Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

Глава 27

Король французский, постой, не спеши

К английскому брегу стремить корабли!

Анжуйский герцог, постой, не греши

Мечтать о паденье английской земли!

До гроба, до смертного часа верны

Мы королеве одной,

Ей отдаем и силу, и честь,

И верный английский дух.

Правьте, французы, в краю родном,

В край не вторгайтесь чужой,

Ибо судьба вам – огонь и меч,

Выбор – одно из двух!

Не успел Алансон отправиться домой – и с дороги, сначала из Дувра, а потом из Булони, послать своей Елизавете в общей сложности семь любовных писем, – как в Англии была обнародована брошюра, изображающая его типом расчетливым и растленным.

Автором брошюры с длинным названием «Разверзшийся зев, который поглотит Англию, если Всевышний не удержит Ее Величество от брака с французом, который есть грех и проклятие», был некий Джон Стаббс, землевладелец с юридическим образованием, выступавший от имени твердокаменных, бескомпромиссных реформаторов, известных под именем пуритан. Стиль брошюры был столь же коряв, сколь и ее название, но аргументы определенны и остры.

Что это за мерзость, что за гнусность – презренный молодой распутник заигрывает с суровой сорокашестилетней матроной? (По неприятному совпадению брошюра появилась как раз в день рождения королевы.) Всякий знает истинный смысл такого рода заигрываний, цель их состоит в том, чтобы наложить руку на состояние матроны, а в данном случае – на целое королевство. Сама-то Елизавета – просто несчастная жертва, ему, Стаббсу, до слез обидно наблюдать, как «нашу дорогую королеву ведут на заклание, словно бедного ягненка».

И заклание наверняка состоится, потому что не может женщина в таких годах перенести муки рождения ребенка. Врачи, если только верны они будут клятве Гиппократа, наверняка признают, как это опасно – настолько опасно, что шансов на выживание матери и младенца почти нет (между тем Сесил всего несколько месяцев назад был вполне ободрен отчетом королевских врачей и камеристок, в котором говорилось, что ее величеству ни в коем случае не противопоказано иметь детей. Более того, те же врачи утверждали, что впереди у нее еще как минимум шесть лет «плодоносности», а сама беременность только омолодит королеву).

Сама мысль о плотской близости Елизаветы с растленным французом приводит Стаббса в содрогание. Ей, «воспитанной в духе святости», нельзя и прикасаться к человеку, пораженному венерическим заболеванием, этой карой, что Бог насылает на неразборчивых распутников.

Главное же, королеве не следует обманываться насчет истинных целей Алансона, а состоят они в том, чтобы «соблазнить нашу Еву и отнять у нее, а заодно и у нас всех английский рай». Подобно тому как ненавистный король Филипп, женившись на Марии Тюдор, некогда пришел в Англию во главе банды алчных необразованных испанцев, Алансон собирается покорить английские берега во главе «корыстолюбивых, растленных французов, этих отбросов королевского двора, отбросов Франции, отбросов всей Европы». Как слепни из крупа лошади, они будут сосать кровь из Англии, пока не отнимут все ее богатство и всю силу, а потом проглотят ее целиком, и Елизавета, оказавшаяся под пятой мужа, не сумеет им противостоять.

Брошюра Стаббса – это явное и откровенное оскорбление монарха. Покровительственный тон автора столь же неприемлем, сколь оскорбителен его язык; он подвергает сомнению верховную власть королевы, ее выбор, ее государственный ум, не говоря уже о способности к материнству, – одного этого достаточно, чтобы сурово покарать наглеца. Елизавета распорядилась весь тираж брошюры сжечь, а Стаббса, его издателя и его печатника – повесить.

Такая реакция должна была послужить уроком не только нечестивцам – участникам издания, но и группе влиятельных граждан, не считающих нужным скрывать свои взгляды. Наказывая Стаббса, Елизавета наказывала всех пуритан за дерзость и самоуверенность, ибо они, по сути, бросали вызов верховной власти, не признавая иного авторитета, кроме авторитета Библии (так, как они ее понимали), и без колебаний вставали в позу обвинителя, осуждая поведение всех и вся, включая ее величество.

