы утолить голод или защитить свою жизнь! Из стай охотников выгоняют Пьяных от Крови! А охотники-одиночки по весне не заводят с такими потомства!

– А ты знаешь, как отличить Пьяного от Крови, малыш?

Маленький охотник задумался.

– Нет.

– А ты прислушайся снова.

И маленький охотник вновь услышал плачущее сердце.

– Пока твоя душа противится твоим лапам и клыкам, малыш, пока ты не хочешь делать то, что должен, но делаешь, потому что должен, ты не опьянеешь и, когда встретишь Спящих Духов и своих предков на их путях, ты будешь так же горд, как и они.

Маленький охотник смотрел на небо.

– А мои предки, Гута… они там? Тоже там? Среди огней?

– Да, малыш. Почти все они уже там. И они ждут нас. Но просят не торопиться. Просят, чтобы мы пришли к ним как можно позднее. Но, тем не менее, они ждут.

– И они тоже были сильными?

Медведь снова вздохнул.

– По-разному, малыш, по-разному… многие были слабы. Но сильных, все же, было больше. Таков сон Спящих Духов.

– А кто был сильнее всех?

– Сильнее всех?

– Да.

Медведь молчал, а маленький охотник слушал пение ночных птиц и то, как весело ветер играл с шумными и недовольными кронами, которым хотелось бы поспать. Скасти научил его слушать и ветер, и деревья. А Атта’нха с ними говорить. Вот только слушать можно было всегда, когда захочется, а вот говорить лучше не стоило. Почти никогда.

Маленький охотник все еще не понимал, почему так.

– Самый сильный из твоих предков все еще не ушел к Спящим Духам.

– Честно⁈ – радостно воскликнул маленький охотник. – Значит, я могу встретиться с ним⁈ Могу найти его?

– Да, малыш. Ты обязательно встретишь его, – безрадостно ответил медведь. – Но он уже стар. Его духа заждались на тропах Спящих Духов. Но он все еще здесь. Ждет тебя. И когда встретит снова, то, наверное, уйдет.

Маленький охотник так и не услышал слова «снова». Чужие слова; сильные, могучие слова не дали ему запомнить оговорку медведя.

– И многие стаи он… ну… как ты сегодня?

– Многие, малыш, многие, – медведь тяжело прокряхтел. Видимо, неудобно повернулся, и рана, оставленная чужими когтями, снова дала о себе знать. – Многие тысячи стай.

– Тысячи⁈ – ужаснулся маленький охотник. – И ты хочешь сказать, что он не был Пьяным от Крови⁈

– Если бы он таким стал, малыш, его бы нашла Волчица, наша мать, – ответил медведь. – И забрала бы у него дар Спящих Духов.

– Но как тогда…

– Он отправил на тропы Спящих Духов тысячи стай, малыш, но, возможно, уберег от такой же участи намного больше. Сотни тысяч. Или больше. Никто не знает. Никому не известно, как много из стай сжались от страха по своим норам, лишь услышав его имя и увидев, что происходит с теми, кто спорил с ним на его тропах охоты.

– Сотни тысяч… а сколько это?

– Много, малыш, много, – повторил медведь и снова замолчал.

Они все так же сидели в можжевельнике, и маленький охотник смотрел, как несносные муравьи ползали по его лапам… ногам. Да, правильно говорить ногам. Он все еще не мог привыкнуть.

– А почему слабые тогда не становятся сильными?

– Не знаю, малыш, – честно признался медведь. – Кто-то говорит, что им страшно из-за боли, которую надо пережить, чтобы стать сильным. Кто-то, что они ленивы. Другие, что глупы. Но мне кажется, малыш, что таков сон Спящих Духов. Что они, в своей всеведущей мудрости, не дают стать сильными тем, кто не выдержит. Кто сломается. И принесет больше вреда, чем пользы.

– Но тогда… тогда бы не было Пьяных от Крови!

Медведь что-то проворчал и чуть ткнул маленького охотника носом. Ощутимей прежнего.

– Эта вредная белка плохо на тебя влияет.

Маленький охотник рассмеялся. Ему всегда нравилось смотреть на споры и игры Гуты и Скасти. Они его веселили.

