Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 36 страниц)

Глава 11

Что за жизнь творит поэт?

Со стола берет ответ,

Коему хозяйка – Смерть.

Три недели, больная и покинутая всеми, промаялась Елизавета во дворце, ожидая свидания с Марией. Но та так и не появилась, да и вообще никого подле не было, за исключением камергера Джона Гейджа и его помощника Генри Джернингема; впрочем, и эти двое не столько ухаживали за ней, сколько смотрели, как бы она не ускользнула.

Елизавету сознательно поместили в дальних покоях дворца, так что и она, и те немногие слуги, которым было позволено с ней остаться, могли выйти, лишь миновав несколько постов стражи. Вслух этого никто не говорил, но всем было ясно, что свобода ее передвижений ограничена и что Мария либо забыла, либо просто пропустила мимо ушей просьбу сестры разместить ее подальше от реки, откуда дул влажный ветер. Сбывались худшие предчувствия Елизаветы.

Отрезанная от повседневной жизни двора, она ничего не могла выяснить относительно намерений королевы, но представить их себе было нетрудно. Ясно, что Марию сейчас многое побуждает к действию – и вновь обретенное ощущение власти, и греющая сердце надежда на брак с Филиппом, и беспокойные, настойчивые советники, которые порой тянули королеву в разные стороны. Вот если бы предоставить ее самой себе, Мария могла бы, по трудном размышлении, смилостивиться над сестрой. Окруженная же шумной толпой советчиков, многие из которых решительно настаивали на казни Елизаветы, она была способна уступить этому требованию, удовлетворив таким образом и их стремления, и собственную жажду мести.

Вообще-то на милость королевы Елизавете особо рассчитывать не приходилось. Она была в связи с заговорщиками; они писали ей письма и получали устные ответы; двое из них, Джеймс Крофт и Николас Трокмортон, открыто приезжали к ней в Эшридж. Для смертного приговора и этого было бы достаточно, кроме того, заговор был задуман, спланирован и осуществлен именем Елизаветы, целью его было ее воцарение на английском троне.

Решительный, настойчивый лорд-канцлер Гардинер уже с самого начала февраля требовал, чтобы принцессу судили за измену. Его всячески поддерживал Симон Ренар, чье мнение так ценила королева и чей холодный ум дипломата был чужд сострадания. Оставить Елизавету в живых, бесстрастно рассчитал он, это значит открыть путь новым бунтам, что подвергнет дополнительной опасности близящуюся миссию принца Филиппа. Иного разумного решения нет. Жизнь Елизаветы следует без колебаний принести в жертву испанским интересам в Англии.

Но раздавались и другие голоса. Один из них принадлежал Пэджету, некогда временному члену Совета при Генрихе VIII, а затем при Эдуарде. Он был против поспешного устранения наследницы престола, аргументируя свою позицию тем, что с учетом популярности Елизаветы в народе ее казнь скорее спровоцирует, нежели предотвратит бунты. Другой – добродушному толстяку, лорду Уильяму Ховарду, заслужившему вечную признательность (вместе с баронством) со стороны Марии своим героическим поведением во время восстания. Возражения этого храброго солдата, опытного дипломата, а сейчас еще и адмирала нельзя было просто отбросить – особенно в то время, когда каждое судно королевского флота может понадобиться для охраны свадебного кортежа, готового вот-вот отплыть от берегов Испании.

Таким образом, пока Елизавета томилась во дворце, другие его обитатели живо обсуждали ее участь. Ну а лорд-канцлер меж тем прилагал все усилия, что вырвать у многочисленных узников порочащие ее признания, а его люди рылись у них в домах в поисках какого-нибудь письменного свидетельства вины Елизаветы. Гардинер был выдающимся законником; по иронии судьбы именно он возглавлял группу адвокатов Генриха VIII на папском суде, в дни, когда король стремился аннулировать свой брак с Екатериной Арагонской ради женитьбы на Анне Болейн. Но три недели энергичных поисков, допросов и пыток все же не выявили соучастия Елизаветы в заговоре, и даже способностей Гардинера не хватило на то, чтобы обнаружить свидетельства там, где их нет. Единственную серьезную улику – письмо в сумке с французской дипломатической почтой – Гардинер использовать не решался по причинам чисто личным: там было и другое сообщение – в нем говорилось о его свидании с Эдуардом Кортни, каковое компрометировало самого лорд-канцлера.

