Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

Глава 2

Легко вести напева нить

В веселом хороводе,

Но как же скоро детства дни

Для девочки проходят!

Всю ночь напролет в Лондоне жгли огромные костры, а церковные колокола звонили так громко, что их было слышно в Гринвиче. Недоброжелатели королевы пытались как-то умерить всеобщее ликование, но у них мало что получалось. Мужчины и женщины черпаками пили даровое вино, бочки с которым были выставлены на столичных улицах, провозглашали здравицы в честь новорожденной принцессы, а изрядно набравшись, пускались в пляс и подбрасывали в воздух шляпы – точь-в-точь как в тот день, когда у английской королевы родился последний живой ребенок.

Но во дворце отнюдь не ликовали. Анна, к счастью, спала, настолько измученная родами, что у нее даже не хватало сил страшиться супружеского гнева. Генрих, поначалу просто пораженный известием о рождении дочери, вскоре впал в ярость. Он бросался на любого, кто попадался под руку. Первой жертвой стали астрологи – выслушать им скорее всего пришлось такие слова, что они за счастье сочли живыми выбраться из дворца; затем настал черед врачей и акушерок. Их король заставил униженно молить о прощении и проклинать собственную неумелость. От королевского гнева пришлось претерпеть даже конюшему и грумам, когда он призвал их пред очи, чтобы отменить столь тщательно подготовленный рыцарский турнир.

После того как Анна очнулась и начала постепенно приходить в себя, между супругами произошла, наверное, не одна бурная сцена. Генрих, оставивший первую жену потому, что она рожала ему только мертвых или умиравших вскоре после рождения сыновей и нежеланных дочерей, все никак не мог прийти в себя от очередного разочарования. А за гневом его скрывалось смутное беспокойство, его угнетала мысль о том, что, рискнув ради этого ребенка престолом, собственной душой и благополучием королевства, он попал в ловушку. Раньше ему казалось, что развод с Екатериной и женитьба на Анне – это воля Божья; теперь приходилось признать, что либо Всевышний отвернулся от него, либо он неверно истолковал его предначертания. Худо было и то и другое. Легче обвинить в случившейся беде Анну и использовать ее в качестве предлога для разрыва, начало которому, собственно, было уже положено.

Крохотная принцесса, перепеленатая так туго, что ни ручкой, ни ножкой не шевельнуть, лежала в своей огромной королевской колыбели у камина в детской. Мир не тревожит младенцев, так что и вспышки отцовского гнева, и слезы матери она благополучно проспала, заявляя о себе, только когда приходило время еды либо от чересчур натопленного камина донимала жара.

В первые дни после появления на свет о ней только и толковали в Англии, а когда весть о ее рождении донеслась до Европы – то и во всем христианском мире. Но в этих разговорах не было почтения, которое оказывают особам королевской крови, – над ней смеялись. Это всего лишь шутка Господа, говорила молва, или даже справедливое возмездие королю, ослушавшемуся его земного наместника.

Генрих, над которым, казалось, насмехался весь мир, тем не менее занялся практическими делами, связанными с рождением наследницы. Прежде всего младенцу надо дать имя. Мария. Вслед за дочерью Екатерины Арагонской ее назовут Марией – для того, чтобы избежать в будущем всяких наследственных междуусобиц. Народ известили, что новой принцессе будет дано имя ее сводной сестры и произойдет это в день, когда приглашенные на крестины придворные преклонят колена перед принцессой Марией.

Но когда все заняли положенные места в гринвичской церкви, выяснилось, что король передумал: герольд, возвещающий имя принцессы, приветствовал ее как «благословенно высокую, благословенно благородную, благословенно прекрасную принцессу Елизавету, принцессу Англии».

Церемония крещения по пышности своей ничуть не уступала крестинам принца, как если бы родился долгожданный младенец мужского пола. Высшая знать, отцы церкви, лорд-мэр и олдермены окружили со всех сторон вдовствующую герцогиню Норфолк с младенцем на руках. Длинный шлейф ее специально сшитого по случаю крестин платья из алого шелка поддерживал Томас Болейн. Королевская часовня была украшена гобеленами с золотым шитьем, ноги утопали в мягких коврах. Благоухание ладана и духов полностью поглощало запах дыма от углей, горящих в жаровне, установленной рядом с купелью; этим теплом и согревался младенец, пока его раздевали за ширмой. Затем епископ Лондонский, взяв девочку на руки, окунул ее голову и ступни в святую воду. Далее ей в знак королевского сана помазали спину и грудь святым миро и дали имя. И лишь потом снова закутали в алую пелерину.