Церковь, созданная Елизаветой еще в самом начале ее царствования, была построена на основе компромисса. Отличаясь политической целесообразностью, духовно она, однако, оставалась совершенно бесплодной. Равнодушных не трогала, а мужчинам и женщинам страстной веры представлялась институтом пустым и ненужным: ее ритуалы казались лишь бессодержательной, пусть и яркой, риторикой, ее священство – людьми ограниченными, ее доктрина – далекой от теплой человеческой веры.

Иные католики не принимали такую церковь вовсе, хотя большинство в открытую своего отношения не выказывали и на обедню ходили; иные протестанты уже в первые годы царствования Елизаветы начали формировать в недрах этой церкви собственную «параллельную церковь», предназначенную для нравственного перевоспитания всего общества. Правоверные священники-пуритане устраивали еженедельные сборища, на которых совместно читали Библию и молились, избавляясь таким образом от любого самомалейшего греха в собственных душах. Обыкновенные прихожане, вдохновленные примером пастырей, тоже приходили на эти регулярные «очищения», отдаваясь святому делу исправления нравов – собственных и чужих.

Сила пуританского движения заключалась в его радикальной, бескомпромиссной точке зрения на удел человеческий. Они признавали лишь полную святость, все остальное – от лукавого, сатанинский грех. Жизнь – поле битвы добра со злом, и испытание пройдут только те, кто закован в броню праведности и идет к цели твердо и неуклонно. «Сатана рычит, аки лев, мир сходит с ума, – писал один пуританин своему единомышленнику в 1578 году. – Антихрист идет на все что угодно, лишь бы с волчьей прожорливостью испить крови паствы Божьей».

Мир предстает в мрачном свете, в котором все видится как некий знак грядущего, звучит как зловещее предзнаменование.

Суровые времена взывают к особенной бдительности. Поэтому в каждом приходе должны быть тайные наблюдатели, отмечающие грехи заблуждающихся, а тех, в свою очередь, следует призывать на еженедельные сборища для наставления. «Богохульство, разврат, пьянство, преступление закона Божьего, дурной язык» – все должно быть тщательнейшим образом выведано, а виновные сурово наказаны. Но это только начало. Молитвы, неуклонное посещение проповедей, от которых волосы встают дыбом, долгие воскресенья, целиком отданные благочестивым размышлениям, изучение Библии и церковного ритуала – таковы предпосылки праведной жизни, являющей собой подготовку к концу света. Дети пуритан воплощают свой духовный искус уже в именах: Реформация, Страдание, Прах, Избавление. Избави Бог от Греха встречается в детской с Господи Спаси и Помилуй; церковно-приходские книги 70—80-х годов представляют собою настоящий богословский лексикон, чаще других встречаются Покаяние, Сотвори Благо и Стойкость.

Фривольные нравы елизаветинских времен были противны истинным пуританам. Актеров изгоняли из городов, костюмированные танцы в нарядах средневековья запрещались, как и всякого рода маскарады, когда выяснялось, что они собирают народа больше, чем проповеди. Нераскаянные грешники повсюду жаловались на священство, не позволяющее им веселиться, и действительно, легкая музыка, флейты и барабаны заглушались мощными и торжественными гимнами. Влияние, оказываемое пуританами, было гораздо сильнее, чем можно было ожидать, имея в виду их численность; объясняется это, быть может, тем, что, попадая в круг обычных людей, они сразу же выделялись обликом и поведением. Их лица – не лица, а маски с печатью самоотреченности; они держатся строго и прямо, в самой походке их угадывается твердая решимость и целеустремленность. Никаких украшений они себе не позволяют, и одежда их, являясь упреком щеголям, словно намекает на готовность к умерщвлению плоти.