Говоря по существу, Елизавету было практически не в чем обвинить. Да, она была знакома с некоторыми из заговорщиков, но все они отрицали ее участие в заговоре. На послания главарей (а как, собственно, можно было предотвратить их получение?) Елизавета давала вежливые, но совершенно неопределенные ответы. Даже под пыткой сам Уайатт, который мог сохранить себе жизнь, признавшись в том, что хотели из него вытянуть королевские следователи, отказался в конце концов назвать имя Елизаветы (противоположные показания, данные впоследствии в слушаниях в Звездной палате, не нашли подтверждения реальными доказательствами). «Уверяю вас, – обращался Уайатт с плахи к людям, пришедшим на его казнь, – ни они (Елизавета и Кортни), ни те, кто сейчас здесь (в Тауэре) находится, никоим образом не участвовали в моем предприятии». Попытка одного из советников Марии заглушить эти слова вызвала возмущение толпы. Люди услышали от изменника то, что и хотели услышать: сестра королевы, всеобщая любимица Елизавета, ничем не запятнала своей чести.

Много лет спустя Елизавета сама написала нечто вроде эпилога к этой зловещей истории. Она призналась, что «до нее доносились слухи о заговорах против сестры», что «не одна возможность у нее была проникнуть» в козни заговорщиков, чьи «деяния» до конца так и не были раскрыты. Ясно, что королевские следователи раскопали далеко не все подробности бунта во главе с Уайаттом, Елизавета знала больше и несла это знание как бремя, полностью осознавая его тяжесть. «Над моей жизнью, – с полной откровенностью пишет она, – нависла угроза, сестра по-настоящему на меня гневалась».

Действительно, к середине марта положение стало критическим. Мария должна была отправиться на Пасху в Виндзор, а оттуда в Оксфорд, где во второй раз предстояло собраться ее парламенту. Недели дебатов так и не привели к согласию внутри Совета; напротив, создавались и почти сразу распадались новые фракции и группы, так что даже такой тонкий мастер политического маневра, как Ренар, не мог уяснить себе истинных мотивов и целей придворных интриг. Если королева покидает столицу, то и речи не может идти о том, чтобы негласное заключение Елизаветы продолжалось в одном из королевских дворцов, – слишком велика опасность новых волнений. В отсутствие Марии Лондон остается практически беззащитным, ибо королевская армия состоит в основном из отрядов в пятьдесят – сто солдат, каждый под командой одного из членов Совета, а все они сопровождают королеву. Мария заверила, что «будет предпринято все необходимое для обеспечения безопасности Тауэра»; прекрасно, но с сестрой-то что делать, ее где держать?

Ренар подозревал, что в отношении Елизаветы и Кортни Гардинер ведет двойную игру или по крайней мере не может занять какой-то определенной позиции. Что касается Кортни, то в «его соучастии и виновности» сомнений нет: он активно злоумышлял против королевы, он вошел в сговор с королем Франции, он посылал изменнические сообщения, используя шифр – «знаки на деке гитары». И вот такому-то человеку Гардинер назначает в стражи Саутвелла и Бурна – широко известных последователей самого графа, в результате чего тот получает в Тауэре особые привилегии и даже большое и относительно комфортабельное помещение – между прочим, без согласия на то Совета. И от споров относительно того, какого наказания заслужила Елизавета, Гардинер уклоняется, что заставляет подозревать лорд-канцлера в тайном сочувствии принцессе. Похоже, ему вовсе не хочется, чтобы ее предали казни.

Да, но что же могло останавливать Гардинера, разумеется, помимо стремления избежать волнений среди горожан? Впрочем, это был серьезный резон. Упрямые лондонцы только и искали возможности как-нибудь выразить свои чувства любимой принцессе. Любой неглупый горлопан может вывести на улицы сотни, если не тысячи людей. Как-то ранним утром, когда Совет собрался на очередное из своих бесчисленных говорений, а Ренар только хмурился, думая о том, насколько же непредсказуемы англичане, в городе поднялся шум. В мгновение ока распространился слух, будто в одном большом доме мужчине и женщине явился ангел.

Ангела было не видно, говорил он сквозь стену, но сомнений в том, кто это, не возникало – до слушателей доносился поистине «высокий», божественный и в протестантском духе глагол. «Боже, храни королеву Марию!» – воскликнули мужчина и женщина. За стеной – молчание. «Боже, храни миледи Елизавету!» – произнесли они. «Быть по сему!» – донесся торжественный ответ. – «Что такое месса?» – «Идолопоклонство», – возвестил ангел, вызвав крики ликования успевшей собраться у дома толпы.