Трое крестных Елизаветы – вдовствующая герцогиня, престарелая маркиза Дорсет и Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, – высоко подняли купель, чтобы зрители могли наблюдать таинство крещения, «не подходя слишком близко». Сотни стражников, застывших вокруг, подняли горящие светильники; зажгли даже зажатый в крошечной ладошке принцессы фитилек и положили его на алтарь. Началось подношение даров, которые знать после церемонии понесла во дворец, в покои королевы, где Анна и Генрих должны были дать новорожденной свое официальное благословение.

«Следует опасаться, – писал один итальянец, хроникер английского двора, – что младенец, учитывая отцовский образ жизни и цвет лица, вырастет слабым». Наблюдение меткое: другие дети Генриха тоже росли болезненными, умирали рано, так что шансов на выживание принцессы было немного. Но даже если Елизавете суждено справиться с врожденной слабостью и она не станет жертвой какой-нибудь болезни, ее могут подстерегать иные опасности. Через десять месяцев после ее рождения, когда разрыв короля с папой оформился окончательно, кто-то подслушал, как двое монахов призывали небесную кару на голову дочери короля. «Ее крестили в горячей воде, – обращались эти двое к верующим, – но недостаточно горячей».

Подобного рода угрозы оставляли, однако же, равнодушным окружение принцессы, которому будущность ее виделась безмятежной и счастливой. Целый штат слуг и грумов под водительством старшей гувернантки готов был выполнить малейший каприз принцессы, точно так же как целая кухня с ее поварами и поварятами трудилась над ее «столом». А помимо того – трое горничных, которых называли «качалками», няня и кормилица; эту последнюю подбирали с особым тщанием.

В роду Тюдоров издавна считалось, что кормилицы сильнейшим образом воздействуют на детей. Если кормилица отличается вульгарностью и дурным воспитанием, то, как бы ни старалась она скрыть свои пороки от родителей, доверивших ей свое дитя, они, эти пороки, непременно перейдут к ее подопечным. Что, если она говорит с сильным акцентом? Или невнятно произносит слова? В этом случае ребенок, едва открыв рот, будет ей подражать. А когда речь идет о наследнике или наследнице трона, эти обстоятельства приобретали первостепенное значение, так что выбор кормилицы был так же важен, как и выбор духовника или учителя.

С первых же шагов с нее не спускали глаз, обращая специальное внимание на сеансы кормления. В соответствии с правилами следовало «брать на пробу пищу и молоко, которые кормилица дает младенцу, при каждом кормлении должен присутствовать врач, отвечающий за то, чтобы все подавалось вовремя и согласно распорядку».

Но мало того, что идеальный порядок должен царить в детской, надлежало следить за тем, чтобы очистить целый двор от того, что могло таить угрозу здоровью ребенка. В 1533 году двор короля Генриха VIII уже не представлял собою того бедлама, который царил здесь восемь лет назад, когда стало ясно, что нужны срочные перемены. И все же некоторые опасности оставались. Первой и наиболее реальной из них была чума. По новому рескрипту королевским слугам запрещалось выходить в город – самый сильный источник распространения заразы. С другой стороны, горожанам, направляющимся ко дворцу, предписывалось оставаться за воротами и передавать товары, а также вести иные дела через железную решетку. Бродяг и другую «нечисть» – мальчишек-оборванцев, праздношатающихся, воришек, проституток – отгоняли от дворца, запрещая под угрозой сурового наказания приближаться к нему на пушечный выстрел. Одновременно предпринимались попытки очистить большой и бестолково организованный штат королевских слуг от нежелательных лиц.

И все же, несмотря на все усилия, детские в хозяйстве Тюдоров оставляли желать лучшего. Комнаты отапливались так, что их обитатели то мерзли, то, наоборот, покрывались потом, тщетно стараясь освободиться от тесных пеленок. Результатом перегрева и пеленочного плена часто становилась сыпь на лице и теле, а сквозняки то и дело вызывали кашель и насморк. К тому же донимали бесконечные ненасытные блохи, от укусов которых у высокородных младенцев краснели и распухали ладони, уши и пальцы на ногах.

