Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц)

Глава 7

В веселой Англии дева жила —

Кружись, колесо, кружисьI

Тончайшую пряжу та дева пряла,

Вплетая в нее свою жизнь.

И пела дева, тоску тая, —

Кружись, колесо, кружись! —

«Неужто безмужней погибну я,

В ткань не соткав свою жизнь?»

Екатерина на мгновение застыла, а после дала волю обуревавшим ее чувствам. Она излила свой гнев на Сеймура, на Елизавету, а отыскав Кэт Эшли, и на нее тоже. Переполох, в центре которого оказалась рыжеволосая девочка, поднялся во всем доме. Вскоре Елизавета со всеми своими слугами уехала в Честнат к сэру Энтони Денни – возможно, по настоянию мачехи, но не исключено, что и по собственной инициативе.

В каком эмоциональном состоянии она тогда пребывала, остается только догадываться. Елизавета была опозорена, скомпрометирована и ко всему прочему, по всей видимости, влюблена. С Екатериной, которая была ей все эти годы вместо матери, произошел полный разрыв; отныне между ними не могло быть никакого доверия. Что касается Сеймура, то его отношение к отъезду Елизаветы неизвестно. как неизвестно в точности и то, что там все-таки было – и было ли что-нибудь – между ним и падчерицей. Даже если он и отправлял ей любовные послания в Честнат, следов их не сохранилось. Хотя, возможно, они все-таки как-то общались друг с другом. Позднее Кэт утверждала, что перед отъездом в Честнат у них был разговор с Сеймуром, только что именно говорилось, она не помнит. Вся эта история произошла поздней весной 1548 года. Летом же, в тиши Честната, Елизавета полностью погрузилась в учебу. Раньше ее многое отвлекало, и, несмотря на то что трудилась она под руководством Эшема с немалым прилежанием, мысли ее были заняты другим. Теперь же, с наслаждением отдаваясь духовной работе, она получила возможность сполна оценить своего замечательного наставника.

С карандашного портрета, изображающего Эшема, на вас смотрит плотный, дышащий здоровьем мужчина с вьющимися темными волосами и бородой, полными губами и умным взглядом. Происходил он из крохотной деревушки Керби-Виск на севере Йоркшира, и хотя годы, проведенные в колледже Святого Иоанна, превратили его в исключительно образованного и рафинированного ученого, осталось в нем на всю жизнь нечто от настоящего сельского жителя. По природе Эшем был покладистый, незлобивый человек, благорасположенный к окружающим и щедрый на похвалу. Решительный, но не агрессивный в суждениях, он предпочитал менторскому тону мягкое убеждение, а работам его, содержащим вообще-то вполне здравые, а порой и тонкие наблюдения над человеческими типами своего времени, пожалуй, не хватало самостоятельности.

С древними он чувствовал себя воистину как с достойными собеседниками, обращаясь к ним не иначе, как к «моим старым учителям Платону, Аристотелю и Цицерону», и не было для него большего удовольствия, чем перечитывать их труды вместе с каким-нибудь смышленым учеником, без устали, часами раскрывая секреты их стиля и содержания. Темперамента художника он был лишен. Тонкости поэтического воображения от него ускользали. «Никакой я не поэт», – признавался он сам, и многословные его стихи действительно подтверждают эту самооценку, но таково уж было своеобразие его острого рационального мышления. Особенно сильно его отталкивали теологические диспуты, которые он считал потерей времени. Об одном современнике, который постоянно ввязывался в конфессиональные споры, Роджер Эшем отозвался так: «Жаль, что такой острый ум и такое прекрасное перо совершенно растрачивают себя на дебаты с Богом и добрыми людьми». Иное дело – переводить Демосфена, тут бы способности его раскрылись во всей своей полноте.

Однако же по обстоятельствам собственной жизни он был незадолго до того вынужден оторваться от подобного рода мирных занятий. В начале правления Эдуарда остро ощущалась потребность в реформе церкви, и в Кембридже разгорелась живая дискуссия вокруг принципиального момента: католическая месса или протестантская обедня? Эшем сочинил язвительную сатиру, развенчивающую «выгребную яму римско-католической церкви», в которой язык мессы обращался против нее самой. «Се папская месса, – восклицал автор, – и она отвергает тайную вечерю! Се папские лисы, и они пожирают агнца! Се папские языческие идолы, и они умножают зло в мире!» Поднялся скандал, и ректору пришлось призвать Эшема к порядку. Более воинственный человек нашел бы что ответить, но Эшем был раздавлен. «Наложенное на меня наказание, – писал он ректору, – вызвало у меня большую горечь, нежели вы способны вообразить, а я передать словами». Буквально через несколько недель он оставил колледж и поступил на службу к Елизавете. Больше в теологические дебаты он не ввязывался.