– Чем сильнее охотник, малыш, тем больше его боятся. Даже сильные. И когда ты самый сильный из всех, то ты и самый страшный из всех. И, наверное, самый одинокий.

– Как Эргар?

– Как Эргар, – судя по звукам, медведь кивнул. – Потому и говорят, что мир жесток, малыш. Потому что все боятся этого мира. Потому что он самый огромный, самый могучий и самый коварный из охотников.

– И что тогда делать?

– Не бояться, малыш. Никого и ничего. И, в первую очередь, самого себя. Делай, что должен, маленький друг. И будет то, что будет. Не забывай, что мир жесток, малыш, потому что перед ним мы все слабы. И потому ступай с высоко поднятой головой. Не смей выпускать когтей, если можешь этого не делать. Никогда не обнажай клыков, если видишь другой выход. Но никогда не бойся быть самым страшным, самым сильным и самым свирепым из всех, если это нужно, малыш. И если будешь жить по этим правилам, то никогда не собьешься с пути.

– А если… а если…

– Если, все же, что-то произойдет и ты оступишься, малыш, то придут те, кто всегда приходят за Пьяными от Крови, и остановят тебя. Так всегда происходит, малыш.

– Но как?

– Не знаю, маленький друг. Но таков сон Спящих Духов. Мы рождаемся одни. И одни умираем. И вся разница только в том, что за следы оставили наши лапы на тропах лесов и долин.

Маленький охотник все так же смотрел на небо.

– Но я не хочу, Гута… не хочу…

– Я знаю, малыш.

– Я хочу играть с тобой, гулять по снегам с Эргаром, читать вместе с Атта’нха. Хочу бегать наперегонки с Кайшасом, до хрипоты спорить с упрямым Леносом. Хочу разгадывать загадки Скасти и ловить рыбу вместе с Шали.

– Я знаю… знаю, Ардан. Знаю…

Ардан смотрел на беззвездное небо посреди черноты собственного разума.

– Я не хочу просыпаться, Гута. Не хочу. Потому что мне страшно, старый друг. Так страшно проснуться и услышать, что… услышать, как… И что мне делать? Что мне делать, Гута⁈ Что мне делать, если я не смогу… не смогу следовать законам охоты? Что тогда⁈ Почему ты молчишь⁈ Почему не дашь совет⁈

Ардан обернулся, но позади него не было ни леса, ни можжевельника, ни раненого медведя. Только пустота его сознания. Это было просто воспоминание. Самый обычный сон. И ему следовало поскорее открыть глаза.

* * *

Ардан свалился с раскладушки. Разгоряченный асфальт каменной пощечиной хлестнул ему по лицу. Ард прохрипел и перевернулся на спину. И стоило ему это сделать, как из груди едва не вырвался отчаянный вой. Над его головой, сквозь пожар светового загрязнения, пробивались звезды. На Шамтур опустилась ночь.

– Капрал! – к нему подлетела молодая медсестра с белой косынкой на волосах и в темно-зеленой форме пехотных войск. – Вам надо лежать, капрал!

Она кое-как, жестами подзывая еще несколько сестер, помогла встать ему на ноги. И повела обратно к раскладушке. Прямо так, под открытым небом. Среди десятков других таких же, на которых стонали и кричали солдаты. Кто-то звал маму, другие молились Вечным Ангелам, у некоторых руки и ноги были обмотаны алыми тряпками, скрывавшими лохмотья культей.

Над некоторыми уже:

– И встретим мы зарю с обнаженными клинками и пылкими сердцами. Во имя Отца нашего и во славу…

Ардан не слушал. Он взглядом нашел свой посох, положенный на край раскладушки рядом со стареньким пледом, и потянулся к нему рукой.

– Вам надо лежать, капрал, – одернула его руку медсестра. – У вас едва ли не раскроен череп. Скорее всего, тяжелая закрытая черепно-мозговая травма. Мы вообще не думали, что вы очнетесь!

– Мне надо…

– Вам надо лежать! Вы же маг! Вы сами должны понимать, что…

Ардан оттолкнул ее руку и взял посох. Ощущение родной древесины старого дуба придало ему немного сил. Пусть и эфемерных.

– Где… где командный пункт?

