Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

Глава 26

О Бесси, милый дружок!

О Бесси, на майский лужок

Спорхни, как прекрасная птица.

Клянусь своею душой,

Из леди знатнейших с тобой

Красой ни одна не сравнится.

Самое начало 1579 года было отмечено визитом в Лондон Жана де Симье, главного хранителя гардероба Франсуа, герцога Алансонского. Это был смуглый, франтоватый, лощеный и бойкий на язык французский аристократ, видом своим вполне оправдывавший собственное имя. Елизавета, любившая давать людям всякие прозвища, звала его своей Обезьянкой.

Симье был любимцем и близким другом герцога, и приезд его в Англию имел большое значение. Некогда Алансон, младший брат короля Генриха III, рассматривался в качестве претендента на руку Елизаветы, но тогда переговоры сошли на нет. В 1578 году, когда они с королевой вступили в оживленную переписку и выказывали всяческое внимание друг другу через посредников, эти переговоры возобновились. И вот теперь пришло время, когда кое-кто из англичан заговорил о том, что настал момент положить конец давней вражде между двумя странами, воплощением чего и будет брак королевы. Визит Симье – последняя формальность, завершающая стадия сватовства. Теперь на очереди – личное появление нетерпеливого жениха. Вряд ли герцогу, даже если бы он того захотел, удалось найти лучшего представителя своих интересов. В присутствии Симье Елизавета буквально расцвела. По словам историка Кэмдена, он был подлинным мастером эротической игры, собеседником изощренно-куртуазным. Его вкрадчивые речи заставляли Елизавету пунцоветь, тяжело вздыхать и улыбаться подобно двадцатилетней девушке, она впрямь, если верить французскому послу Мовисьеру, такой молодой уже лет пятнадцать не выглядела. Возбужденная, излучающая какое-то внутреннее сияние, всегда на подъеме – очарованное существо, совершенно преображенное силой любви.

Перемена оказалась настолько разительной, что все были совершенно сбиты с толку. Неужто королева затеяла амуры с этим французиком, так хорошо разбирающимся в любовных делах? А может, он учит ее, в предвидении брака со своим хозяином, премудростям любви на французский манер? Во всяком случае, они то и дело заходят друг к другу – это видно всем. Однажды утром Елизавета влетела к нему в спальню, когда он только одевался, – точь-в-точь как бог знает сколько времени назад Томас Сеймур зашел в ее девическую спальню в Челси, – и потребовала, чтобы он тут же, едва накинув одежду, поболтал с нею. Симье также как-то зашел к ней в спальню и уговорил послать Алансону свой чепец – носовой платок и другие реликвии от королевы у него уже были.

Близость, дополнительно питаемая застольями при свечах и ужинами наедине, становилась все теснее; от герцога приходили романтические письма с выражением надежды на близкую встречу, сувениры в знак верной любви. Во дворце устроили необычный бал, центром которого стало нечто вроде рыцарского турнира, где соперниками выступали шестеро мужчин и шестеро дам. Мужчины – нападающая сторона, дамы – защищающаяся. Итог – капитуляция первых и победа последних. В этом символическом состязании между Францией и Англией Елизавета намеревалась взять верх, а призом победителю – хотя всем, кто видел, сколь упорно отказывается она связать себя брачными узами, это могло показаться немыслимым, – призом должна была стать ее белоснежная рука.

Никого все происходящее не ошеломило так сильно, как Лестера, ибо уж он-то хорошо знал, как выглядит Елизавета, когда она влюблена. На публике все это время он играл назначенную ему политическую роль главного советника королевы, гостеприимного хозяина Симье и ярого сторонника этого династического брака, но в то же время по секрету распускал слухи, что французский посланник, прибегая к «недозволенным приемам», морочит королеве голову и именно этим любовным ядом только и можно объяснить странные перемены в ее облике и поведении. Если же Лестеру было бы что-либо известно о частной жизни Симье, он наверняка и это использовал бы в своей тайной войне. А дело в том, что совсем недавно француз оказался замеченным в довольно гнусном скандале: жену Обезьянки соблазнил его собственный брат; брата он убил, а жена, не выдержав удара, приняла яд.