К полудню эта история распространилась едва ли не по всему городу, и адмиралу Хауарду вместе с Пэджетом и капитаном королевской гвардии пришлось вывести на улицы конные отряды, дабы предотвратить настоящее шествие. Мужчину и женщину, якобы общавшихся с ангелом, схватили, и тут же голос умолк. Ясно было, что народ подстрекают в пользу Елизаветы и Кортни, «восстанавливают против королевы, возмущают покой в королевстве, зовут на улицу еретиков». Елизавете все было известно, и оставалось только надеяться, хотя эта надежда с каждым часом становилась все более призрачной, что на крайние меры королева не пойдет.

Подошло время отъезда Марии. Елизавету как минимум следовало препроводить в надежное место. Кто возьмется за это? Члены Совета все как один уклонялись от выполнения этой миссии. Слишком уж сильно притягивала принцесса изменников. Препроводить можно куда угодно, но где гарантия, что вернешься в целости и сохранности? После бурной дискуссии было принято единодушное решение: Елизавету следует поместить в Тауэр.

Официального обвинения в измене ей не предъявили, да и вообще никаких обвинений не было, однако же, услышав, что ее ожидает, Елизавета, должно быть, пришла в ужас: Тауэр – это смерть.

Весть принес сам Гардинер. Его сопровождали девятнадцать членов Совета. Он начал с перечисления косвенных доказательств ее участия в заговоре, Елизавета же с замечательным – особенно если учесть три недели болезни и постоянного нервного напряжения – достоинством отклоняла все обвинения. В конце концов «после продолжительного разговора» Гардинер объявил ей высочайшее повеление: Елизавета будет препровождена в Тауэр.

Это потрясло ее до глубины души, сердце отчаянно забилось, сдавило грудь, и тем не менее Елизавета внятно выразила свой протест. Я ни в чем не виновна, говорила она, и я уверена, что и ее величество в этом не сомневается, и не может быть, чтобы она, с ее положением, ее представлениями о чести, платила мне за верность такой черной неблагодарностью.

Ответ был суров: изменить ничего невозможно, королева непреклонна, место Елизаветы в Тауэре. Лорд-канцлер и советники удалились, «надвинув шляпы на глаза».

Отлаженный механизм развенчания был приведен в действие незамедлительно. Слуг Елизаветы перевели в одну комнату, у дверей поставили стражу. Шестерым из них, впрочем, позволили и далее выполнять свои обязанности – вместе с еще шестерыми, по выбору самой королевы, – остальным же было запрещено даже приближаться к своей госпоже, а вскоре их и вовсе уволили.

Собрали всю дворцовую стражу, часовых расставили и в апартаментах принцессы, и в помещениях для слуг, и снаружи. В ту бессонную ночь, когда Елизавета ожидала перевода в тюрьму, в главной зале Вестминстерского дворца вовсю пылал камин – огонь его согревал многочисленных солдат; снаружи, образовав каре, застыли сотни стражников в белых плащах – высокорослые, плотные северяне; они не сводили глаз с дворца в ожидании утра, когда пленницу переведут в Тауэр.

Сопровождать Елизавету в это зловещее место предстояло двоим членам Совета – Винчестеру и Сассексу. В долгие ночные часы ей было о чем подумать. В голове теснились вопросы: что это, решение самой Марии, или ее сестра просто уступила сладкоречивому, но коварному посланнику Карла V, или, что всего вероятнее, послушалась всесильного лорд-канцлера? Надо увидеться с Марией, надо посмотреть ей в глаза, ведь, что бы там ни творилось ее именем, сестра – человек с мягким сердцем.

Когда советники объявили, что судно готово и прилив позволяет отчаливать, Елизавета привела их в растерянность просьбой о срочном свидании с королевой. Должно быть, говорила она, ей ничего не известно об этом гнусном произволе, должно быть, это злобные козни Гардинера. Просьба была отклонена. Что ж, настаивала Елизавета, коли нельзя с королевой увидеться, то хоть написать-то ей можно? Винчестер отказал и в этом, но Сассекс, приходившийся Елизавете дядей по материнской линии, оказался более сговорчивым. Принесли перо и бумагу, и сиятельная рука принялась неспешно выводить строки послания.

Историки неизменно подчеркивают хитроумие Елизаветы – она писала нарочито медленно, так что, когда закончила, наступило время отлива, и матросы не решались повести судно по мелководью – надо ждать очередного прилива. Впрочем, оттягивая насколько возможно отправление в Тауэр, Елизавета преследовала в лучшем случае второстепенную цель; в конце концов, что значат несколько часов в сравнении с нависшей над ней угрозой?

