Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)

Наступили и прошли рождественские праздники, как всегда сопровождавшиеся пышными пирами и развлечениями. Наверняка королева танцевала с Эссексом – обидам пришел на смену мир, актеры давали спектакли. Один из них был разыгран труппой лорд-гофмейстера, среди участников которой был актер и драматург Уилл Шекспир.

На третью неделю нового года де Месс потребовал от королевы решительного ответа – что передать королю Генриху? Что Елизавета думает о войне с Испанией и в особенности как намерена распорядиться своими военными отрядами во Франции?

Этот вопрос явно задел Елизавету. «Это всего лишь грабители, которых давно следует повесить!» – выпалила она, придя в такую ярость, что посланник не на шутку испугался. Забыв, казалось, о его присутствии, королева обрушилась с проклятиями на солдат-мародеров. Речь ее напоминала злобное шипение, де Месс почти ничего не мог разобрать. Немного успокоившись, Елизавета заявила, что уже отдала приказание об их возвращении домой. Но оба понимали, что главный вопрос – заключение мира – так и остался нерешенным. Король Генрих отчаянно желал мира с Филиппом II, а Елизавета при всем своем миролюбии заставляла его продолжать войну, пусть даже, как и прежде, за свой счет. Но у нее не было выбора. Всего лишь несколько месяцев назад испанские суда обрушились всей своей мощью на Англию, и, хоть из-за плохой погоды им пришлось вернуться домой, приходили сведения о подготовке новой военной экспедиции.

Елизавета знаком велела де Мессу подойти поближе и заговорила почти шепотом, так чтобы никто из советников не мог расслышать ее слов. У нее есть для Генриха личное сообщение. Передайте ему, ваша светлость, говорила королева, что я уже стара и к тому же скована по рукам и ногам обстоятельствами. Знать переменчива, простой народ, как бы ни выражал он любовь к своей повелительнице, тоже охвачен смутой.

«Опасности грозят со всех сторон, – продолжала Елизавета, – парламент настроен враждебно, казна истощена, уставшее от войны население, уже потерявшее двадцать тысяч человек в сражениях за рубежами страны, ропщет».

Тут Елизавета к месту привела латинскую пословицу и посмотрела на собеседника «с большой тоской во взоре». Нет никого, кто бы лучше ее знал короля Филиппа. Первый, что ли, раз она говорит о нем с де Мессом? Разве не рассказывала она ему, что за минувшие годы он пятнадцать раз подсылал к ней наемных убийц? Правда, осведомители докладывают, что сейчас он превратился едва ли не в ходячий труп, силы в нем поддерживают только врачи и дочь, сделавшаяся при нем сиделкой.

«Пусть Генрих подождет еще немного. Всего лишь несколько месяцев, не больше, и их старого общего врага не станет».

Де Месс понимал, что такое послание не порадует его повелителя да и не остановит от замирения с Испанией. Генрих оставит Елизавету одну противостоять Испании, возникнет дипломатический конфликт. Уезжал де Месс с тяжелым сердцем, и лишь обычная куртуазность королевы смягчила горечь расставания. Елизавета заговорила с ним о всяких пустяках, потом сказала, как она рада завязавшейся дружбе с посланником, отметила его дипломатический такт.

Она дважды обняла его на прощание, обняла и спутников де Месса, вновь, как и при первой встрече, совершенно очаровав их.

Затем Елизавета повернулась к адмиралу Хауарду, тоже пришедшему проводить посланцев, и велела выделить французам надежное быстроходное судно. Последние ее слова прозвучали мрачной шуткой. Смотрите, со смехом проговорила она, как бы вас по дороге домой не захватили в плен испанцы.

Глава 34

Прочь беги ее, Старенье,

Не коснись державных вежд

– Вместе с нею рухнут стены

Власти, силы и надежд.

К 1600 году деньги в государственной казне иссякли, и Елизавета, тщательно подсчитав стоимость фамильных драгоценностей, хранившихся в королевской сокровищнице, вынуждена была, отставив в сторону всякие сантименты, заложить часть из них.

