Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

Глава 22

– На крыльях души Лети – поспеши!

Поступь любви легка!

– Нет, срок чистоты мне – до сорока!

Суссекс действительно бросился в погоню за противником, но успеха это не принесло. Граница была уже недалеко, и конные отряды бунтовщиков с помощью местной знати, контролировавшей эти презирающие закон края, 20 декабря пересекли ее, переодевшись под местных крестьян.

Сотни дворян, некогда начинавших восстание, просто растворились в округе, попрятавшись кто в лощинах, кто на чердаках или в сараях у крестьян в надежде, презирая смерть, вновь выступить за святое дело католицизма и Марии Стюарт. На Рождество пришла хорошая новость. Шотландцы схватили и отправили в Англию графа Нортумберленда. Подобно своему единоверцу Сесилу шотландский регент Меррей опасался присутствия католических вождей на своих южных границах, тем более что постоянно сохранялась угроза иноземного вторжения. «В этом деле есть еще многое, чего мы не знаем, – мрачно писал он Сесилу, – угроза обоим королевствам исходит со всех сторон». И действительно, враг был под боком.

Суссекс, в котором все еще не угас боевой дух, приступил к расправе над непокорным севером. В ходе самого бунта крови было пролито немного, но когда он был уже подавлен, с жизнью распростились сотни и сотни. Своему ближайшему помощнику сэру Джорджу Бауэсу Суссекс приказал примерно наказать работников и землепашцев, составлявших костяк повстанческой армии, и тот принялся за дело с холодной решимостью. Вместе со своими людьми он ездил по деревням, сгонял несчастное население в одно место, наугад выбирал жертвы из «самой рвани» и вздергивал их на поспешно сколоченных виселицах, причем, за исключением солдат, взятых в плен на поле боя, отличить своих от чужих было весьма непросто. Сесил велел к тому же без разбора хватать людей и морить их голодом до тех пор, пока они не признаются или не назовут имен зачинщиков бунта. Но это требовало времени, а королева, одобряя самые суровые меры, стремилась как можно скорее покончить со всем этим делом, чтобы распустить армию, содержание которой обходилось казне далеко не дешево.

К январю на севере не осталось ни одного города, ни одной деревни, в которых не было бы трупов. В Дарэме поднялся ропот, восемьдесят человек повесили, и, с точки зрения сэра Бауэса, эти жестокие меры дали свой эффект: местное население, докладывал он в Лондон, достаточно напугано, думаю, никогда ничего подобного здесь не повторится. Тех, кто избежал виселицы, приговаривали к разорительным штрафам в пользу казны – пошлина для этих скудных краев непереносимая, а ведь вдобавок к ней солдаты, повинуясь приказу, опустошали уже засеянные поля, уничтожали запасы пищи, конфисковывали зерно и скот, подчистую выметали склады. Иные из офицеров Суссекса были поражены тем, как немилосердно обращается королева с собственными подданными, пусть даже и грешными.

Но и самые жестокие кары не принесли стране мира. Оказавшиеся на шотландской границе беглые бунтовщики при поддержке нескольких тысяч местных, давно живущих грабежом и насилием, готовили мощный контрудар. Вскоре они хлынули в Англию, опустошая села с такой же жестокостью, как и солдаты королевской армии, угоняя скот, беря пленников и так варварски обращаясь с женщинами и детьми, что даже видавшие виды воины лишь головами покачивали. «Любое английское сердце обольется кровью, – писал один из них, – при взгляде на то, что происходит в стране».

Самое страшное заключалось в том, что этот конфликт, тлеющий в приграничных землях, длился бесконечно. Временами случались военные успехи. Так, в феврале Хансдон вынудил принять бой и рассеял многочисленный отряд бунтовщиков, пять сотен которых были убиты и взяты в плен. Но до решительной победы было далеко. Корни противостояния католиков и протестантов, англичан и шотландцев уходили слишком глубоко, чтобы вот так просто вырвать их. Приграничный люд, озлобленный и преследуемый, казалось, навечно был обречен участвовать в кровопролитных схватках, а постоянные смены политического курса по обе стороны границы только подливали масла в огонь.

Елизавету, однако же, успех ее кузена Хансдона привел в совершенный восторг. «Давно уже, дорогой мой Гарри, – говорилось в записке, приложенной к официальному поздравлению, – не испытывала я такого восхищения. И какое счастье, что именно Вас Бог избрал инструментом возвышения моей славы. Для благополучия страны хватило бы первого – победы, но, верьте, второе не меньше радует мое сердце».