Преувеличивать этот маленький успех – значит упустить стратегическую цель послания, которая заключалась в том, чтобы уговорить Марию встретиться, умолить оставить ей жизнь. Под пристальным взглядом советников Елизавета выводила первые слова – наступил момент, когда проверялась истинная цена всего, чему ее учили.

«Если верно, как в старину говорили, – начиналось послание, – что простое слово короля выше клятвы обыкновенного человека, то я умоляю Ваше Величество вспомнить об этой мудрости и применить ее ко мне, вспомнить Ваше последнее обещание и мое последнее требование – не осуждать, не выслушав оправданий». Елизавета напоминает тут Марии об их последнем свидании, когда перед отъездом в Эшридж она вырвала у нее обещание не верить ни единому слову, против нее сказанному, до личной встречи. Этот призыв к совести и чувству справедливости королевы был сильным ходом. «И вот, – продолжает Елизавета, – без единого доказательства вины Совет, действуя Вашим именем, отправляет меня в Тауэр – место для гнусных изменников, но не для верных слуг короны; я-то знаю, что не заслужила подобной участи, но в глазах всего королевства окажусь виновной».

Да, именно полная невиновность, на которой Елизавета настаивает со всей страстью, делает все, что с ней творят, особенно несправедливым.

«Никогда и ничего я не злоумышляла против Вас лично и никогда не поддерживала и даже не обсуждала шаги, которые могли бы представлять опасность для государства, – уверяет она королеву. – И пусть Бог покарает меня самой позорной смертью, если я говорю неправду». Но Бог милосерден и справедлив, он знает, что все сказанное истинно, и Мария тоже может в этом убедиться, предоставив ей, Елизавете, возможность отринуть выдвинутые против нее обвинения при личной встрече – «если возможно, до того, как меня отправят в Тауэр».

«Если возможно» – в словах этих за смирением угадывается настойчивость, и вообще где-то на середине письма Елизавета забеспокоилась, что сестру может покоробить ее прямой, суховато-логический язык. «Совесть не позволит Вашему Величеству осудить меня за прямоту высказываний, они принадлежат человеку, не чувствующему за собой никакой вины». Королева, продолжает Елизавета, слишком добра, чтобы превратить такого человека в «парию» – но, с другой стороны, как она может вынести верное суждение, выслушав лишь одну сторону? Тут автору послания пришло в голову одно сравнение из недавней истории – Марии оно должно было показаться убийственным.

«В свое время мне много рассказывали о том, как людей отправляли в опалу за одно лишь желание предстать пред очи их повелителя; а когда-то я слышала, что милорд Сомерсет (Эдуард Сеймур) говорил, что если бы повстречался с братом, с тем бы ничего не произошло. Но все так убеждали, что не будет ему покоя в жизни, коли останется в живых адмирал, что он дал согласие на его казнь». Сходство было слишком очевидным: тогда брат против брата, теперь сестра против сестры, а вокруг по-прежнему наушники-советники, они преувеличивают опасность, придумывают вину, безжалостно эксплуатируя чистую душу и сострадательность повелительницы.

И вот – Томас Сеймур пошел на плаху, а теперь та же участь ожидает ее, Елизавету.

Теперь сказано почти все. Опустошенная, возможно, воспоминаниями о трагической судьбе Томаса Сеймура, Елизавета под самый конец послания прибегает к оборотам, которые усвоила еще в раннем детстве, – так говорят, когда хотят смягчить родительский гнев: «И потому, вновь склоняя перед Вашим Величеством свою смиренную голову, ибо колени преклонить возможности лишена, покорно прошу о свидании, и настойчивость моя объясняется исключительно сознанием собственной чистоты, невиновности и верности Вашему Величеству».

И словно по наитию – да и понимая, что надеяться на благоприятный отклик особенно не приходится, – Елизавета добавила в виде постскриптума два коротких возражения на наиболее серьезные из «доказательств» ее вины. Возможно, говорит она, Уайатт действительно писал ей, но в таком случае послание это не дошло до адресата; что же касается письма, обнаруженного во французской дипломатической почте (огласке его Гардинер не предал, сославшись на то, что оно где-то затерялось), то она не имеет ни малейшего представления, как оно там оказалось, ибо никогда в переписке с французским посланником не состояла.

Письмо заняло полторы страницы. Чистую половину второй Елизавета на всякий случай зачертила – нельзя давать ни малейшей возможности для манипуляций, оправдание не должно превратиться в признание вины. Затем она передала письмо советникам, и те понесли его королеве. Они долго не возвращались, и это укрепило Елизавету в надежде, что Тауэр как минимум откладывается.