Большинство принадлежало отцу. Был тут, в частности, золотой адмиральский свисток, которым он однажды воспользовался, расхаживая в морской форме по палубе своего флагманского корабля «Большой Гарри». И еще – крупные золотые браслеты, слишком большие для тонких кистей его дочери, с надписью-девизом: «Dieu et mon droit» – «Бог и мое право». Далее – золотая печать и золотая цепь, которую Генрих вешал на грудь во время ежегодного приема в честь рыцарей Подвязки, и даже две пары очков в золотой оправе, которые он надевал при чтении книг и документов. Эти и иные драгоценности: распятия в золотом окладе, вещицы из венецианского золота, гигантский сапфир в форме сердца, пробитого стрелою (уж не принадлежал ли он Анне Болейн?) – были приняты в заклад купцами, что принесло в казну около десяти тысяч фунтов. Всевозможные же изделия из золота и серебра отправили в монетный двор на переплавку.

Война требовала слишком много денег, а казна была пуста. Счета приходят такие, писал Роберт Сесил, что у меня волосы дыбом встают. Дело было не просто в том, что дорого стоили и вооружение, и провиант, да и людям надо было платить, – в Англии в те годы была бешеная инфляция, съевшая чуть ли не весь золотой запас страны. Парламентские ссуды были щедры, но все-таки недостаточны, а когда Елизавета попыталась представить к оплате французские и голландские векселя, из этого мало что получилось. Стало быть, оставалось лишь распродавать государственные земли, влезать в новые долги и закладывать семейные драгоценности.

Если денег не хватало самой королеве, то что уж говорить о придворных, чье благополучие полностью от нее зависело? Они сражались не на жизнь, а на смерть за любую кроху с ее стола. Огромные состояния, делавшиеся в 70—80-х годах, были в прошлом; их обладатели сошли в могилу, немало задолжав короне. Хэттон так и не отдал огромную сумму, одолженную у Елизаветы; то же самое и Лестер, хотя сразу после его смерти Елизавета заставила вдову распродать обстановку великолепных домов графа и направить выручку в казну. Что же касается Уолсингэма, то лишь под конец жизни он обнаружил, что праведникам в этой жизни воздается не всегда; он скончался, оставив после себя такие долги, что хоронить его пришлось ночью, лишь бы кредиторы ничего не пронюхали.

90-е годы остались в истории как «десятилетие голода», когда четыре подряд неурожайных года поставили измученных налогами, потерявших покой людей на грань выживания. «Костлявая рука» 90-х годов вцепилась в горло и придворным, и обычная для них жадность, обычное стяжательство превратились в самое неразборчивое воровство. Война практически свела на нет торговлю, и в этих условиях единственным источником дохода сделались монополии; вот власти предержащие и начали нешуточную борьбу за контроль над продажей мыла, кожи, спиртных напитков и крахмала. То, что продажа монополий ведет из-за инфляции к катастрофическому понижению уровня жизни народа, к массовой коррупции при дворе, участников сделок не смущало, ибо если они уж кого и винили в развале экономики, то исключительно Елизавету. Они, а вслед за ними и другие.

Все беды – от жадности старухи королевы, перешептывались люди на каждом углу, особенно те, кому уж совсем жить было не на что. От жадности и еще от ее дурного характера, заставляющего людей месяцами и годами ждать своего часа да натравливать, находя в том великое удовольствие, партию на партию. То, что вызывало восхищение в юной правительнице, что ранее считалось политическим искусством, теперь рассматривалось просто как злобный каприз старухи. И в какой-то степени недоброжелателей можно было понять. Придворной молодежи Елизавета была чужда втройне: как государыня, как женщина и как реликт безвозвратно уходящего поколения. К рубежу веков все устали от женского правления; подстрекательские речи доносились с разных сторон. Явно ощущалась потребность в переменах на самом верху.

Что ж, действительно, как бы величественно ни выглядела Елизавета, появляясь на публике в день коронации или в день рождения королевы, в сопровождении юных фрейлин и большой свиты гвардейцев в роскошной форме, она стремительно старела, впадая порой в злобный старческий маразм.

И не только это. Обычно Елизавета, как и всегда ранее, тщательнейшим образом следила за своими внешностью и одеждой, но порою забывалась, появляясь среди придворных чуть ли не простоволосой. Она потеряла аппетит, даже к орехам в сахаре, которые некогда обожала, не притрагивалась, довольствуясь лишь супом да хлебом. Должно быть, помимо всего прочего, ей просто было трудно есть из-за распухших десен и больных почерневших зубов.

Но больше всего и слуг пугали, и советников заставляли покачивать головами в предчувствии близкого конца те внезапные вспышки ярости, что случались с ней в последнее время все чаще и чаще. «Она стремительно расхаживает по личным покоям, – записывал Джон Харингтон, один из недавних фаворитов королевы, – топчет в гневе любые бумаги с дурными новостями и, схватив свой проржавевший меч, тычет острием в гобелены». Теперь этот меч, продолжает Харингтон, всегда у нее под рукой, ибо ей постоянно чудятся заговоры и измены.