Особо были заметны пуритане при дворе, где их строгое, аскетическое платье резко контрастировало с вызывающей роскошью камзолов всех остальных. Точно так же на фоне причудливых причесок модников, скалывавших локоны булавками или подвязывавших их шелковой лентой, сразу бросались в глаза растрепанные, до плеч длиною волосы избранных. Вызов соперничал с исключительной простотой, пышность – с демонстративной скромностью. И пуритане в этом соперничестве выглядели предпочтительнее, во всяком случае, больше запоминались.

Резкое негодование вызывала у них праздность двора. Выпивка, азартные игры, обжорство, распутство – все это навлекает справедливый Божий гнев и осуждение со стороны священства. Безудержные, до головокружения, танцы «с их неприличными движениями, ужасным топотом, танцы под сладкие звуки музыки, непристойные песни, неправедные стихи» рассматривались пуританами как нарушение священных заповедей, а сквернословие считалось бесчестьем перед Богом и оскорблением христианского братства. Королева, любившая, как известно, оба занятия – и танцы, и сквернословие, – получала свою долю порицания. Более того, язык ее вызывал особые нарекания.

«Впадая в ярость, Ваше Величество, – писал Елизавете один пуританин, некто Фуллер, – часто вспоминает имя Божье всуе». И действительно, королева то и дело клялась ранами Христовыми, его распятием, его головой и иными наиболее почитаемыми символами, не говоря уже о святых. С библейскими заповедями против святотатства это как-то не очень сочеталось. А подданные следовали примеру своей королевы. Так и писал ей все тот же Фуллер: «Следуя дурному примеру Вашего Величества, большинство людей разного чина и звания постоянно богохульствует и сквернословит, оскорбляя тем самым Всевышнего и не получая за то никакого наказания».

Точно такой же тон сурового личного осуждения приняли пуритане в парламенте, где они составили мощную оппозиционную фракцию. Их резкие, звучные голоса взмывали до высот подлинной риторики, особенно когда они осуждали принятую церковную иерархию, на верхушке которой находились епископы и архиепископы, это «изобретение Сатаны», Молитвенник, эту «недостойную книгу – подражание католическому требнику», и в особенности королевское руководство церковью. Наиболее резкий характер приняли выпады против такого положения вещей в конце 70-х годов. На Пасху 1579 года один священник, обращаясь к лорд-мэру и магистратам Лондона, обрушился на королеву с такими яростными нападками, что его пришлось остановить и буквально стащить с кафедры. Один из лидеров пуритан, Питер Вентворт, выступил в парламенте со страстной речью, направленной против бессмысленной реформы церкви, затеянной Елизаветой. Он говорил и говорил, постепенно выходя за рамки первоначального предмета и нападая на королеву с неслыханной резкостью. «Разумеется, – возглашал он, – кто из нас без греха, в том числе и наша возлюбленная королева, да что там говорить, ведь Ее Величество грешит, грешит сильно». Он готов был и далее продолжать в том же духе, да члены палаты общин «из уважения к достоинству королевы» его остановили.

Вентворта поместили в Тауэр, хотя и этого человека лично, и его единоверцев Елизавета ценила, ибо за нападками, сколь угодно несдержанными, стояла нескрываемая любовь к своей Юдифи, своей Деборе, своей возлюбленной Глориане. Елизавета – грешная, заблуждающаяся женщина, чье политическое чутье подводит ее, когда речь идет о вопросах совести; но она же – протестантка и глава протестантского государства, властительница, избранная самим Богом для руководства народом. Бескомпромиссно атакуя ее, пуритане в то же время первыми готовы были душу и жизнь за нее отдать, это они были главными архитекторами культа королевы, столь сильно развившегося как раз в это десятилетие – в 70-е годы. С точки зрения пуритан, вечная борьба между добром и злом приняла в конце XVI века форму борьбы между Англией и ее противниками из стана католиков; в этих условиях прямой долг пуритан был стать на защиту своей королевы. Даже в страстных их голосах начинала в иные минуты звучать какая-то нежность. «При мысли о том, что у нас есть такое сокровище, сердце готово разорваться от радости», – говорил о своей повелительнице один член палаты общин, добавляя, что «дрожит от страха при мысли о том, что такое сокровище можно и потерять».