Как бы то ни было, однако при всей своей влюбленности (или видимости таковой) Елизавета ни на минуту не переставала мыслить трезво. Вся ее кипучая энергия была направлена на практические дела, связанные с государственным браком, и самым деликатным среди них был вопрос о наследнике. Елизавете уже сорок пять – можно ли произвести на свет ребенка в этом возрасте? Через несколько дней после приезда Симье она, по свидетельству испанского посла Мендосы, устроила по этому поводу специальный консилиум врачей. Те не обнаружили «никаких препятствий» – заключение скорее политическое, нежели медицинское, особенно если учесть перенесенные королевой болезни, ее общее физическое состояние и, естественно, не самый лучший для деторождения возраст. Сесил, чья мечта о браке Елизаветы, казалось, близилась к осуществлению, решительно стал на сторону врачей. В хорошо продуманной записке он напоминает королеве, что вполне благополучно рожали и женщины постарше и послабее ее. Почему бы и ей, «здоровой и хорошо сложенной женщине», не последовать этому примеру? «На взгляд всех мужчин, – галантно заключает Сесил, – природа сама позаботилась о том, чтобы Ее Величество понесли и произвели на свет здорового ребенка».

Не менее красноречивым свидетельством серьезности намерений королевы было перенесение сроков парламентской сессии, с тем чтобы брачные переговоры продвинулись как можно дальше. Поначалу она была назначена на 22 января, затем срок отодвинули до марта. Тем временем пришло послание из Франции, в котором Генрих III и Екатерина Медичи давали свое благословение на брак, а король при этом добавлял, что готов «подписать любой договор, заключить любой союз, какого пожелает Ее Величество». Пока Тайный совет проводил часы и дни в заседаниях, Симье тоже не терял даром времени, задабривая самых видных придворных, особенно если они не выказывали ему симпатии. Всего он, как говорят, потратил двенадцать тысяч дукатов в драгоценных камнях. Елизавета заверила его, что, как только герцог приедет в Англию, дело будет решено мгновенно, и, словно боясь передумать, заговорила о том, что бракосочетание можно назначить на первую же послепасхальную неделю.

Но мог ли в действительности приезд Алансона ускорить дело? Не говоря уж о большой разнице в возрасте, это был низкорослый и на редкость уродливый человек. Да люди со смеху покатятся, стоит им увидеть рядом высокую стройную женщину средних лет и двадцатипятилетнего карлика с лицом, обезображенным оспой, – словно на нем черти зерно молотили, – и большим носом картошкой. Правда, Франсис Уолсингэм, ныне главный секретарь Елизаветы, а ранее посол во Франции, писал ей несколько лет назад после встречи с Алансоном, что оспины не чрезмерно портят герцога, ибо, с медицинской пунктуальностью поясняет автор отчета, вглубь они не уходят, скорее напоминают небольшие пятна. Впрочем, с той же пунктуальностью продолжает Уолсингэм, на носу они как раз глубокие и, да простит меня Господь, вызывают искреннюю жалость к этому человеку. В письме чувствуется едва скрытое отвращение пуританина как к недоростку герцогу, так и ко всему развращенному французскому двору, что его вскормил.

На портрете, выполненном лет шесть спустя после описываемых событий, перед зрителем предстает действительно очень невысокий, скорее похожий на юношу мужчина с неуловимым взглядом маленьких глазок. Тонкая нитка усов едва касается женственного рта, подбородок почти безволосый. И вообще есть во всем его облике какая-то девичья застенчивость, однако ни намека на зрелость и мужественность. Если Алансон и был великим любовником, то ему на редкость удачно удавалось это скрывать.