Для подобных опасений, впрочем, у Елизаветы были веские основания. Положим, наемные убийцы из Испании, счет которым она вела столь ревностно, после смерти Филиппа больше не появлялись. Но зато возникли другие – иные стремились за что-то отомстить, кого-то подталкивало революционное нетерпение, третьи были просто безумцами. Однажды некий отчаянный капитан в сопровождении нескольких друзей чуть не ворвался в покои, где Елизавета обедала в этот момент со своими фрейлинами; его остановили лишь в последний момент, уже на пороге. А в зале приемов еще один безумец, моряк по профессии, выхватил из-за пояса кинжал, и, если бы на помощь не подоспела стража, наверняка всадил его Елизавете в самое сердце.

Неудивительно в общем-то, что королева гневалась и хваталась за старый меч, – царствование ее кончалось так же, как и начиналось: угрозы нарастали и изнутри, и извне. Франция, как она и опасалась, заключила в 1598 году мирный договор с Испанией, оставив Англию в состоянии полной международной изоляции. Под руководством Эссекса страна готовилась к затяжной войне: отряды рекрутов в графствах передавались под начало военных руководителей из Лондона, вся страна административно разделялась на новые военные округа. Поговаривали об обязательном наборе мужчин в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, ну и, естественно, о том, что в таких условиях было бы куда лучше, если бы страной правил решительный, энергичный молодой человек.

А ведь такой человек был буквально под рукой, искать не надо.

К концу 90-х годов Эссекс, этот «необъезженный жеребец», явно перерос все свои должности и нетерпеливо стремился к новому делу. Его не знающее удержу тщеславие достигло критической точки, и он буквально физически ощущал, как сковывает его силы расслабленный, погрязший в коррупции двор. Давний его соперник, всеми уважаемый Сесил-старший умер в 1598 году, а с Робертом и его союзниками Эссекс в открытое столкновение вступать не хотел.

Граф сохранил приметы старой аристократии: благородство, красноречие, чистоту помыслов, беспредельную отвагу. Честь, а в особенности честь личная, значила для него очень много, и, помимо просто высокомерия, держаться подальше от недостойных людей заставлял его прирожденный инстинкт.

«Весь мир призываю в свидетели того, – горделиво писал он, – что не за дешевой славою я гоняюсь – это всего лишь тлен, не более, чем дуновение ветра; мне нужно, чтобы Она оценила меня по достоинству, а иначе я готов забыть все и вся, и меня пусть все забудут».

Но одно дело – быть ценимым королевой Елизаветой, другое – быть руководимым ею. Капризная старая королева и блестящий молодой воин постоянно сталкивались друг с другом в борьбе характеров и самолюбий. Первая неизменно побеждала, но Эссекс рассматривал каждую неудачу всего лишь как временное отступление и закалял себя для очередной схватки. Но когда Елизавета прилюдно, во время заседания Совета, дала ему пощечину и пригрозила повесить, гордость его была уязвлена настолько, что, совершенно забыв, где он находится и кому угрожает, Эссекс схватился за меч, готовый тут же отомстить за оскорбление. Его удержали, однако же, задыхаясь от ярости, граф заявил, что такого обращения не потерпит и не потерпел бы ни от кого, будь то хоть сам Генрих VIII.

В общем, всем оказалось на руку, когда в начале 1599 года Эссексу поручили решить самую тяжелую в то время для Англии задачу – восстание в Ирландии. В ходе целой серии вооруженных выступлений последнего времени Хью О’Нил, граф Тайрон, при поддержке испанцев настолько ослабил английское влияние в Ирландии, что ситуация требовала немедленных решительных действий.

Ирландия к тому моменту превратилась в чистилище как для рядовых солдат, так и для офицеров, в постоянный источник смуты, где на протяжении жизни уже не одного поколения Англия постоянно преследовала длинноволосых изменников-ирландцев, укрывавшихся в малярийных болотах. Эссекс выступил весной 1599 года во главе семнадцатитысячного отряда сильных молодых солдат. Однако шансы на успех и славу подрывались ужасными местными условиями, что он обнаружил сразу по прибытии в Ирландию, а равно его собственным необузданным нравом и порывистыми действиями. Через шесть месяцев он вернулся. Армия его за это время уменьшилась на четверть, да и боевой дух самого героя изрядно угас из-за дизентерии.