Однако ценя их патриотизм и испытывая чувство признательности за любовь, Елизавета относилась к пуританам с некоторой настороженностью, ибо фанатизм и визионерство нередко заводили их слишком далеко. В Кембридже, интеллектуальном центре движения, студенты в религиозном экстазе били окна и крушили святыни. Безумные священники да и обыкновенные прихожане нередко впадали в настоящую истерику, теряя над собою всякий контроль. Однажды во время службы в личной часовне Елизаветы произошел такой случай. Какой-то безумец, потрясая кулаками и выкрикивая «неприличные и еретические слова», подскочил к алтарю и, не обращая внимания на попытки остановить его, швырнул оземь крест и светильники, эти, в глазах пуритан, символы католицизма. Конечно, он обезумел, но в безумии его была некоторая система, и человека этого, вместо того чтобы отправить в сумасшедший дом, призвали пред очи членов королевского Совета. Как он мог позволить себе такое? Вместо ответа он поднял над головою английский перевод Нового Завета: вот мое оправдание. Какие тут еще слова были нужны?

Неистовые, безумные, ни в чем не знающие меры пуритане были в глазах Елизаветы таким же проклятием, как для них ее богохульство. Их язык – ультиматумы и абсолюты; ее язык – гибкость и изворотливость. Они явно представляли собою угрозу для королевской власти, и Елизавета решила положить конец их распространяющемуся влиянию.

Прежде всего следовало отменить еженедельные «моления». Елизавета велела архиепископу Кентерберийскому Эдмунду Гринделу передать соответствующее указание епископам. Но Гриндел заупрямился. Священство должно возвышать дух людей, настаивал он, так зачем же подавлять движение, столь благотворное для духовной жизни? Он не может пойти на такой шаг. Королева, если ей будет благоугодно, может сместить его с должности, но «моления» должны продолжаться. На этом Гриндел не остановился. Попытки Елизаветы управлять делами церкви, говорил он, опасно напоминают попытки папы держать под контролем своих священников. «Не забывайте, мадам, что и вы смертны и, будь вы и великая королева, тот, кто там, на небесах, сильнее». В этих последних словах Гриндела чувствовался сильный пуританский дух. Да не повторит ее величество ошибки библейского царя Иосифа, который, «достигнув силы, открыл свое сердце разрушению и презрел Бога».

Королева пропустила это предупреждение мимо ушей и, с неудовольствием отметив про себя строптивость Гриндела, передала указание священникам через его голову. Архиепископа Кентерберийского временно отстранили от дел, но особой огласки этому Елизавета решила не придавать, ибо если всякий раз, как кто-нибудь из ее подданных выкажет сочувствие пуританам, она будет реагировать слишком остро, то ни на что другое времени вообще не останется. Ведь иногда пуританские взгляды разделял не только Гриндел, но и Сесил с Лестером; Ноллис и Уолсингэм сами были пуританами, и, по правде говоря, Елизавета сильно подозревала, что именно ее непроницаемый и в то же время насмешливый главный секретарь стоял за публикацией «Разверзшегося зева».

В лице Франсиса Уолсингэма, занимавшего свой пост последние шесть лет, Елизавета столкнулась с особенной проблемой. В кругу советников он отличался всегдашней прямотой, ничто не могло остановить его в высказывании собственного мнения. И прямоту эту Елизавета ценила. Однако же всякий раз как он высказывался, королева не могла до конца решить, кто это говорит – убежденный пуританин, раб доктрины, или опытный великосветский дипломат. Ибо Уолсингэм являл собою загадку: суровый борец за чистоту веры – и в то же время аристократ ренессансных времен. Он смотрел на жизнь сквозь призму неизбежности приближающегося конца света, но выражался на изысканном французском, или итальянском, или немецком, или испанском. Его незаурядная образованность – он учился в Кембридже вместе с Джоном Чиком – подкреплялась двухлетними странствиями и научными изысканиями на континенте, что и позволило ему сделаться самым, наверное, искусным и тонким дипломатом елизаветинских времен.