В то же время это был, бесспорно, боец и циничный индивидуалист, за которым стояли семья и политические интриги, немало напоминающие те, в которые была втянута в юные годы сама Елизавета. В детстве он был нелюбимым младшим сыном, чуть ли не проклятием семьи, и вырос неслухом и забиякой. Впоследствии герцог принялся интриговать против брата, короля Генриха, – любимца матери, а затем беззастенчиво и самозабвенно (что Елизавете, безусловно, понравилось бы) заигрывать поочередно то с протестантами, то с католиками. Человек, несомненно, беспринципный, Алансон в то же время однажды торжественно провозгласил в присутствии своих приспешников, что «пока на троне сидит его брат, столь презрительно третирующий его, принца крови, ни одному из них света не видать». Такая смелость со стороны коротышки, ростом меньше чем в пять футов, должна была прийтись по душе Елизавете.

Между прочим, именно решимость, даже безрассудная отвага Алансона лежали в основе складывающихся династических связей между Тюдорами и Валуа. Пользуясь наступившей в опустошительной гражданской войне во Франции паузой, Алансон предложил свои услуги в борьбе с голландскими кальвинистами, восставшими против Филиппа II. Ситуация там сложилась весьма неопределенная. В первой половине 70-х годов испанцы полностью контролировали Нидерланды, но затем повстанцы-протестанты – с помощью английского провианта, английских волонтеров и английских денег – добились известного самоуправления и свободы вероисповедания. Влияние Габсбургов пошатнулось, и любой толчок мог привести к военному столкновению. Лестер, хоть и поседевший и отрастивший изрядный живот, мечтал повторить во Фландрии подвиги юности и хвастал, что в ближайшее время наберет такую армию, какую Англия не видела за последние сорок лет. Пока, впрочем, это были только слова, но Алансону, которого во Франции не любили за тщеславие и интриганство, ничто не мешало преследовать собственные цели, было бы только чем платить. Вот вместе с предложением руки и сердца он и обратился к Англии с просьбой ссудить его тремястами тысячами дукатов.

Но с английской точки зрения предприятие это было сомнительное. Ничего, естественно, не имея против укрепления антииспанских сил, Елизавета в то же время отнюдь не желала французского господства в Нидерландах, ибо эта территория могла стать плацдармом для броска в Шотландию, а оттуда и в Англию, тем более что такие планы Франция не переставала вынашивать. Если Алансон действительно ищет во Фландрии личной славы – то что ж, ничего худого в том нет, по крайней мере сейчас. Но если его просто используют как таран, тогда эта авантюра может оказаться опасной, и ему надо либо противостоять, либо – решение, конечно, радикальное – выходить за него.

Пришла и прошла Пасха, а королевской свадьбы все не было. Тем не менее брачный контракт был составлен по образцу подобного, уже очень давнего контракта между Филиппом и Марией Тюдор. И те же проблемы возникли перед участниками переговоров с английской стороны. Следует ли мужа английской королевы именовать королем Англии? Какие земли в Англии станут его собственностью, какие – герцогства, и как быть, если жена, что весьма вероятно, покинет земную юдоль раньше его? Далее, как быть с вероисповеданием, ведь Алансон – католик. Должно ли позволить ему отправлять собственный обряд, и если так, то последует ли этому примеру его свита?

Советники трудолюбиво занимались своим делом, не обращая внимания на ропот, возникший в народе в связи с предполагающимся браком, и даже забыв на время собственные распри и личные интересы. Им щедро заплатил Симье, а некоторым вдобавок к тому и испанцы; помимо того, им следовало угадывать и желания королевы, ибо от нее целиком зависело их личное благополучие (особо настороже надо было быть католикам: в том, что касается взяток от иностранцев, Елизавета глаз с них не спускала). Суссекс (вместе с Сесилом) выступал за брак отчасти из чувства верности королеве, а отчасти из желания насолить своему старому недругу Лестеру. Уолсингэм, чей вес в Совете в последнее время сильно вырос, разрывался надвое. Как фанатичный протестант, он содрогался при одной только мысли о том, что принцем-консортом Англии станет католик, но как яростный сторонник английского вторжения в Голландию против сатанинских сил Испании не мог не поддерживать военные амбиции Алансона, за которым стояли имя и влияние Валуа. Уязвленный Лестер, ревновавший к Симье, был, естественно, против. Играя на чувствах Елизаветы, он прикинулся больным как раз в тот момент, когда она готова была выдать Алансону разрешение на визит в Англию.