Елизавете достаточно было бросить лишь один взгляд на его перепачканное лицо и высохшую фигуру (как обычно, Эссекс и не подумал привести себя в порядок, перед тем как ворваться в ее покои в Нонсаче), и она поняла: он слишком ослаб и слишком нестоек духом, чтобы на него можно было положиться в дальнейшем. «Это взбесившееся животное, – несколько двусмысленно заметила она, – следует лишить корма». Эссекса судили за неповиновение, лишили всех должностей при дворе и, что хуже всего, доходов от принадлежавших ему монополий. На большее королева не решилась – герой пользовался слишком большой известностью, и у него появилось немалое количество почитателей и последователей, что было опасно.

Дело состояло не просто в том, что по Лондону расхаживало чересчур много вооруженных людей, восславляющих Эссекса и распевающих баллады в честь его подвигов; он превратился в настоящего идола среди обедневшего, готового в любой момент взорваться населения. Количество бедняков, умиравших прямо на улице, стремительно росло, и по всей стране, а в северных и западных ее районах в особенности, нищета то и дело приводила к хлебным бунтам и вспышкам насилия против королевских чиновников. Царствование Елизаветы подходило к концу не в обстановке процветания и мира, на что она вполне могла рассчитывать двадцать лет назад, а под стоны голодающих и озлобленные выкрики тех, кто вынужден был кормить детей мясом дохлых собак и кошек или листьями крапивы. Такие люди нуждались в избавителе, и стоило их хоть каким-нибудь образом подтолкнуть, как они во главе с Эссексом могли развязать настоящее восстание.

Однако же, когда в феврале 1601 года наступил момент испытания народной верности, люди стали на сторону королевы. Не находящий себе покоя и снедаемый тщеславием, Эссекс задумал захватить дворец и Тауэр, а затем подвигнуть лондонцев на бунт. Елизавета, заранее узнавшая об этих планах, позаботилась об усиленной охране, что поставило графа перед выбором: либо прийти с повинной, либо обратиться непосредственно к народу.

Он понесся по улицам столицы с криком: «Именем королевы! Именем королевы! Меня собираются убить!» Но хотя эта бешеная скачка вызвала немалый переполох и за Эссексом последовало несколько сотен вооруженных людей, попытка его с самого начала была обречена на провал. На улицах были и люди королевы. Объявив Эссекса изменником, они распорядились поставить на его пути баррикады. Не имея союзников в Совете, лишенный источников дохода, необходимого для ведения полномасштабной гражданской войны, Эссекс мог рассчитывать только на свое солдатское мужество да на поддержку простолюдинов. Выступи он в подходящий момент – хватило бы и этого, но без плана, без должной подготовки успеха быть не могло. Эссекса вскоре схватили и предали казни.

Так разрешился последний кризис царствования Елизаветы. Недовольство не утихло, ропот продолжался, королеве по-прежнему угрожали смертью, но нового Эссекса, готового стать во главе недовольных, не оказалось, и к тому же над троном уже витал дух нового правителя, готовый в любой момент воплотиться.

Королю Шотландии Якову VI постоянно нашептывали или хотя бы намекали, что ее величество Елизавета больна и жизнь ее в опасности. Между тем Яков являлся бесспорным преемником Елизаветы, хотя официально таковым провозглашен не был; во всяком случае, предвидя его воцарение, сына Якова Генриха называли принцем Уэльским. Яков сейчас оказался в таком же положении, в каком была Елизавета в годы царствования своей сестры. Между одним из его приближенных и человеком Сесила завязалась конфиденциальная переписка касательно действий, долженствующих последовать за смертью королевы английской: как передать сообщение об этом на север, как провозгласить нового короля, сколько вооруженных людей и артиллерии подтянуть ко дворцу, чтобы подавить возможные волнения. Один за другим, с письмами и подарками, к Якову прибывали вельможи из Лондона, всячески льстя ему и умоляя не оставить своим попечением, когда он появится в столице. То, что поднимающееся солнце интересовало их куда больше заходящего, было только естественно, и тем не менее поведение подданных глубоко уязвляло Елизавету, заставляя то и дело повторять: «Mortua sed non sepulta» – «Мертва, но не погребена».