На самом же деле письмо привело Марию в ярость. Как могли эти мягкотелые посланники позволить Елизавете так одурачить себя? Разгневанная тем, что ее осмелились ослушаться, – а также и тем, несомненно, что снова придется отдавать то же самое неприятное распоряжение, – Мария принялась отчитывать Винчестера и Сассекса, как нашкодивших детей. Будь жив отец, бушевала она, они бы себе такого неповиновения не позволили. И она его не потерпит!

На протяжении всей этой тирады письмо, столь красноречивое, столь тщательно составленное, лежало непрочитанным; да, впрочем, в любом случае призывы Елизаветы бессильны были смягчить королевское сердце. Напротив, к несчастью для отправительницы, избранная ею тактика только укрепила глубинное недоверие сестры, неколебимое недоверие прямой, простодушной и честной женщины по отношению к женщине более умной и менее щепетильной. Мария успела узнать, что такое притворство (не говоря уже о приливах и отливах) во время царствования своего отца, когда она замышляла уйти морем и избегнуть таким образом всех тягот положения второго лица в королевстве. В ту пору она и сама научилась хитростям, которые сейчас использует Елизавета, чтобы провести ее, так что реакция оказалась предсказуемой – высокомерный сарказм.

Все так знакомо – и мерзко. Никаких новых решений не будет. Советникам было приказано на следующее же утро вернуться во дворец и выполнить свой долг (воспользоваться полночным приливом не отважились – в темноте, когда берега Темзы пусты, врагам королевы будет совсем нетрудно выкрасть узницу).

Следующий день, это было Вербное воскресенье, выдался хмурым и безрадостным. По всей столице служили праздничную мессу, и горожанам было велено «оставаться с веточками вербы в церквах» – надо отвлечь общее внимание от прохода королевского судна. Но вербы стояли поникшие под дождем, и праздник у королевы, шедшей в одной из процессий, оказался испорченным.

На сей раз Елизавета подчинилась Винчестеру и Сассексу без всяких возражений и в сопровождении немногочисленных слуг взошла на немедленно отчаливший корабль. Впереди неясно виднелись очертания Лондонского моста, посреди домов и торговых лавок тут и там возвышались столбы-виселицы с разлагающимися телами казненных изменников. Из-за дождя плыть было труднее обычного, стремительные потоки, сталкиваясь друг с другом, образовывали под мостом с его девятнадцатью мощными опорами, настоящие пороги. Подгоняемый течением, корабль нырял из стороны в сторону, матросы всерьез опасались, что хрупкое суденышко либо перевернется, либо его засосет в воронку, либо просто разлетится на щепы, оказавшись в узком проходе между «быками». «Корма, ударившись о что– то твердое, опустилась настолько низко и уровень воды упал так, что судно некоторое время не могло выйти из-под моста». Тем не менее выкарабкаться все же удалось, и матросы получили обычную премию, положенную за «проводку судна под мостом».

А Елизавете, пребывавшей в чувствах совершенно расстроенных, потрясенной отказом сестры даже выслушать ее мольбу, кораблекрушение могло показаться даже лучшим исходом – в сравнении с тюрьмой. Едва достигнув двадцатилетия, она повторяет тот же печальный путь, на который ее мать ступила в двадцать девять, изживает несчастную судьбу, которую бессердечные придворные пророчили ей с младенчества. То, что ей не удалось победить враждебность королевы и ее окружения, приводило Елизавету в отчаяние, лишало мужества войти в Тауэр достойно, как подобает особе королевской крови.

Судно подошло к ступеням, ведущим наверх, в крепость, остановившись там же, где семнадцать лет назад простилась навсегда со свободой Анна Болейн. Наверху собрались обслуга и стражники Тауэра, у иных, по воспоминаниям графа-протестанта Джона Фокса, выступили на глазах слезы, и они опустились на колени, моля небеса о спасении принцессы. По его же словам, Елизавета нарушила приличествующую событию торжественность, раздраженно жалуясь на промокшие ноги; мало того, она уселась под дождем на ступеньки и отказалась идти дальше, выкрикнув, что «лучше уж остаться здесь, чем где-то еще, где будет еще хуже, ибо, видит Бог, не знаю, куда меня ведут».

Но за этим вызывающим поведением скрывалось настоящее отчаяние. Оказавшись внутри и слыша, как за ней с грохотом закрываются массивные двери, Елизавета «ощутила немалый страх», словно скрежет металла возвещал скорый конец жизни.