Прошел месяц, потом еще один. Крошка принцесса опровергала мрачные прогнозы. Она охотно ела, набирала вес, открывала большие голубые глаза – скоро они станут карими, – головка уже покрывалась ежиком рыжеватых волос. И постепенно угрюмость отца сменялась робкой верой в то, что девочка выживет и все будет хорошо. Разумеется, надежды на нее следует возлагать лишь до рождения брата, однако же пока она остается единственной законной продолжательницей рода Тюдоров, и именно под нее выстраивалась сложная линия наследования.

Безоговорочное признание ее права на престол представлялось тем более неотложным, что к концу 1533 года над Англией нависли тучи. Приговор об отлучении Генриха VIII еще не был произнесен – ему дали два месяца на то, чтобы «осознать свои заблуждения», – но бесконечно это неопределенное положение сохраняться не могло. А отлучение означало тройную опасность: отлученный от церкви король лишается трона; королевство его становится предметом чужих вожделений; может начаться гражданская война. Карл V Габсбург, несомненно, попытается заполнить образовавшийся вакуум власти, собственно, он уже начинает плести тугую сеть заговора.

Англичанам, собирающимся на континент, энергично советовали держаться подальше от его владений. «Предупреждаю, – обращался один фламандский капитан к трем англичанам, поднявшимся на борт его судна в Грейвлайнзе, – если ваш король в течение тридцати дней не вернет во дворец свою прежнюю жену, вам да и всем вашим соотечественникам лучше оставаться дома, иначе вы станете моей добычей, я возьму за вас хороший выкуп». Нечто подобное действительно случалось, а если прибавить к этому упорные слухи, что император набирает в своих нидерландских владениях солдат для вторжения в Англию, то многие стали опасаться за судьбу жизненно важной для английских купцов торговли полотном. А это, в свою очередь, означает, отмечал императорский посол Шапис, катастрофу для короля, ибо он не может не считаться с яростью ремесленников, составляющих «ни много ни мало – половину населения Англии». Тут он, правда, сильно преувеличивал.

В начале декабря к королю явилась депутация купцов, и монарха спросили прямо, может ли он гарантировать сохранность грузов, направляющихся в Европу. Ясного ответа король не дал. Бегая по кабинету и яростно потрясая кулаками, он обрушивал потоки брани на папу Климентия – как он, мол, смеет вмешиваться в мои дела. «Никто вас не тронет», – высокомерно бросил он наконец купцам. Что же до папского вердикта, то он сумеет справиться с Климентием, чьи угрозы – всего лишь пустой звук. Столь уверенное – хотя непонятно, на чем эта уверенность была основана, – заявление короля успокоило купцов, и действительно им – и ему – повезло, кризис миновал хотя бы на время.

Подчеркивая свою непреложную решимость, король осыпал всевозможными благодеяниями новорожденную – за счет ее сводной сестры. В Хэтфилде Елизавету ждал дом, полный слуг, а сопровождали ее туда «по высшему разряду» – целая вереница лордов и иных знатных господ. Генрих воспользовался этим переездом, чтобы явить свою дочь жителям Лондона, которые, как подобает верным подданным, приветствовали ее появление на свет. Хоть было и не по пути, процессия, не поворачивая сразу на север, прошествовала через столицу, «дабы продемонстрировать народу законную принцессу Уэльскую».

Что же касается Марии, которой до недавнего времени прислуживали сто шестьдесят человек, то ее теперь саму низвели едва ли не до положения слуги. Она была помещена в самые неприглядные покои старого замка с башенками, а помимо того назначена фрейлиной своей крошечной сестры. Но самое унизительное заключалось в том, что ей было отказано в почестях, положенных принцессе крови: малютку называли принцессой Елизаветой, а ее – просто леди Марией. В эпоху, когда формальное обращение становилось иной раз вопросом жизни и смерти, подобное разграничение таило в себе большую угрозу. С точки зрения закона Мария была незаконнорожденным ребенком и, как таковая, не имела права на наследование трона; жизнь ее находилась исключительно в руках отца. А если он умрет, то Анна Болейн станет регентшей, и хотя, возможно, и не повелит казнить принцессу, но задумается в случае чего так или иначе избавиться от ненужной помехи. Сделать это будет нетрудно – ведь она, Мария, никто.