Сама же королева, очевидно, ожидала, что советники горячо одобрят ее намерение выйти замуж, ведь вот уже двадцать лет как они только об этом и твердили. Она была готова пренебречь таким препятствием, как вероисповедание будущего мужа (пусть Алансон, если уж ему так угодно, ходит на мессу в собственную часовню), готова была уступить его требованию быть официально провозглашенным королем Англии и даже согласна была на то, чтобы Франции (в контракте был и такой пункт) отошел один из английских портов, где собирались разместить французский гарнизон из трехсот человек, – небольшая, если вдуматься, армия вторжения. Она даже более или менее спокойно восприняла новую формулу – «Франсуа и Елизавета, король и королева Англии», – хотя поначалу подобное ущемление прав ее покоробило, о чем она не преминула в самой резкой форме заявить Симье. Но вспышка быстро угасла, и вскоре Елизавета вновь преисполнилась брачного энтузиазма. Как это ни парадоксально, она действительно хотела выйти замуж и уж меньше всего могла ожидать, что этому воспротивятся ее советники.

Тем не менее с таким сопротивлением королева как раз и столкнулась. Вернее сказать, потратив массу времени на споры, продолжавшиеся каждый день с двух часов пополудни до двух утра, советники так и не пришли к согласию. Каждый в отдельности, по крайней мере большинство, был против этого брака; в качестве же некоего государственного органа Совет принял решение свести воедино все доводы «за» и «против» и предоставить окончательное решение самой королеве. Что же касается условий, выставленных французами, Совет был един. Симье был призван в залу заседаний, и ему было объявлено, что требования явно чрезмерны. Француз пришел в ярость и вылетел из залы, изо всех сил хлопнув за собой дверью.

И все же французы не сдались. Не прошло и недели, как они возобновили попытки сломить сопротивление заупрямившихся советников королевы. Лестеру Алансон послал в дар двух великолепных испанских жеребцов, а Симье было велено любыми способами «задобрить» остальных, на что выделялась немалая сумма денег (эти дополнительные средства пришли весьма вовремя; все, что у него было, Симье уже потратил и теперь вынужден был закладывать драгоценности, чтобы было чем платить за банкеты и подарки, которыми он продолжал осыпать англичан).

Что же касается королевы, позиция членов Совета если и не обескуражила ее, то привела в явное расстройство. Она погрузилась в глубокую меланхолию, и из-за опасений за последствия к Елизавете были призваны самые близкие из ее окружения. Дам, что вообще– то было не принято, поселили непосредственно во дворце, где они должны были «развлекать» ее величество, не давая ей окончательно пасть духом.

Несомненно, она и сама была охвачена тяжелыми сомнениями, ибо, как бы ни убеждала других Елизавета в том, что желает этого брака, принять решение ей было нелегко, как нелегко и пережить происходящее. Смущали двусмысленная позиция советников, затянувшиеся переговоры, а также перспектива личной встречи с женихом, чья отталкивающая внешность стала притчей во языцех. Со всех сторон накапливались свидетельства народного недовольства будущим союзом с Францией, и недовольство это кое-где начало принимать открытые формы. И даже если выбор ее с точки зрения политической хорош, то что этот брак будет означать для нее лично? Принесет ли он радость, исполнение желаний или унизит, лишит того положения, которого она добивалась – и добилась – в течение двадцати лет?