Высказывание, надо признать, довольно эгоистичное, чего не могут скрыть ни теплый тон, ни искренность поздравлений. Хансдон – всего лишь «инструмент славы». На карту поставлена не только судьба Англии, но и величие и престиж самой королевы. Свойственная ей сызмала решительность и даже беспощадность теперь, когда Елизавете исполнилось уже тридцать шесть лет, обрела черты королевского величия. В глазах народа она была «нашей самой страшной повелительницей» и одновременно оставалась объектом любви и благоговения.

На одной из галерей королевского дворца был вывешен длинный, в тридцать ярдов, свиток с красочным изображением генеалогического древа Тюдоров – «от основания до королевы Елизаветы», долженствующий свидетельствовать, что история всего рода в ее хронологической последовательности неуклонно вела к ее воцарению. Запутанное, темное, часто исторически недостоверное прошлое на этом свитке было приведено в порядок. Сама судьба распорядилась так, что на престоле оказалась она, Елизавета. Это изображение словно противостояло тому хаосу и недовольству, что постоянно давали себя знать и во всей стране, и при дворе, хотя, с другой стороны, могло восприниматься и как насмешка либо предупреждение властительнице, которая до сих пор не дала Англии наследника да и преемника не назначила.

Чтобы еще теснее привязать к себе тех, кто ее страшился, Елизавета сознательно вела себя, как капризный тиран, – а может, просто давала волю природному темпераменту. Она то готова была обласкать всякого – то унизить, то улыбается – то ходит мрачнее тучи. Ее «ужасные выходки», когда практически ни с того ни с сего она разила людей речами, словно мечом, держали окружение в настоящем страхе.

Королеву могло привести в неистовство что угодно – проигрыш за карточным столом, несообразительность чиновника, не поспевающего за ее стремительной речью, самомалейший намек на неповиновение приказу. Взрывалась Елизавета мгновенно, и нередко в ее словах звучала нешуточная угроза. Решив, что какие-то записи в бумагах, которые она обнаружила у себя в личных покоях, наносят ущерб ее достоинству, она порвала их в клочья. Узнав, что этот невыносимый Дарили заколол Риччо, любимого секретаря жены, чуть ли не у нее на глазах, Елизавета заявила, что, будь она на месте королевы Марии, тут же прикончила бы его собственным кинжалом.

Если излюбленным ее ругательством было «К Богу душу в рай», то любимой угрозой, пусть и в метафорическом смысле, стала плаха. В 1569 году Елизавета отправила через испанского посла письмо королеве Шотландии, в котором рекомендовала ей «вести себя потише, иначе у нее будет полная возможность убедиться, что иные из самых близких ей людей стали на голову короче». Точно такие же угрозы адресовала она и своим советникам – в случае если откажутся повиноваться или будут вести себя неподобающим образом.

Но даже и гневаясь, и давая волю чувствам, Елизавета оставалась какой-то беззащитной: из-за природной физической слабости любая вспышка угрожала ее здоровью. Придворные, члены Совета, чиновники и страшились этих вспышек, и жалели королеву. В октябре 1569 года, узнав, что Норфолк, затеявший, как стало известно, против нее очередную интригу, отказался явиться во дворец и укрылся в своем поместье в Кеннингхолле, Елизавета, как пишет безымянный свидетель, «пришла в такую ярость, что упала в обморок, и все кинулись за уксусом и иными средствами». И это был далеко не единственный случай в таком же роде – истерики, частые обмороки да и вообще хрупкая конституция ёе величества составляли постоянный предмет беспокойства окружающих.

Единственное, что может быть хуже, чем незамужняя королева, – это незамужняя королева, слабая здоровьем. Елизавета страдала от болей в желудке, катара, головокружений, лихорадки – все это порою неделями удерживало ее в постели. Беспокоили ее и зубы, побаливала нога, иногда она ходила, прихрамывая. Да и по женской части, поговаривали окружающие, не все у нее ладно. Не зря же она так упорно отказывается вступать в брак, стало быть, наверняка детей иметь не может, что бы там ни говорили ее врачи. А что всего печальнее – Елизавета стала настолько тощей и изможденной, что всем, кто с ней постоянно сталкивался, оставалось лишь дивиться, как в такой хилой оболочке могут бушевать столь сильные чувства.