Так в первые же месяцы своей жизни Елизавета стала невольной причиной острого соперничества и нажила себе непримиримого врага в лице собственной сводной сестры. По природе Мария Тюдор была девушкой славной и доброжелательной, а к малышам так и вовсе испытывала особенную слабость. Но надо было быть поистине святой, чтобы закрывать глаза на ту угрозу, которую таило для нее само существование Елизаветы. Пусть еще и совсем крошка, она преграждала Марии путь к трону. Именно она воплощала собой коварство Анны Болейн, узурпировавшей право престолонаследия, принадлежащее Екатерине Арагонской. Хуже того, родительские чувства короля, и без того невеликие, принадлежали теперь Елизавете, а старшая дочь оказалась лишенной внимания отца.

Трещина пролегла уже с самого первого свидания. Стоило Марии появиться в Хэтфилде, где уже все было готово к приезду Елизаветы, как неотесанный Норфолк, сопровождавший «леди Марию» в этом невеселом путешествии, прямо заявил, что неплохо бы ей засвидетельствовать свое почтение принцессе. Мария немедленно ощетинилась и резко бросила, что иных, кроме себя, принцесс в Англии она не знает и что дочь «мадам де Пембрук» – так она называла Анну Болейн – не имеет никаких прав на этот титул. Так уж и быть, она готова называть малютку сестрой, точно так же как называет братом незаконнорожденного сына короля Фитцроя, но большего ей не позволяет совесть.

Герцог – а характер у него был тяжелый – вскипел. Но Мария не уступала, и, едва удержавшись от того, чтобы не поднять на нее руку, Норфолк оставил ее, так ничего и не добившись. Она написала королю ядовитую записку, в которой говорилось, что «его дочь, принцесса, просит его благословения», а когда Норфолк отказался передать послание, удалилась к себе. И лишь после того, как толстая дубовая дверь затворилась за ней и Мария осталась в одиночестве, она дала волю слезам.

Взаимоотношения между сестрами превратились в настоящую игру: кто первый? За трапезами Елизавете отводилось место во главе стола; Мария завтракала, обедала и ужинала у себя – только бы не сидеть ниже сестры. Об этом узнала Анна и велела Марии занять свое место в столовой зале. Та повиновалась, но перед каждой трапезой ясно и недвусмысленно давала понять, что делает это против воли. Мария выражала протест всякий раз и по всякому поводу, лишь бы никто не подумал, будто она добровольно признает более высокое положение Елизаветы. В конце концов это превратилось в привычку. Борьба за первенство достигла своей высшей точки, когда все – господа и челядь – начали постепенно перебираться в другую резиденцию: эта явно нуждалась в обновлении. Принцессу несли в роскошных, обитых изнутри бархатом носилках, Мария же либо шла рядом, либо садилась в скромный экипаж, в каких передвигается знать невысокого ранга. Контраст был мучительно унизителен, тем более что процессия шла на виду у селян, которые все еще чтили ее, а в дочери Анны Болейн видели какое-то отродье. Не раз и не два Мария, чтобы меньше бросалась в глаза разница в их положении, просила позволить ей ехать либо впереди, либо позади кортежа.

Как правило, эти просьбы оставались неуслышанными, и ее просто силой ставили на отведенное место. Но по крайней мере однажды Мария торжествовала победу. Процессия двигалась из сельского коттеджа – возможно, это было в Итеме – вверх по реке. Марии позволили ехать впереди, и, пришпорив коня, она немедленно «рванулась навстречу судьбе», заставив остальных глотать пыль из-под копыт. В Гринвиче, где королевское потомство ожидал целый плавучий дом, в котором предстояло проделать остаток пути, она оказалась на час раньше, чем Елизавета и ее спутники. А когда принцессу переносили на борт, Мария уже заняла почетное место и не уступала его до самого конца путешествия. Первые годы жизни Елизаветы прошли под знаком династической политики, а воспитанием ее занимались дальние родичи. За кормилицей и другими нянями присматривала леди Брайан, вдовая кузина Анны Болейн, а другой ее родственник, Джон Шелтон, занимался хозяйством. На долю его жены леди Шелтон досталась незавидная роль держать в узде Марию, и, когда она давала ей хоть какую-то поблажку, Анна строго одергивала ее. С точки зрения королевы, Мария заслуживала хорошей взбучки, а называть ее – за упрямство – следовало не иначе, как «гнусным отродьем».