– Вам надо…

Руки Ардана действовали быстрее, чем его разум. Он схватил ее за грудки и притянул к лицу. Когти опасно полоснули одежду, раскроив ту в нескольких местах.

– Где? – повторил он тихо, стараясь, чтобы клыки не выскользнули наружу и чтобы… чтобы взгляд не сосредоточился на ее пульсирующей на шее артерии.

И все же медсестра все равно побледнела. Ее сослуживицы отступили на шаг назад. Одна потянулась к кобуре.

– Там, – только и ответила врач, указывая ладонью куда-то в сторону переулка, за которым заканчивались ряды раненых и светили огни.

Ардан посмотрел на них и зажмурился. Его едва не вытошнило. Да, медсестра была права насчет мозговой травмы.

Плевать.

– Спасибо, – поблагодарил Ардан и отпустил ее одежду. Тяжело опираясь на посох, хромая и подтаскивая забинтованную и явно перебитую в районе малоберцовой кости ногу, он захромал в сторону огней.

Плевать.

Малоберцовая кость даже не требовалась человеку, чтобы ходить. Если вспомнить лекции Звездного целительства, она выполняла сугубо специфические, почти ненужные функции.

И все же.

На полпути Ардан остановился и, не оборачиваясь, потому как не знал, сможет ли после этого устоять на ногах, произнес:

– Простите, пожалуйста, госпожа, – и побрел дальше.

Мимо стонущих солдат. Мимо священников, в том числе и того, что отказывался произносить молитвы над землей, на которой стоял «нечистый». Теперь же он, сжимая руку бьющегося в лихорадке семнадцатилетнего юноши, читал над ним молитвы и с заботой отца гладил вспотевший лоб. Из груди солдата торчала арматура. Вечные Ангелы уже кружили над ним.

Так же, как в голове Арда кружили десятки мыслей.

Все не укладывалось.

Нет, слишком не укладывалось.

Ардан не сильно разбирался в диверсионной деятельности Кинжалов и их оппонентов из других стран, но то, что произошло в Шамтуре, не выглядело как быстро спланированная операция. А в чем Арди уже навострился, так это в шахматной партии Кукловодов.

Нет, он сомневался, что они имели к Шамтуру хоть какое-то отношение. Просто не мог не заметить схожего паттерна. Почти как в отеле «Корона».

Причем тут отель «Корона»?

Мысли сбивались. Швы на затылке разошлись, по шее стекала вязкая кровь.

Плевать.

Взрыв почти идеально сымитировал техногенную катастрофу, к которой должен был привести целый каскад ошибок, самый настоящий идеальный шторм. Только в таком случае имелись шансы, чтобы Лей-проводка, размещенная в подземных системах коммуникации, вызвала цепную реакцию и произошла Лей-Вспышка. Шансы на подобное – один на буквально стремящееся к бесконечности число. За всю полувековую историю отсеков генерации подобное событие происходило всего дважды.

Один раз в Сейросе, столице Оликзасии. И один раз в Радане, столице Лиги Селькадо. Да кроме столиц, в принципе, никакие другие города больше не обладали столь же сложными системами разводки генерации, чтобы произошло нечто подобное.

О чем это говорило?

Что все было спланировано заранее. Сильно заранее. На десятилетия заранее! Как в отеле «Корона»… а значит, диверсанты Фатии, или Тазидахиана или…

Плевать.

Плевать, кем они были.

Главное, что они воспользовались фигурой, которую держали на доске на самый важный и крайний случай. Одноразовый ход, призванный принести как можно большую выгоду.

Тянуло ли на подобное похищение Олеси Орман?

Ответ очевиден.

Нет.

А значит… значит…

«История, здоровяк, имеет неприятную тенденцию повторяться дважды. Как фарс или как трагедия. Или… а может, фраза по-другому звучит. Слушай, покопайся в дальнем ящике. Может, у меня еще осталась бутылочка Линтеларского полусладкого.»

Ардан отмахнулся от голоса Марта Борскова. Он уже подошел к шатру. Прямо посреди взорванной улицы, среди раскуроченных автомобилей и обвалившихся зданий, поставили шатер.

Вокруг сновали солдаты. Они разбирали завалы, поливали из шлангов последние очаги пожаров, звонко стучали каблуками по мостовой и… Арда снова чуть было не вытошнило. Голова раскалывалась.