Наедине со своими приближенными Елизавета не уставала повторять, что готова выйти за Алансона. Она то впадала в угрюмое молчание, то приходила в необыкновенное возбуждение, то язвила, то заливалась смехом, «горя нетерпением» свидеться с единственным из претендентов на свою руку, кто согласился приехать в Англию, чтобы увидеться с королевой до подписания брачного контракта. «Пусть не думают, что все кончится ничем, – говорила она, имея в виду возражающих против ее брака советников, – на сей раз я должна выйти замуж».

Но чем ближе приближалась роковая дата, тем более рискованным казался этот шаг. В спальне Елизаветы таинственно появлялись анонимные памфлеты, содержащие предупреждения об опасностях сближения с французами, а вместе с ними и теологические писания, авторы которых предсказывали, что, если Елизавета не откажется от своих притязаний на церковное владычество, Бог «незамедлительно накажет ее». Послания оставлялись там, где они наверняка должны были попасться на глаза адресату. Одно из них Елизавета как-то обнаружила прямо у двери, когда шла на обычную утреннюю прогулку по саду. Содержание настолько ее покоробило, что она немедленно отправилась к Лестеру, у которого провела целые сутки, и даже отменила по крайней мере одну из назначенных на следующий день встреч.

Помимо анонимных посланий, королева сталкивалась еще и с недовольным ропотом священников, ежедневно служивших обедню при дворе. Изо дня в день они с возмущением толковали своей пастве о проклятии, которое наверняка падет на голову той, что выйдет за чужеземца и католика; к вящему удивлению многих, объект этого красноречия – королева никак не реагировала на подобные выпады. То есть не реагировала до тех пор, пока один клирик не отважился безрассудно напомнить ей о судьбе покойной Марии. Какой неисчислимый ущерб государству, громогласно восклицал он, «нанесла Мария, взяв в мужья испанца-католика! Какие несчастья навлек этот брак на Англию, когда сотни сгорели на кострах, а тысячи были изгнаны из страны за веру!» Клирик распалялся все больше и больше, обрушивая на ее величество и всех собравшихся угрозы едва ли не геенны огненной, которые наверняка должны были возбудить в Елизавете застарелую ненависть к сестре. Королеву больно задело, что кто-то осмелился затронуть ее больное место, а еще сильнее – то, что юного Алансона, человека хоть и тщеславного, но милого и обходительного, сравнили с бессердечным тираном Филиппом.

Пылая от сдерживаемого гнева, Елизавета не дождалась конца службы и покинула церковь, едва неистовый проповедник закончил свою гневную отповедь предыдущему царствованию. Он продолжал еще что-то говорить, когда Елизавета, а вслед за ней и остальные потянулись к выходу. На свидетелей эта сцена произвела сильное впечатление: такое произошло впервые.

Но одно дело – открытый ропот, другое – попытка покушения. Однажды, когда Елизавета с Симье поехали прогуляться по Темзе на королевском судне, раздался выстрел, стреляли картечью. Кто-то из команды закричал от боли и, истекая кровью, свалился на палубу – его ранило в обе руки. Матрос находился всего в нескольких футах от Елизаветы, и никто не усомнился, что целились – с проходящего судна – в нее либо во француза.

В поднявшемся переполохе королева сорвала с шеи шарф и перевязала матроса, всячески успокаивая его и заверяя, что все будет хорошо, о нем позаботятся. Новых выстрелов не последовало, и корабль быстро отправился на стоянку.

Никому и в голову не приходило, что выстрел мог оказаться случайным (хотя на самом деле, как выяснилось, именно так и было). Нечто подобное, между прочим, омрачило пышные празднества в Кенилворте четыре года назад. Елизавета охотилась, когда буквально в нескольких дюймах от нее пролетела стрела, и охотники схватили человека с луком в руках – предполагаемого убийцу. Тогда об этом эпизоде много толковали: одни клеймили его как изменника, другие говорили, что это безобидный охотник, просто промахнулся, стреляя в оленя. Но тогда-то еще можно было гадать и сомневаться, а сейчас, когда королева готовилась затеять самую головокружительную за все годы своего царствования игру, когда со всех сторон на нее сыпались угрозы, проклятия, предупреждения о готовящихся свалиться на нее бедах, нельзя было не предполагать худшего.