Но, полагаясь в государственных делах на суждения Уолсингэма и его глубокое знание жизни при европейских дворах, Елизавета в то же время ни на секунду не упускала из виду, что его взгляды – это взгляды изгнанника (он был выслан из страны при Марии) и страстного противника дьявольских козней папы. Раскрывая заговоры дома и за границей, он был на высоте, но когда дело доходило до интриг, подводных течений, полунамеков елизаветинской политики, он нередко терялся, особенно если ему-то самому праведное решение вопроса казалось совершенно очевидным.

Судил Уолсингэм о ситуации, в которой оказалась Англия, ясно и недвусмысленно. Католические силы Европы во главе с Испанией, считал он, в непродолжительном времени нападут на протестантскую Англию. Преследуя свои цели, они наверняка задействуют Марию Стюарт (от нее исходит самая главная опасность для Елизаветы, и ее давно следовало бы казнить) и будут опираться на бунтарей-католиков в самой Англии. Поскольку Армагеддон все равно неизбежен, уверял Уолсингэм, надо встретить его во всеоружии. Англии следует решительно выступить против Испании и всех сил тьмы на любой из границ Священного мира – во Франции, где гугеноты сражаются с католиками, в Нидерландах, где голландские кальвинисты выступают против испанского оружия, и даже в Новом Свете. Союз с Алансоном, наследником католического трона, в этом смысле – чистое безумие; это сродни союзу с самим сатаной. Елизавете ни в коем случае не следует выходить за него, пусть ценою будет ее личное счастье и даже продление рода Тюдоров.

В том, что именно Уолсингэм является наиболее решительным противником ее готовящегося брака, Елизавета не сомневалась. Но, с другой стороны, и не могла при всем желании объяснить его позицию лишь слепой приверженностью пуританской вере. Слишком ценила она его ум и государственную мудрость. Вообще-то говорил он так: «Сначала слава Божья, затем благополучие королевы», ставя, таким образом, религию выше патриотизма и преданности монарху, но в этом смысле как раз его позиция была скорее типична, нежели исключительна. Так что следует, как и прежде, полагаться на его дар предвидения, его неиссякаемую энергию – трудился он больше, чем кто бы то ни было из помощников королевы, – и трезвый взгляд на жизнь. Но никакой подпольной деятельности Елизавета не потерпит. Если он действительно хоть в какой-то степени имеет отношение к появлению брошюры Стаббса, следует выразить ему свое неудовольствие.

Стаббса, его издателя и печатника королева распорядилась повесить, но когда дело дошло до обвинительного заключения, разгорелся спор относительно противоправности их деяния. На самом ли деле по закону нельзя обличать жениха, пока он еще не стал мужем королевы? Юристам давно уже не приходилось сталкиваться с таким вопросом – с тех самых пор, как Мария Тюдор вынуждена была стать на сторону своего мужа Филиппа. Иные не могли примириться с мстительностью Елизаветы – один судья даже вышел из состава суда, лишь бы не подписывать обвинительный приговор.

В назначенный день, это было в начале ноября, автора и издателя – печатник был помилован – доставили на площадь перед Вестминстером, где была сооружена плаха. Собралась большая толпа: переступая с ноги на ногу и потирая руки от холода, люди угрюмо ожидали начала кровавого зрелища. Холодно было не по сезону – вероятно, предстояла суровая зима. Повсюду уже говорили о необычных морозах и метелях и о том, что бы это могло означать. Весь сентябрь лили беспрерывные дожди – улицы превратились в сплошные потоки. В октябре пронеслась комета, и все это вместе было сочтено явным предзнаменованием. Смысл его вычислить было нетрудно. Впереди что-то ужасное: либо гибель великого человека, либо война, либо природное бедствие, либо, наконец, брак английской королевы с французским герцогом – настоящее проклятие.