Она и никогда-то не отличалась цветущим видом: кожа на лице тонкая, как бумага, почти прозрачная, хотя красотой своей и напоминала слоновую кость. А с годами заострились скулы, резко выступили вперед ключицы, а тело сделалось – кожа да кости. Весной 1566 года ее осматривал один врач. Под многочисленными юбками ему открылась донельзя исхудавшая фигура; к тому же обнаружились признаки нового заболевания: камни в почках. Лечащие врачи, явно страшившиеся ответственности за жизнь королевы, объявили, что, с их точки зрения, ее величество настолько слаба, что вряд ли ей уготована долгая жизнь.

У всех еще, а у самой Елизаветы в первую очередь, на памяти был 1562 год, когда выжила она каким-то чудом. Когда среди детей, живших неподалеку от Вестминстера, распространилась оспа, королева из страха подхватить заразу немедленно оставила дворец да и вообще избегала появляться в местах, где эпидемия распространялась чаще всего. В прошлый раз она заболела в Хэмптон-Корте, и, хотя, «не желая, чтобы он пришел в полный упадок», время от времени туда наведывалась, ее тревожило какое-то суеверное чувство, так что с тех пор Елизавета старалась сократить свое пребывание там до минимума.

Сколь бы решительно, прибегая к самым сильным выражениям, Елизавета ни отстаивала свои прерогативы на парламентской сессии 1566 года, нездоровье ее было очевидно, и парламентарии не могли этого не заметить. Это была всего лишь третья сессия за годы ее царствования. Главным итогом первой, собиравшейся семь лет назад, стало утверждение королевской власти над церковью и отказ от католицизма, возрожденного в годы правления Марии Тюдор. Вторая (1563) была в принципе посвящена налоговой политике, но у обеих палат хватило решимости поднять и вопрос о престолонаследии, что привело королеву в сильное раздражение.

И вот теперь по-прежнему нерешенный вопрос этот заставил парламентариев приложить всевозможные усилия, чтобы побудить свою государыню к каким-то шагам. Только возможности эти были невелики, ибо в середине XVI века парламент занимал совершенно подчиненное по отношению к монарху положение и права его были чрезвычайно ограниченны. Сами сессии собирались и распускались исключительно по воле королевы; принятые законы вступали в силу лишь после ее одобрения. На самом деле власть была сосредоточена в королевском Совете, ибо парламент собирался, как мы видим, крайне нерегулярно, да и когда собирался, заседания его проходили под бдительным присмотром советников, занимавших в зале самые почетные места.

Доныне Елизавете удавалось держать парламент в узде путем использования предоставленных ей законом и традицией властных полномочий. Она накладывала вето на законопроекты, она следила за тем, чтобы выборный спикер палаты общин в любых спорных вопросах занимал сторону короны, она даровала свободу слова парламентариям только на том условии, что они неизменно будут оставаться верными долгу, а долг состоял в почитании и уважении королевского звания. При малейших попытках нарушить это условие Елизавета призывала спикера и примерно его отчитывала, почти прямо давая понять, что может и вовсе лишить парламентариев этой самой свободы слова да и иные, посуровее, меры принять в случае неповиновения и изменнических высказываний.

Тем не менее, хотя оппозиции в парламенте королеве опасаться не приходилось, в решении финансовых вопросов, особенно если речь шла о непредвиденных расходах, она вынуждена была считаться с позицией членов обеих палат, и вот осенью 1566 года парламентарии, преисполненные отчаянной решимости разобраться наконец с вопросом о престолонаследии, замыслили пустить в ход все имеющиеся в их распоряжении финансовые рычаги давления на королеву.

Не далее как несколько месяцев назад все были напуганы очередным тяжелым заболеванием Елизаветы. Лихорадка, замечает один современник, трепала ее так сильно, что в великий страх пришла вся Англия, ожидая неизбежного конца. Елизавета снова выкарабкалась – но надолго ли? Чтобы не ввергнуть страну в хаос, она на случай повторения подобного должна назвать имя либо будущего своего супруга, либо наследника трона. Таково было общее мнение парламентариев, готовых, дабы побудить королеву сказать-таки свое твердое слово, даже к тому, чтобы пойти на понижение налогов.