В эти нелегкие месяцы первой половины 1579 года Елизавета не отвернулась от своих подданных, но начала предпринимать кое-какие меры предосторожности. Было намечено особое королевское шествие через весь город – первое после торжественной церемонии восхождения на трон. За безопасность всего предприятия, как и за официальные, а равно и неофициальные приветствия, отвечал сам лорд-мэр Лондона. Все было готово, когда накануне триумфального выезда королевы ему доставили от нее письмо. Не следует, писала она, допускать большого скопления народа, пусть граждане приветствуют ее величество малыми группами.

Через полчаса явился очередной посыльный. Пусть его светлость проследит, чтобы никто из приветствующих не был вооружен. Затем – третий. Елизавета решила не проезжать по Лондонскому мосту – собирается двигаться, как обычно, по воде.

В конце концов получилось так, что основной удар нанес ей не безымянный убийца, но один из самых приближенных королеве людей – Лестер.

Долгие годы граф вел самый беспорядочный образ жизни, о чем не говорил только ленивый. Он был последним в роду, и, как считали многие, ссылаясь на его дурную наследственность, хорошо, что последним, – и хотел сына. Не выродка, а законного наследника, рожденного в законном браке с женщиной, готовой перенести неудовольствие самой королевы. У него было много любовных связей (десятки, говорили недоброжелатели), а Дуглас Шеффилд, самая верная любовница, родила ему двоих детей, но в жены граф хотел бы взять красавицу Летицию Ноллис – троюродную сестру Елизаветы. Они и поженились тайно в 1576 году, через некоторое время после смерти мужа Летиции, но два года спустя, когда она была уже беременна от Лестера, ее отец Франсис Ноллис настоял на более официальной (хотя и тоже тайной) церемонии. Это был большой риск, ибо королеве наверняка со временем все должно было стать известно, но Ноллис не верил, что Лестер, этот известный распутник, все сделал по правилам, и хотел собственными глазами убедиться в том, что дочь обвенчана как положено.

О женитьбе прознал Симье и сообщил о ней Елизавете буквально за несколько недель до прибытия Алансона. Королева и так вся извелась от тревог и ожиданий, и измена Лестера произвела на нее тем более тяжелое впечатление. Она пришла в ярость. До чего же это похоже на Лестера – действовать за ее спиной! Малодушный предатель! Что же до Летиции, то иного определения, кроме «кровожадная волчица», для нее у Елизаветы не нашлось. Что же, пусть Лестер подумает теперь о своем будущем; королева велела схватить его и заключить в уединенный замок в Гринвиче, за которым должен был последовать мрачный Тауэр.

Как бы ни была рассержена и уязвлена Елизавета, как бы ни жаждала отомстить, не могла она не улавливать некоей причудливой параллельности в линиях жизни – ее собственной и Лестера. Люди говорили, что родились они в один и тот же час, так что одинаковый знак был дан им уже с рождения. А теперь, достигнув зрелого возраста, оба вознамерились вступить в брак. Граф был годом старше королевы, вот и женился на год раньше; теперь ее очередь. К тому же в его женитьбе была какая-то печальная уместность, ибо, как бы ни оплакивала Елизавета утрату Лестера как возможного мужа, его союз с Летицией Ноллис окончательно развязывал ей руки. И как бы тонки ни были романтические узы, связывающие ее с этим человеком, теперь они оказались порванными окончательно. Можно с легким сердцем выходить за Алансона.