Если по виду нельзя было сказать, что она испытывала угрызения совести из-за Эссекса, то это не значит, что в душе Елизавета не оплакивала его судьбу. Оплакивала, как тосковала и по старому Сесилу, при мысли о котором на глазах у нее часто выступали слезы; как вспоминала с горечью и слуг, и друзей, которых ей довелось пережить. Порой совершенно внезапно, без всякой видимой причины Елизавета при мысли о собственной бренности заливалась слезами. Даже не сама смерть ее пугала, а то, что встретить ее наверняка придется одной. Эссекс был последним из по-настоящему близких ей людей. Теперь, когда его не стало, даже печалями поделиться было не с кем, и это ее мучило.

Уход королевы, писал секретарь Эссекса сэр Генри Уоттон, пусть даже и мирный, всегда воспринимается тяжелее, чем уход короля. Но вообще-то печальны все закаты. Как ни пыталась Елизавета победить тоску, слишком многое угнетало ее. Все привыкли считать ее если и не святой, то великой, и что же? При всем своем величии она оставляет преемнику королевство в состоянии неопределенном и тяжелом, с разрушенной экономикой, огромными долгами, религиозными распрями, королевство, где жестоко преследуют католиков и где много, слишком много нищих и обездоленных.

Взрыв верноподданнических чувств, который вызывало одно ее появление у сентиментальных англичан, все еще радовал сердце Елизаветы, однако она слишком хорошо знала, сколь зыбки эти чувства. На этот счет у нее не было никаких иллюзий: она ничуть не сомневалась в том, что наступит час и люди будут столь же восторженно приветствовать короля Якова, как приветствуют сейчас ее.

Месяцы, последовавшие за неудачным выступлением Эссекса в 1601 году, были едва ли не из худших за все время царствования Елизаветы. Она сильно сдала и физически, и душевно, так что даже вопреки обыкновению мало выходила и почти все время проводила в одиноком раздумье.

Правда, гостеприимство знати все еще доставляло ей удовольствие. Роберт Сидни, младший брат Филиппа, оставил описание ее визита в свой дом осенью того же, 1601 года.

Это был старый королевский выезд, только в миниатюре. Появление Елизаветы приветствовали шесть трубачей и шесть барабанщиков. Хозяин и хозяйка вышли встретить королеву в лучшем своем одеянии: он – в роскошном новомодном камзоле, она – в алой юбке с золотым шитьем. Сын хозяев произнес приветственную речь, на которую Елизавета ответила с изящной краткостью, вслед за чем на галерее заиграла музыка и начались танцы, за которыми Елизавета наблюдала с неподдельным удовольствием. Далее подали легкую закуску; королева съела два сладких кекса и пригубила вина из золотого кубка, и гости в сопровождении хозяев отправились посмотреть на конные состязания молодежи – подобие рыцарского турнира.

Елизавета воистину отдыхала душой. Одетая по случаю праздника в платье из тончайшего шелка, она покойно сидела на импровизированном троне, с живым интересом наблюдая за происходящим. Ее радовало, что женщины одна за другой выходили из танцевального круга, чтобы склониться перед нею, и если принять участие в танцах у королевы явно не хватало сил, то прогуляться по дому она вполне могла. Правда, переходя из комнаты в комнату, Елизавета сильно утомилась, так что даже пришлось, поднимаясь по лестнице, на кого-то опереться, но тем не менее, уезжая, она высказала желание когда-нибудь вернуться.

Несколько недель спустя Елизавета при полном параде появилась в зале заседаний королевского Совета в Уайтхолле и обратилась со своей последней и, наверное, самой прочувствованной речью к членам палаты общин, закрывая парламентскую сессию, знаменовавшую полную утрату королевой политической опоры в стране. Она поблагодарила парламентариев за верную службу и любовь, обмолвилась о личных трудностях («смотреть на корону легче, чем носить ее»), Елизавета заверила присутствующих, что, как и прежде, заботится об их благополучии: «На том месте, что я сейчас занимаю, никогда не появится тот, кто более предан стране и ее гражданам, чем я, кто с такой же готовностью отдаст жизнь за ее безопасность и процветание. Жизнь и царствование имеют для меня цену только до тех пор, пока я служу благу народа».