Стаббса и издателя приговорили в конце концов к отсечению правой руки. Первым сделал шаг вперед Стаббс. Он закатал рукав и положил ладонь на деревянную плаху. Присутствие духа не оставило его. Те, кто стоял поближе, слышали, как он произнес: «Молитесь за меня, мой час пробил». Сверкнуло лезвие топора. Несчастный, пошатнувшись от боли и вида собственной крови, сорвал здоровой рукой шляпу и с криком «Боже, храни королеву!» упал без сознания на землю.

«Люди застыли в молчании, – пишет очевидец, – то ли от ужаса при виде этого нового и еще непривычного вида наказания, то ли от сострадания к жертве – человеку чистой и незапятнанной репутации, то ли из ненависти к предстоящему браку, который в глазах большинства будет означать конец веры». То ли, мог бы добавить очевидец, будучи потрясенными жестокостью королевы.

Поведение ее и в самом деле отличалось немалыми странностями. Сражаясь со своими упрямыми советниками, она то пыталась надавить на них, то их задабривала. Отчаяние на грани слез могло мгновенно перейти в ярость при столкновении с малейшим несогласием. Теперь она вовсе утратила искусство «маленьких уловок» (по выражению Мендосы), которые раньше нередко позволяли ей достигать желаемого результата. Наоборот, советники ныне умело играли на ее страхах и предчувствиях. Зная, как «малодушно» боится она любой угрозы, они стращали ее возможностью предательства или вторжения врага. Ну как же, как может она даже думать о союзе с католиком, восклицал Ноллис, когда сама же запрещает своим подданным-протестантам такие браки? Елизавета сурово посмотрела на него – она не забыла роль, которую он сыграл в женитьбе Лестера на своей дочери. Помнила она и о том, что сам Ноллис подобно Стаббсу – пуританин. «Дорого же ты заплатишь за свой религиозный пыл», – подумала про себя Елизавета.

Сесила она доводила до отчаяния, а на Хэттона нападала так сердито, что он целую неделю вынужден был скрываться от нее. Что касается Уолсингэма, то он со своей обычной прямотой высказался против брака и начал было приводить аргументы, но Елизавета прервала его на полуслове и, заклеймив как защитника еретиков, отослала прочь. Елизавета теперь все чаще теряла самообладание и за три месяца, прошедших со времени отъезда Алансона, сделалась раздражительной, капризной и нетерпимой. А когда, несмотря на все ее настояния, советники так и не согласились благословить брак своей королевы с французом, Елизавета, по свидетельству современников, впала сначала в ярость, а потом глубокую тоску, что было заметно каждому.

Что же до самих членов Совета, то им только и оставалось, что твердо держаться своей позиции. Ряды их поредели. К 1579 году отошли в тень многие из тех, кто был на виду в первое десятилетие царствования Елизаветы: Пембрук, Нортгемптон, Арундел; иные умерли, других отправили в отставку, а Норфолка так и вовсе казнили. Суссекс, чьим мнением при дворе все еще дорожили, тем не менее постоянно жаловался, что королева практически не обращает на него внимания: он для нее – что старая щетка, когда надо, воспользуются, а потом снова куда-нибудь в угол швырнут. Ноллис все больше и больше скрипел по поводу распущенности нравов, вслух мечтая о «королевстве, где добродетель в чести, а порок наказан». При дворе над ним только что в открытую не смеялись. Хэттон, некогда гибкий и умелый тактик, примирявший интересы различных фракций, тоже потерял прежнее значение, уступив место деятельному Уолсингэму, а также Сесилу, взвешенная позиция которого не давала Совету распасться на враждующие группировки.