Король с королевой бывали с дочерью нечасто. Порознь либо вместе они отправлялись туда, где принцесса находилась в данный момент, но задерживались там совсем ненадолго. За ее воспитанием они наблюдали издали, довольствуясь сообщениями приближенных лиц. Кому-то – может, это был сам король Генрих? – пришло в голову поинтересоваться, отчего это расходы на содержание хозяйства в 1535 году оказались так велики. Ответ не замедлил себя ждать: было точно подсчитано и доложено, сколько скатертей использовали и какое количество еды закупили на рождественские праздники; сколько свечей и угля сожгли зимой; выяснилось также, что у иных придворных Елизаветы больше личных слуг, чем это дозволено по королевскому уложению. И так далее – получился предлинный список, составленный в выражениях, приличных скорее государственному договору.

Подошло время отнимать Елизавету от груди – и даже это интимное дело превратилось в целую процедуру. Для начала леди Брайан известила первого министра короля Томаса Кромвеля, что принцесса уже настолько выросла и окрепла, что может сама пить из чашки. Ее помощники подтвердили это. Далее Кромвель показал это письмо королю, и тот, по серьезном размышлении, повелел, чтобы его дочь отняли от груди «со всевозможным тщанием». Это повеление было передано Уильяму Полету, в ту пору королевскому гофмейстеру, который, в свою очередь, довел его до сведения Кромвеля. И наконец, тот же Полет отправил от имени короля послание леди Брайан, в котором говорилось, что ребенка можно отнять от груди. К этому посланию была приложена и записка от Анны, возможно, с подробными инструкциями, но обнаружить ее так и не удалось. Елизавете было тогда всего лишь чуть больше двух лет от роду.

Время от времени принцессу доставляли во дворец, но не столько для того, чтобы повидаться с родителями, сколько чтобы показать придворным либо заморским визитерам. Было чрезвычайно важно, чтобы единственное законное дитя короля все видели здоровым, особенно во времена, когда младенцев больше умирало, чем выживало.

А если Елизавета здорова – «такого румяного ребенка мир не видывал», как отмечал в апреле 1534 года, когда ей было семь месяцев, один наблюдатель, то, стало быть, и замуж ее можно выдавать. Именно в это время Генрих выступил с предложением обвенчать свою крошечную дочь с третьим сыном французского короля. На переговоры прибыли двое дипломатов из Франции. Сначала Елизавету показали им «в роскошном королевском облачении», а потом совершенно обнаженной, так, чтобы можно было лично удостовериться в ложности слухов о ее физических дефектах.

В течение всего 1534-го и первую половину следующего года будущий брачный альянс сделался предметом серьезных переговоров. Официальную помолвку предлагалось отложить до достижения Елизаветой семилетнего возраста, когда, можно надеяться, у Анны с Генрихом родится по меньшей мере один сын; а если двое, то Елизавету вообще можно будет не отправлять во Францию, к ее будущим свойственникам. Однако же долгие месяцы переговоров так в конце концов ни к чему и не привели. Королю Франциску не хотелось вслед за своим братом – английским монархом быть отлученным от церкви, и он отказался публично поддержать его сомнительную вторую женитьбу. С английской же точки зрения, это было совершенно необходимо в плане заключения династического союза. Не найдя общего языка, стороны разошлись.

Младенческие годы Елизаветы совпали со временем больших изменений в английской церкви. Власть папы здесь теперь не признавали, священство подчинялось королю как в религиозном, так и в светском отношении. Папские налоги перешли к короне, да и само налогообложение монастырей сильно выросло. Все это свидетельствовало о значительном росте не только благосостояния, но и авторитета монаршей власти. Независимости церкви пришел конец, и это означало перемены буквально революционного характера. Было предпринято строгое расследование монастырских нравов и доходов, что привело в 1536 году к закрытию ряда небольших приходов, а затем, несколько лет спустя, и к полной ликвидации всего института монашества в Англии.

А что еще более существенно – на эти годы пришелся решительный сдвиг в общественном сознании и государственной политике, и это подорвало моральную силу церкви и обеспечило королю статус высшего арбитра в духовных делах. Именно в этой обстановке религиозного брожения, широко распространившегося и совершенно неприкрытого антиклерикализма Генрих вместе со своим первым министром Томасом Кромвелем разработал новую концепцию королевской власти.