Но он все еще двигался. Все еще не сдавался. И все еще не давал клыкам и когтям волю. Возможно только потому, что кольцо на его правой руке так и не померкло. Она была жива.

– Нельзя, – перед ним сомкнули плечи два солдата с винтовками. На обеих были примкнуты штыки.

– Капрал второй канцелярии… – Ардан начал хлопать себя по пиджаку, но понял, что документов нет. Вообще никаких. Ни чековой книжки, ни личных идентификационных листов, ничего. На нем вообще одежды-то почти не осталось. Только разорванные, обгоревшие, местами прикипевшие к коже, лохмотья.

Сознание озарили вспышки боли, когда он потянул их, отрывая вместе с лоскутами плоти. На ноги потекло что-то желтое и склизкое.

– Черный Дом, – только и сказал Ардан. – Пропустите.

– Не полож…

Он не договорил. Левой рукой, даже не сдерживаясь, у него просто не оставалось сил, чтобы сдержаться, Ардан толкнул в то место, где смыкались плечи солдат. Со всей силы. Их закрутило двумя детскими игрушечными волчками и буквально вышвырнуло внутрь шатра.

Встрепенулись полы, Ардан вошел следом и тут же уставился на десяток стволов, направленных в его сторону. Винтовки, автоматы и пистолет. Последний находился в руке Рейша Ормана, стоявшего над столом с разложенной поверх картой.

Один лишь майор Мшистый с перевязанной правой половиной лица даже не притронулся к посоху, поставленному к краю лавки, на которой тот сидел.

Плевать.

Ардан, игнорируя остальных, в том числе близнецов, молча подошел к столу и посмотрел на карту. Выложенные на ней деревянные стрелки вели от Шамтура на север. В сторону границы.

Ард посмотрел на запястье. Покойный Император действительно не пожалел денег на наградные часы для героев Фатийской Резни. Столько всего произошло, а на отцовском устройстве не осталось ни единой царапины.

Половина восьмого. С момента взрыва прошло уже почти четыре с половиной часа. Если учесть, что от химер, скорее всего, избавились сразу как покинули подземные коммуникации (чтобы не привлекать лишнего внимания), то пересели на…

Нет, автомобили и грузовики не подходили. Дороги бы сразу перекрыли.

Значит, поля.

Получаются лошади. А если использовали лошадей, то собирались максимально воспользоваться их проходимостью, чтобы снизить вероятность погони. Несложная математика, куда проще переписывания на лету даже самой элементарной печати, подсказывала, что… стрелки на карте сбились на несколько минут к западу.

Они были в другом месте. И Ардан уже знал, в каком. Пусть и приблизительно. Пусть и в разбросе в полсотни или сотню квадратных километров.

Плевать.

Он найдет ее.

Даже если…

– Мы не можем вас отпустить, Ард.

Ардан понял, что стоял напротив близнецов и нескольких офицеров, убравших оружие, но не спешивших отходить от выхода из шатра. А голос говорившего принадлежал Рейшу Орману, тоже отложившему оружие в сторону.

Ард все еще туго соображал. Вернее, соображал нормально, но плохо видел. Или видел хорошо, но вот слух.

Ahgrat !

Все расползалось, как тина на болоте. Он не мог нормально ухватиться за реальность.

– Я не думаю, что у вас есть возможность меня остановить, – ответил Ард, чувствуя, как трудно ворочать ватным языком. – Пожалуйста, уйдите в сторону.

Это он уже обращался к близнецам.

– Это приказ, капрал, – прозвучало сзади. – Сдайте ваш посох и проследуйте в лазарет.

– Это моя жена!

Ардан и сам не понял, когда перешел на язык Матабар и в какой момент его слова обернулись рыком, а во рту вытянулись клыки. Все вновь, включая Алариса, схватились за оружие, но Ардан опомнился. Клыки вновь втянулись, а сам он вернулся к Галесскому.

– Это моя…

– А это моя дочь, – отрезал генерал-губернатор. – И их сестра. Но мы не можем… не можем… – господин Орман встрепенулся и выпрямился. – Мы не можем рисковать стабильностью границы ради одной-единственной гражданки Империи.