Ситуация тогда особенно обострилась, ибо к 1566 году все три основные претендентки на трон уже вступили в брак: Мария Стюарт вышла за Дарили, Екатерина Грей – за сына Эдуарда Сеймура, а Мария Грей, «эта коротышка, карлица и уродина», соединилась всего лишь год назад с начальником королевской гвардии Томасом Кейсом. Брак этот, по словам Сесила, несчастный, немыслимый и даже комический был, ко всему прочему, тайным.

Взбешенная Елизавета бросила свою кузину Марию в одну тюрьму, а здоровенного гвардейца в другую (Марии предстоит оставаться в заточении до тех пор, пока она не станет вдовой, а потом, уже на воле, впасть в нищету, хотя по закону, то есть согласно завещанию Генриха VIII, она по-прежнему будет считаться претенденткой на трон). Время не смягчило и далеко не родственных чувств, что испытывала Елизавета в отношении другой своей кузины. Екатерина, ее муж и двое маленьких детей пребывали в Тауэре, в темном и холодном помещении, обставленном несколькими колченогими стульями да кроватями с драными покрывалами, – вот и все, на что расщедрилась Елизавета. Когда Лондон настигла чума, семью (впрочем, о том, что они, хоть и в заточении, живут вместе, знали немногие) перевели в другое место, но и здесь условия жизни были далеко не на высоте. Екатерина потребовала, чтобы ей вернули обезьянок и щенков, а тюремщик жаловался, что они рвут в клочья одежду и гадят на пол.

Еще до официального открытия сессии парламентарии начали сеять смуту, распространяя по городу листовки, долженствующие возбудить народ против королевы и Сесила. В первый же день сессии достопочтенные члены парламента перессорились друг с другом, решая, какую же тактику лучше избрать. Дело дошло чуть ли не до драки. Елизавета велела своим советникам поговорить с ними, успокоить, заверить, что руководствуется она, как всегда, лучшими намерениями. Но утихомирить разъярившихся членов палаты общин было нелегко, более того, им и собратьев из палаты лордов удалось привлечь на свою сторону в решении животрепещущего вопроса о престолонаследии.

Узнав об этом, Елизавета пришла в ярость. Если от нее отвернулась палата лордов, то виноват в этом ее лидер, герцог Норфолк. Разговаривала с ним в эти дни королева сквозь зубы и в конце концов прямо назвала изменником. Пембрук пылко встал на его защиту. Нельзя, убеждал он Елизавету, так унижать его, ведь герцог, как, впрочем, и все остальные, озабочен лишь благом королевства, отсюда и все его советы, и если ее величество не склонна им следовать, все равно долг герцога высказать их.

В ответ Елизавета лишь отмахнулась – мол, так может говорить только неотесанный солдат. Она обратилась к Лестеру, который тоже оказался бессилен переломить настроение лордов.

«Выходит, все бросили меня, даже вы», – с упреком сказала она графу. Тот забормотал что-то в том роде, что готов умереть у ног ее величества. Все это пустые слова, вспылила Елизавета, в сравнении с делом, о котором идет речь, они вообще ничего не стоят, – она повернулась к Нортгемтону, который, на свое несчастье, оказался здесь же.

Ему Елизавета нанесла точно рассчитанный удар. К чему все эти речи о том, что королева никак не может вступить в брак, если его собственные семейные дела стали притчей во языцех? Он женат, но хочет жениться на другой, а это требует специального парламентского акта. Пусть собственными проблемами займется, а уж она, Елизавета, со своими как-нибудь сама справится.

Не дав посрамленным вельможам и рта раскрыть, Елизавета добавила, что обоих вместе со всеми другими ждет домашний арест, и с этой угрозой вышла из комнаты. Потом она, правда, немного успокоилась: в конце концов, по крайней мере эти трое – Пембрук, Лестер и Нортгемтон – близки ей, к тому же Елизавета хорошо понимала, что они оказались меж двух огней: и ее благоволение надо сохранить, и с палатой не испортить отношений. Тем не менее на некоторое время доступ им в личные апартаменты королевы был закрыт, а буря в парламенте продолжалась.

Елизавета призвала депутацию из обеих палат и обратилась к присутствующим с гневной речью, не оставляющей сомнений в том, как она относится к попыткам вмешаться в дела престолонаследия. Что она такого сделала, вопрошала королева, чтобы терпеть подобное покушение на ее права?

«Разве я не здесь родилась? – резко продолжала она. – Разве это не мое королевство? Разве я кого-нибудь обидела? Разве возвысила кого-то за счет другого? Разве не пекусь о народе? Разве заслужила подозрения в злом умысле?»