Но Сесил старел. Его начали донимать всяческие болезни, он страшился малейшей простуды. Годами он трудился денно и нощно, напрягая ум и тело, и теперь находил все больше и больше удовольствия в том, чтобы присесть вечерком с внуками у камина да рассказать им какую-нибудь забавную историю, а еще – «возделывать свой собственный сад». И все-таки он по-прежнему был нужен Елизавете. Ум, трезвость, мудрость – все осталось при нем. Сам он мог называть это «занудством», но Елизавета употребляла другие слова – «взвешенное суждение», в коем она как раз и нуждалась, особенно когда, по собственному признанию, «мысль ее блуждала в лабиринте» и нужна была ариаднина нить.

Лестер пребывал в полуопале: королева его как бы простила, но в то же время держала на расстоянии. Во всяком случае, былое влияние он потерял безвозвратно. Узнав о женитьбе графа, Елизавета поначалу пришла в ярость и велела бросить его в темницу, но потом несколько остыла. Неделю Лестер действительно провел в насильственном одиночестве, но официально было объявлено, что он болен и проходит курс лечения. По прошествии этого времени Лестер оставил двор и отбыл в один из своих замков.

Утрату королевского расположения он явно переживал да и страшился к тому же потерять власть, а возможно, и богатство. В этом духе он написал Сесилу, сетуя на то, что, пожертвовав королеве своей молодостью и свободой, он вот-вот останется у разбитого корыта. Он, жертва злокозненности врагов и заложник собственной бескорыстной и по заслугам не оцененной преданности государыне, чувствует, как его буквально втаптывают в грязь. Двадцать лет он верно и самоотверженно служил королеве, всегда был честен в деяниях своих и помыслах, продолжает свою исповедь Лестер. И вот теперь все так странно и необъяснимо изменилось, королева лишила его своего покровительства, и недовольство ее не знает границ. Он чувствует себя, как побитая собака, которая ничем не провинилась перед хозяином. В своем умении прикинуться несчастным, которым Лестер владел всегда, в данный момент он достиг совершенства, и теперь советами его королева (да и всякий другой) вряд ли могла бы воспользоваться.

После многих недель смятенности и раздумий, когда одно решение тут же менялось на другое, прямо противоположное, Елизавета наконец приступила к действиям. 20 ноября она распорядилась срочно завершить работу над брачным контрактом, а еще несколько дней спустя Симье, остававшийся после отъезда своего повелителя в Англии для улаживания последних дипломатических формальностей, отбыл с договором на руках во Францию.

Жребий был брошен. Если кому-нибудь из членов Совета и пришло в голову, что Елизавета блефует, им быстро пришлось убедиться в собственной ошибке: все делалось всерьез. Королева не решилась предстать перед парламентариями. Сессия, первоначально назначенная на октябрь, была перенесена, сопротивление же предполагаемому союзу с французским герцогом в народе ничуть не уменьшилось. На протяжении всей зимы, когда морозы сковали реки, а снегу выпало столько, что все дороги и городские улицы оказались сплошь в сугробах, священники-пуритане по-прежнему собирали паству на еженедельные «моления», борясь со злом и возвышая голос против брака Елизаветы с Алансоном. Королева грозила наказать их, но угрозы своей в исполнение не приводила. В нежных письмах своему возлюбленному Франсуа Постоянному она признавалась, что ее все больше начинает беспокоить его вероисповедание. Он – милый, славный Лягушонок, и она была бы счастлива прожить с ним до конца жизни, но ее подданные, писала она, не примут короля, исповедующего католическую веру. И если не справиться каким-нибудь образом с этим препятствием, то их страстная любовь так и останется платонической.

Был ли то первый признак будущего разрыва? Современники, и в Англии, и на континенте, неотступно следили за происходящим. Кое-кто был убежден, что все эти переговоры, все эти признания в любви – не более чем политическая игра. «Мне лично идея брачного союза между королевой и Алансоном всегда казалась мертворожденной, – писал из Мадрида Филипп своему послу в Лондоне Мендосе. – Не исключаю, что разговор на эту тему будет продолжен и, возможно даже, стороны достигнут какого-то согласия, но не сомневаюсь, что в последний момент Ее Величество отступит».