Как обычно, присутствующие были тронуты пламенным выступлением монархини, хотя, пожалуй, самим ее появлением больше, чем словами, ибо говорила она теперь не слишком разборчиво и голос к старости сделался тонким и пронзительным. Усохшая почти семидесятилетняя одинокая женщина гордо заявляла, что Всевышний даровал ей «сердце, ни разу не устрашившееся врага, откуда бы он ни пришел – изнутри или извне»; уже этих слов было достаточно, чтобы даже самые упрямые из ее политических противников готовы были отдать жизнь за свою королеву. Заявление это, надо сказать, прозвучало более чем своевременно, ибо в Ирландии находился пятитысячный военный отряд испанцев и представлялось вполне вероятным, что королева все еще будет способна поднять свой старый меч и обрушить его на врага.

Но если сердцем она до сих пор оставалась сильна, то тело ее силы покидали, больные ноги подгибались все больше и больше. На открытии парламентской сессии Елизавета, торжественно шествуя впереди процессии в тяжелом своем одеянии, неожиданно пошатнулась и не упала лишь потому, что кто-то из шедших рядом успел поддержать ее. Проехав как-то на лошади милю или две, она почувствовала, что у нее свело ноги; Елизавете помогли сойти с седла, сделали массаж, и только после этого она смогла продолжить прогулку.

«Да благословит ее Господь, да хранит ее Господь, да продлит Господь дни ее», – речитативом распевали любители баллад, и Елизавета живо откликалась на это заклинание. Она вовсе не торопилась умирать, а дни летели так быстро и были так коротки. Их явно не хватало на то, чтобы переделать все дела. У Сесила всегда были наготове кипы документов, и каждый надо прочитать, если хочешь сохранить репутацию «великой правительницы, которой ведомо все». Ум ее, живой и деятельный ум работал постоянно, питаясь, в частности, трудами классических авторов, к которым она впервые приобщилась с помощью Эшема уже Бог знает сколько лет назад.

Она читала и перечитывала их, делала различные варианты переводов, всякий раз находя у греков и римлян что-то трогающее душу или даже бессмертное. Сенека наилучшим образом отвечал ее глубинному фаталистическому чувству. «Лучше страдать, лучше просто переживать то, что не можешь изменить, – так в переводе Елизаветы звучало одно из его писем. – Нам остается лишь претерпевать нашу тяжкую долю». И дальше: «Жизнь – невеселое дело. Ты пускаешься в длинное путешествие и по дороге скользишь, поднимаешься на ноги, снова падаешь, силы иссякают, и порою хочется просто кричать».

Да, такие слова были близки умонастроению и характеру Елизаветы. Она не верила в легкость бытия – хотя никто из ее поколения не способен был с такой же полнотой оценить радости жизни, – и перечитывала мрачные афоризмы Сенеки с чувством некоего облегчения. Что касается хитроумных изысканий современных теологов, то на них у нее не хватало терпения, хотя Блаженного Августина и Святого Иеронима Елизавета ставила высоко. Теологические диспуты казались ей и бесплодными, и опасными. «Если в христианском мире найдутся хотя бы два государя, наделенных доброй волей и мужеством, то любые религиозные разногласия разрешить будет нетрудно, – говорила она де Мессу, – ибо на свете есть только один Иисус Христос и одна вера, а все остальное, о чем так любят спорить, – пустяки».

Хотя в старости Елизавета проявляла интерес к культурной жизни ничуть не меньший, нежели кто-либо другой в европейской истории, было бы явным преувеличением сказать, что она сыграла сколько-нибудь серьезную роль в расцвете искусств. Как королева она часто протежировала поэтам и драматургам – и прямо, и просто в качестве читательницы. Она защищала их, когда им угрожали репрессии, она читала их произведения и ходила на спектакли. Но это были люди нового, не ее поколения; их стилистические изыски, их откровенность противоречили тем достоинствам, что она искала и находила в текстах, читанных в юности. Шекспир призывал ее бросить вызов судьбе, Сенека учил с радостью принимать ее. «Плох тот солдат, – с энтузиазмом переводила она его, – который жалуется, следуя за своим военачальником. Потому понесем свою ношу бодро и весело, не останавливаясь на пути, подобно какому-нибудь лежебоке, и наши тяжкие труды окупятся».

И действительно, последние, надолго растянувшиеся годы своей жизни Елизавета шла своим путем с решимостью раненого солдата, постоянно стараясь отвлечься от горьких мыслей, забывая о физической немощи и порой демонстрируя удивительную энергию. Один гость Хэмптон-Корта как-то случайно застал ее танцующей вместе с одной из фрейлин испанский танец. Не подозревая, что за ней наблюдают, старая королева встряхивала головой и самозабвенно, с топотом, отплясывала, словно бросая вызов времени и смерти.