Не меньше других она думает о наследнике, но это сложный вопрос, решать его надо осторожно, ибо официальный акт может породить заговор. Елизавета разгорячилась, и речь ее сделалась несколько бессвязной и агрессивной. Как обычно, она начала похваляться своим мужеством и предусмотрительностью, и в ее голосе зазвучали ноты, приличествующие скорее «неотесанному солдату» Пембруку.

«Что до меня, то смерти я не боюсь. Смертны все, и пусть я всего лишь женщина, я готова взвалить на себя то же бремя, что нес мой отец. Я ваша королева волею Божьей! И силой меня не заставишь сделать ничто. Даже если меня в одном платье выбросят из страны, благодарение Господу, я наделена такими достоинствами, что где угодно проживу в христианском мире».

Это была чистая бравада, к тому же она уводила от сути дела. Поскольку ее величество не собирается вступать в брак, последовал ответ парламентариев, то пусть соблаговолит назвать своего преемника. Отказ же сделать это может свидетельствовать только о слабости ее – как повелительницы и как женщины.

Слабая женщина – это еще куда ни шло, но слабая повелительница! Этого допустить невозможно. Те, кого она презрительно называла «господами протестантами» из палаты общин, – «жеребчики, еще не знающие вкуса узды», – зашли слишком далеко. Да кто они такие? Всего лишь «неучи», школьники, вмешивающиеся не в свое дело. «Ничтожества», покушающиеся на свою повелительницу, которая, право же, никак не заслужила такого отношения. Что же до лордов, то их коллективная глупость всем хорошо известна. Короче, высокомерно бросила королева, престолонаследие – «слишком важное дело, чтобы доверять его всяким безмозглым».

В конце концов Елизавета взяла верх. С обычной твердостью и с обычной неопределенностью она заявила о своей готовности вступить в брак, и это решило дело. Впрочем, для этого ей пришлось все же согласиться на некоторое сокращение налогов – то было молчаливым признанием того факта, что просто запретить дебаты по поводу престолонаследия в палате общин она все же не в состоянии.

Парламентарии разъехались по домам; в который уже раз их переиграла эта стройная худощавая женщина – слабая женщина, чей властный голос, казалось, с рождения жил в этой тщедушной груди, а решимость явно питалась духовными силами. Удивительная, раздражающая, покоряющая женщина! От нее, от ее постоянных побед делалось не по себе, и не просто потому, что по-прежнему оставалось неясным будущее благополучие королевства. Елизавета была живым свидетельством того, что, по словам венецианского посла, управление государством – не женское дело.

Парадокс ситуации заключался в том, что именно в 1566 году Елизавета твердо вознамерилась выйти за австрийского эрцгерцога Чарльза и именно с этим намерением был напрямую связан созыв парламентской сессии. Через дипломатические каналы возобновилось сватовство, при дворе снова замелькали посланники с портретными изображениями жениха, вновь осторожно заговорили о конфессиональных пристрастиях и о готовности эрцгерцога приехать в Англию, чтобы королева могла взглянуть на него лично. В принципе никаких возражений эта кандидатура не вызывала; хоть молва издавна заклеймила Чарльза горбуном, Сэдлер, доверенный Елизаветы, находил его мужчиной достаточно привлекательным, что лицом, что фигурой, и вообще человеком, достойным положения принца-консорта. Его родословная удовлетворяла тщеславную натуру Елизаветы, он был вполне достоин занять должное место в череде имен, ведущих от «сотворения мира до королевы Елизаветы». Как– то в разговоре с французским послом она обмолвилась о том, что, хоть и любит Лестера, выйти за него не может – неровня. Мои честь и достоинство, сказала она, не позволяют взять в спутники и мужья такого человека. Да и прежней близости уже не было.

Собственно, конфликт, и довольно тяжелый, возник уже давно. В своей обычной неизящной и прямолинейной манере Елизавета вдруг затеяла флирт с совершенно незаметным придворным по имени Томас Хенидж. Лестер оскорбился, но это только раззадорило Елизавету, она стала оказывать молодому человеку еще больше знаков внимания. Лестер пользовался любым удобным случаем, чтобы всячески его унизить, Томас платил той же монетой. От королевы это не укрылось, и она явно взяла сторону противника графа. Лестер, никогда не отличавшийся самообладанием, удалился в свои апартаменты, примыкавшие к королевским покоям, и не показывался целых четыре дня.