Генрих VIII считал, что подданные принадлежат ему душой и телом; он претендовал на полную и безоговорочную власть, признавая свою ответственность только перед самим Богом. Кромвель же трансформировал эту идею власти в практическую политику. Парламент превратился в естественную арену королевского законодательства. В будущем эта тесная связь между королем и парламентом окажется для Англии роковой.

Но чтобы придать этим стремительным переменам надежность и долговечность, королю нужен был сын – наследник престола, а к 1535 году уже возникло тягостное подозрение, что Анне Болейн произвести его на свет не суждено. Все ее беременности заканчивались выкидышами, и каждая новая неудача лишь сгущала ту атмосферу напряженности, в которой ей приходилось жить. Надежды на рождение сына оставалось все меньше. «Сыновей королю иметь не суждено, – пророчески писал в апреле 1535 года епископ Фаенцы, – так что повелительницей Англии скорее всего станет его младшая дочь».

Уже давно Анна с Генрихом не испытывали друг к другу ни физического влечения, ни чувства простой человеческой привязанности. Генрих, который «и всегда был не прочь развлечься», проводил время в многочисленных интрижках, приводивших Анну в бессильную ярость. Она оказалась в западне, и сама это отлично понимала. Сетовать на измены мужа и поносить его фавориток – а среди них были ее фрейлина Джейн Сеймур и ее кузина Маргарет Шелтон, дочь той самой леди Шелтон, что поставлена была надзирать за Марией, – Анна уже не отваживалась из страха, что король наконец потеряет терпение и вышвырнет ее вон, как некогда Екатерину. Как ни странно, именно в ней – помимо сына, надежда на рождение которого не оставляла ее, – Анна видела свою опору. Пока Екатерина жива, Генрих вряд ли оставит ее, Анну, ибо в противном случае ему придется вернуться к первой жене.

В ноябре 1535 года мелькнул луч надежды – Анна снова забеременела. Шло время, подошли и прошли рождественские праздники, и Анна теперь спокойно переносила и бесконечные измены мужа, и грубые нападки своего дяди Норфолка, самыми невинными словами которого в ее адрес были – «настоящая шлюха». Дышалось королеве сейчас легче, и она более уверенно смотрела в будущее. В конце концов ей всего двадцать восемь, на три года меньше, чем было Екатерине, когда она родила Марию. Может быть, на этот раз, если соблюдать осторожность, она сумеет доносить ребенка до срока.

Но восьмого января внезапно умерла Екатерина, до последнего вздоха клявшаяся в любви к королю, который, по слухам, и приказал отравить ее. Смерть давней соперницы не могла оставить Анну равнодушной, но к чувству облегчения примешивалась и немалая доля страха. Генрих же, по своему обыкновению, прикрывал внутреннее смятение бурной активностью. «Слава Всевышнему! – ликующе воскликнул он, когда ему сообщили о смерти Екатерины. – Теперь нам не грозит никакая война». Немедленно была запущена машина всенародного празднества, а сам король превзошел себя, чередуя пиры и турниры в честь избавления от постоянной угрозы. Он облачался в самые яркие одеяния, самозабвенно танцевал целыми часами, а затем, забывая о возрасте, отправлялся на ристалище. Первый раз за минувшие два года судьба повернулась к нему лицом. Угрозы вторжения больше не существовало, все эти разговоры о действительности или недействительности его первого брака – отныне простое сотрясение воздуха. И, что самое главное, ребенок, которого носит Анна, явится на свет без клейма незаконнорожденности.

Но два роковых события оборвали его безудержное веселье. Вначале король едва не погиб на турнире. Он вылетел из седла и, облаченный в тяжелые рыцарские доспехи, не успел подняться с земли, как на него рухнула лошадь. Пришел Генрих в сознание только через два часа. А вскоре после того, в тот самый день, когда было предано земле тело Екатерины Арагонской, у Анны случился очередной выкидыш. В сложившихся обстоятельствах такую трагедию пережить было невозможно, особенно если иметь в виду, что, по свидетельству акушерок, крошечный плод «выглядел как младенец мужского пола».

Для Генриха это был последний удар. Тут уже речь шла не об обвинении либо оправдании Анны – просто надо было все начинать сначала. В мгновение ока она утратила свое некогда ключевое положение в его жизни, и сразу нашлось новое объяснение ее прошлым неудачам и оправдание будущей судьбы. Генрих решил, что Анна его просто околдовала. А теперь, когда у него открылись глаза, следует от нее избавиться. Разумеется, их дочь, принцесса Елизавета, станет невольной жертвой позора матери, но в случае удачи эта утрата будет компенсирована рождением сына, которого ему подарит новая жена – леди Сеймур.