Тот прибыл в Лондон 17 августа. Торжественной встречи не устроили, ибо хотя сам визит Алансона был секретом Полишинеля, официального характера он не носил и упоминать о нем никому не позволялось. Пелена секретности, свидания тайком придавали сильный эротический оттенок состоявшемуся наконец личному знакомству Елизаветы с ее воздыхателем-мальчиком. О первой встрече никаких свидетельств не сохранилось, так что остается лишь гадать, играл ли тогда герцог роль страстного, настойчивого влюбленного или отдал инициативу Елизавете, которая постепенно сбрасывала с себя маску настороженной официальности, жесткой скованности, оборачиваясь к собеседнику лицом теплым и человеческим. Скорее всего они собирались найти друг в друге лишь терпимых партнеров; на самом же деле разом возникла взаимная симпатия, а кончилось все так и просто увлеченностью.

«Королева в восторге от Алансона, а он от нее», – грустно отмечал испанский посол Мендоса. Ей приятно его обращение, нравятся его манеры, да и внешность, кажется, отнюдь не отталкивает. Короче говоря, «он сделался для нее единственными мужчиной». Если Симье стал ее Обезьянкой, то Алансон – Лягушонком. Он даже подарил ей брошь с намеком на это прозвище – на золотом цветке золотой лягушонок с головой герцога.

Тех людей при дворе, что обычно дергают за ниточки и потому всегда знают, что вокруг происходит, тайные встречи парочки приводили в совершенное отчаяние. Даже членов Совета ни во что не посвящали. Им просто приходилось делать вид, будто ничего не происходит, хотя своего отношения к брачным планам королевы, весьма их тревожившим, никто из них не скрывал. Тот факт, что Елизавета лично вела дела с Алансоном и Симье, уже сам по себе свидетельствовал о беспрецедентно серьезном характере переговоров. «Многие из тех, кто при одной мысли о возможности такого брака только улыбался, теперь вынуждены признать, что, судя по всему, к нему именно дело и идет», – писал Мендоса.

Елизавета же буквально наслаждалась происходящим, всеми его деталями – отчасти потому, что ей было просто интересно, отчасти потому, что хотелось позлить советников. Она использовала Алансона в качестве наживки – например, устраивая бал для придворных, прятала герцога, но так, что всем было видно, за шторами. И танцевала словно бы специально для него – с большей легкостью и подъемом, чем обычно, – и, ловя его взгляд, подавала тайные сигналы, тем самым опять-таки привлекая всеобщее внимание к герцогу.

Само сватовство, атмосфера тайны, ну и любовные знаки внимания со стороны вполне симпатичного, как выяснилось, юного герцога все стремительнее влекли Елизавету к естественному финалу. Она видела в Алансоне «Защитника свободы бельгийцев против испанской тирании» – титул, дарованный ему нидерландцами. Он был невысок ростом, но крепок духом; разве не заявил он – в ответ на слова о том, что французы никогда не признают его своим королем, если он женится на Елизавете, – что всякий, кто воспротивится этому браку, – его враг?

Надо выходить замуж, повторяла она себе. А коли надо, то пусть ее избранником будет этот мужчина. Места для кривых ухмылок и иронических замечаний в собственный адрес («Как раз в моем возрасте только и толковать о браке», – бросила она всего несколько месяцев назад) не осталось. Пора было окончательно приводить в порядок брачный договор.

Прибыл Алансон почти тайно, но прощалась с ним Елизавета на виду у своего окружения и, как рассказывают, очень нежно. Она подарила ему красивую драгоценность, а герцог в ответ надел ей на тонкий палец бриллиантовое кольцо стоимостью не меньше чем в десять тысяч крон. Отголоски недавнего ухаживания слышны были еще долго. Неделями после отъезда герцога Елизавета говорила о его великих достоинствах, замечательных качествах и даже упоминала о праведности Екатерины Медичи, о которой раньше иначе как с крайним отвращением не отзывалась, – и в личном, и в политическом плане.

Брошка с лягушонком сверкала у нее на шее, бриллиантовое кольцо – на пальце. Ну а сама Елизавета, тщательно подбирая слова, сказала так: «Я не против того, чтобы иметь его своим мужем».