Лишенный покровительства Елизаветы, Лестер сделался легкой добычей своих противников, которые быстро сплотились в борьбе против него. Суссекс теперь неизменно появлялся в его обществе в сопровождении гориллы-телохранителя, так что граф почел за благо подыскать себе такого же, даже помощнее. Дело легко могло дойти до кровопролития, но тут вмешалась королева, и вражда переместилась в область портновского искусства. В летний сезон 1565 года последователи Норфолка, в том числе Суссекс и Хенидж, щеголяли в желтом кружеве, люди Лестера – в голубом. При дворе, где замечали самомалейшую деталь одежды, столь явное противостояние было равно объявлению войны.

Но Лестера ожидал еще более сокрушительный удар. Пока он был фаворитом королевы, скандал, связанный со смертью его жены Эми Робсарт, как бы забыли. Но теперь положение переменилось, и сомнительное прошлое графа снова сделалось предметом пересудов. Выяснилось, что единоутробный брат Эми знает о смерти сестры больше, чем говорил раньше, или по крайней мере он утверждал это. Все-таки то было убийство, просто раньше, заботясь о репутации Лестера, он это скрывал. Теперь же его показания могли отправить графа на плаху. Норфолк, Хенидж и другие грозили вернуться к этому делу и предъявить ему официальное обвинение в убийстве.

Однако и у Лестера имелось в запасе оружие, которое можно было использовать против Елизаветы. Он принялся заигрывать с Летицией Ноллис, ослепительной молодой женщиной с пышной гривой каштановых волос, дочерью Франсиса и Екатерины Ноллисов, считавшейся первой придворной красавицей. Летиция и впрямь была неотразима – куда до нее троюродной сестре Елизавете, чей холодный ум явно затмевал физическую привлекательность. Кожа у Летиции была мягкая, молодая, без единой морщинки, волосы блестящие и густые, как у юной девушки. У Летиции было все, чем ныне уже не могла, как некогда, похвастаться Елизавета: молодость, пышные формы, стать. И она была возлюбленной Лестера.

Эта измена больно ранила королеву, да и с тем, что его нет, как прежде, постоянно рядом, трудно было смириться. Елизавета чувствовала себя униженной, гордость ее была уязвлена. Между нею и Лестером произошла стычка, открытая, на виду у всех. Последнее слово осталось за Елизаветой. «Если вам вздумалось здесь командовать, – заявила она графу, – смотрите, как бы не пожалеть. Мне не нужны ни соперницы, ни тем более повелители!» Да, Елизавета, как обычно, взяла верх, но горькое чувство осталось. Они поплакали и примирились – до некоторой степени. Тем не менее существование Хениджа и Летиции Ноллис продолжало давать о себе знать, и Сесил, а может быть, и не только он, решил, что страстный роман королевы завершился. Для него это было огромным облегчением. Наконец-то она может выйти замуж, вполне резонно заключил он. Во всяком случае, у Лестера брачных перспектив больше не осталось.

Сесил и раньше прикидывал возможности графа сделаться принцем-консортом, и вот что у него получалось. Лестеру нечего предложить, кроме себя самого, – ни богатства, ни репутации, ни власти. За спиной у него темная история. Большинство не только считают его убийцей собственной жены, но и убеждены в его любовной связи с королевой; выйти ей за него замуж – значит укрепить эти подозрения. Сделавшись принцем-консортом, он направит свою неуемную энергию на укрепление союзников и уничтожение врагов: обид Лестер не забывает. Он увяз в долгах, и рассчитываться с кредиторами придется королеве. А ко всему прочему, отмечает Сесил, граф человек недобрый и ревнивый.

На самом же деле у Лестера нервы были на пределе, он был измучен долгими, полными сомнений годами ожидания, когда же наконец Елизавета решится выйти за него. Как-то он поделился своими чувствами с французским послом Ла Форе. «Со слезами на глазах и в то же время смеясь, граф, – докладывал посол своему повелителю, – сказал мне, что не знает, на что надеяться и чего бояться. Он больше чем когда-либо сомневается в намерениях королевы относительно себя, к ней сватается столько особ королевской крови, что он не знает, что делать и что думать».