Меньше чем через три месяца после выкидыша Анну препроводили в Тауэр. Тайная королевская комиссия обнаружила свидетельства, достаточные для обвинения Анны Болейн в государственной измене. Список ее прегрешений был длинным и убийственным. «Презирая брачный обет, злоумышляя против короля, уступая низменной похоти, она предательски вступала в мерзкие разговоры, обменивалась поцелуями, ласками и иным непотребством со слугами короля, понуждая их вступать в преступную связь» – так гласило обвинительное заключение.

Распущенность и сама по себе была тяжелым обвинением, тем более что в числе любовников Анны оказался ее брат, Джордж Болейн, лорд Рошфор. Но мало того, Анна со своими возлюбленными замышляла убийство короля, и спасла его от смерти только милость Божья. «Члены комиссии, – лицемерно писал Кромвель, – задрожали от ужаса, узнав, какой опасности подвергался Его Величество, и на коленях благодарили Бога за то, что он так долго отводил ее от него».

Пощады виновной быть не могло. Анну приговорили «к сожжению или отсечению головы – как будет благоугодно королю». Казнь должна была состояться в Тауэре, на небольшом, сплошь покрытом травой дворике, выходящем на церковь Святого Петра, специально предназначенном для предания смерти узников самого высокого ранга. Анне, что вообще-то не характерно для Англии, была дарована более легкая кончина – через отсечение головы мечом.

За несколько дней до казни был признан недействительным ее брак с Генрихом VIII – под предлогом былых отношений короля с сестрой Анны. У Елизаветы, которой недавно исполнилось два года и восемь месяцев, отбирался титул принцессы – теперь она, как и ее сводная сестра Мария, считалась незаконнорожденной. Но в отличие от последней Елизавета оказалась дочерью прелюбодейки и предательницы, чье обезглавленное тело вскоре будет положено в простой деревянный гроб и погребено без всяких торжественных церемоний рядом с церковью Святого Петра.

Два события этих последних месяцев жизни матери могли отложиться в памяти девочки. И в обоих случаях она оказалась в центре всеобщего внимания.

Первый был связан со смертью Екатерины. Демонстрируя свою удовлетворенность случившимся, король Генрих облачился в шелковый желтый камзол и послал за дочерью. Ее, несомненно, также одетую должным образом, доставили во дворец, и король, широко улыбаясь и что-то нашептывая ей на ухо, поднял Елизавету на руки и принялся с улыбкой показывать придворным. Всеобщее возбуждение, вид рослого, широкоплечего отца в ярко-желтом одеянии, густой голос, повторяющий ее имя, – все это могло запасть в память развитого не по возрасту двухлетнего ребенка.

Другая сцена была не в пример горестнее. Незадолго до того как ее отправили в Тауэр, Анна в последний раз обратилась к мужу с молчаливой мольбой пощадить ее – если не ради нее самой, то ради ребенка. Наблюдавший эту сцену современник много лет спустя описывал ее Елизавете: «Увы, никогда мне не забыть того щемящего чувства, что я испытал, видя, как праведница королева, Ваша матушка, подняв Вас, совсем еще ребенка, на руки, стояла на коленях перед милосерднейшим из властителей, Вашим отцом, а он смотрел через окно куда-то вдаль…» Король только что получил доклад комиссии, и хотя в нем было только то, что он сам велел написать, реагировал Генрих на прочитанное так, как положено безгрешному супругу, обнаружившему, что он обманут. В тот самый момент, как Анна появилась перед его окном, он, вполне вероятно, отдавал распоряжение о казни. «Выражение лиц и жесты присутствующих ясно показывали, – продолжает автор, – что король разгневан, хоть и прекрасно владеет собой».

Что скрывалось за маской сдержанности – гнев или мрачная удовлетворенность, – этого мы никогда не узнаем. Но отвергнутую жену вместе с ребенком король не удостоил ни словом, ни взглядом, а уже несколько часов спустя выстрел крепостной пушки возвестил, что за Анной Болейн, женщиной незнатного происхождения и предательницей, закрылись ворота шлюза, ведущие в Тауэр.