Действительно, положение у Лестера было тяжелое, а Елизавета своим постоянным кокетством и переменами в настроении только усугубляла его. Знаками внимания, подарками – а это были и поместья, и деньги, и должности, – торжественными клятвами выйти замуж (правда, в последнее время их что-то не было слышно) королева буквально сводила графа с ума. Ему приходилось выдерживать вспышки ее буйного темперамента, от которого, по собственному его признанию, больше всего страдают как раз те, кого она любит. Казалось, вот-вот – и цель будет достигнута, тщеславие, а на отсутствие такового граф пожаловаться не мог, будет удовлетворено, но нет, он в который раз оставался лишь любимой игрушкой, красивой марионеткой в руках своей повелительницы. Неудивительно, что, чувствуя это, Лестер жаждал мести.

И все же, какие бы столкновения ни случались на людях, внутренняя близость королевы и ее незадачливого фаворита могла показаться тесной, как никогда. Стоило им остаться наедине, как возникала какая-то на удивление теплая, домашняя атмосфера. Однажды Норфолк явился в личные покои королевы без приглашения и застал такую картину: Елизавета сидит прямо у порога, а рядом с ней, на коленях, Лестер и что-то ей говорит. Королева прислушивается, но вполуха, потому что внимание ее одновременно приковано к мальчику, что-то негромко напевающему и подыгрывающему себе на лютне.

Идиллия! Но о том, что происходило в вечерние часы в королевской спальне, ходили и разные малопристойные слухи. Лестер будто бы «покрывал Ее Величество поцелуями против ее воли» и вообще позволял себе всяческие фамильярности, унижающие достоинство царствующей особы. А то приходил к ней в спальню рано утром, когда Елизавета еще не встала, и вместо фрейлины подавал ей платье и даже нижнее белье. Как обычно, придворные сплетни попадали в дипломатическую почту, и, хотя нигде в отчетах прямо о любовной связи не говорилось, намеки были вполне прозрачны. Уважения к английской короне в мире это не добавляло.

Арундел и Норфолк, самые родовитые и высшие по рангу члены Тайного совета, решили поговорить с графом начистоту, отбросив в сторону и политические интересы, и личную вражду в надежде, что такой разговор прояснит наконец ситуацию. Инициативу взял на себя Норфолк. Он призвал Лестера честно объяснить мотивы своего непозволительно фамильярного обращения с ее величеством в присутствии всех, а также за закрытыми дверями ее покоев. «Ни знать английская, ни простой народ, – говорил он графу, – не допустят, чтобы подобное продолжалось». Норфолк перечислил целый ряд конкретных прегрешений со стороны Лестера, а затем, отбросив придворные церемонии, задал вопрос, как мужчина мужчине: скажите честно, королева выходит за вас или нет? Если да, то они с Арунделом готовы употребить все свое влияние, чтобы убедить знать и народ «освятить этот высокий союз и положить конец всяческим сплетням».

Скорее всего Лестер сказал Норфолку то же, что и французскому послу: не знаю, что и делать, что и думать. Неопределенность сделалась привычным его состоянием, Елизавета для него по-прежнему загадка – впрочем, как и для всех остальных.

Но на одно она все-таки решилась: брака с эрцгерцогом Чарльзом не будет. Во-первых, этот союз, во всяком случае в настоящее время, потерял политическую актуальность, ибо Англии уже не нужно было балансировать между габсбургской империей и Францией, а во-вторых, так и не удалось уладить один деликатный вопрос: эрцгерцог упорно отказывался приехать в Англию для личного знакомства с королевой. Поначалу он, правда, согласился, но, подумав, изменил решение. И наконец, было еще одно препятствие, сейчас, быть может, самое значительное в глазах англичан, – католическое вероисповедание будущего принца-консорта (тут свою роль сыграл и Лестер – все еще лелея надежду на английский трон, он всячески внедрял в сознание членов Совета, да и не только их, какими опасными последствиями чреват брак с католиком).

Переговоры, длившиеся с перерывами несколько лет, прекратились, и Лестер вздохнул посвободнее. К тому же его перестали преследовать политические противники, да и Суссекс со своим телохранителем оставил в покое. Не исключено, что на решение Елизаветы как раз и повлияло опасное положение, в котором оказался или мог оказаться Лестер. Перед ней возник непростой выбор. Замуж она за графа не собирается, но и зла ему ни в коем случае не желает, а ведь стоит ей вступить в брак с кем-нибудь другим, как Лестеру конец, ибо он сразу теряет положение фаворита.