После Кембриджа Эшем обрел в обществе Кэт и Джона Эшли истинный рай взаимопонимания. С последним – тоже ученым – он читал Аристотеля и Тита Ливия, а все трое (порой, возможно, к ним присоединялась и Елизавета) проводили целые часы «в свободных беседах, испытывая ничем не замутненную радость общения». При всей строгости своих нравственных воззрений Эшем был довольно либеральным человеком. По собственному признанию, он «любил веселых и жизнерадостных людей», и «славная чета» Эшли пришлась ему по нраву. Нельзя сказать, будто они просто непринужденно болтали о том о сем. Предметом обсуждений нередко становилось само их беспокойное время – политические и социальные волнения, двор с его интригами, религиозные распри, и впоследствии Эшем напоминал Джону Эшли о «наших общих раздумьях касательно текущего времени, о проницательных суждениях касательно времен наступающих».

Но главную радость Эшем находил в своей царственной воспитаннице. По утрам они читали Новый Завет на греческом, затем речи Изократа и Демосфена, пьесы Софокла. Все эти тексты Эшем отбирал с величайшим тщанием: они являют собою, по его словам, «ярчайшие примеры чистоты поэтического выражения, они просветляют сознание и вооружают в борьбе против безжалостных сил судьбы». Далее шла религиозная литература: Библия, труды Святого Киприана и ученика Лютера Меланхтона (того самого, что в день казни Анны Болейн заявил во всеуслышание, что убежден в ее невиновности). Ну, и наконец, обожаемый Эшемом Цицерон, «большие отрывки» из Тита Ливия, а также современные тексты на итальянском и французском. По мере освоения материала Елизавета все больше совершенствовалась в специфическом искусстве прямого и обратного перевода – с греческого и латыни на английский и обратно, с тем чтобы попытаться восстановить оригинальное звучание, – убедительное свидетельство стилистического мастерства.

Елизавета не переставала удивлять учителя энергической силою ума, «совершенно лишенного дамской вялости», в особенности же «чисто мужской способностью ассоциативного мышления». «Она все схватывает с удивительной быстротой, – писал он, – и память у нее фантастически цепкая». По-итальянски Елизавета говорила так же свободно, как по-английски, латынью владела великолепно, греческим – вполне прилично. Почерк у нее был потрясающий. Эшем довел до совершенства ее итальянское, или италийское, письмо, базирующееся на романском написании, – как раз в то время оно начало вытеснять написание секретарское, или готическое. Сохранившиеся образцы письма Елизаветы поражают подлинной артистичностью.

В глазах Эшема пробным камнем истинного знания была риторика, и он чрезвычайно высоко ценил художественный вкус своей подопечной. Она точно оценивала звучание прозы и поэзии, с первого взгляда схватывала клишированные обороты и неуклюжие выражения. Она «очень любила метафору, но только сдержанную, и антитезу, но только безупречно выверенную», и хороший текст от посредственного отличала мгновенно.

Нет никаких сомнений в том, что Эшем гордился успехами Елизаветы и высоко ценил ее способности к знанию. Однако же его комплименты следует рассматривать в определенном контексте. Во-первых, Елизавета была лишь одной из весьма успевающих его учениц, более того, от некоторых отставала, например, от Милдред Кук, которая, по словам Эшема, греческим владела не хуже, чем английским, и даже от Джейн Грей, девушки болезненной, но весьма трудолюбивой, с ее обожаемым Платоном. Все дети Генриха VIII отличались незаурядным интеллектом, в особенности Мария, и хотя Елизавета шла за нею следом, обогнать все-таки не могла. Более того, зрелый стиль Елизаветы отличается тяжеловесностью и педантизмом, он перенасыщен сложными оборотами и длинными словами. Она не питала особой склонности к музыке (хотя и «сочиняла танцевальные пьески», и сама наигрывала их на клавесине), абсолютного слуха, что нередко делает одаренного музыканта изящным стилистом и знатоком языков, у нее, по-видимому, не было.

Во-вторых же, нужно отметить, что Эшем, при всей своей искренности и симпатии к царственной ученице, был склонен преувеличивать ее успехи даже не оттого, что Елизавета была сестра короля, но оттого, что она женщина. Это разом удваивает их цену.

Он смотрел на нее, как, впрочем, и на всех образованных женщин, как на отклонение от нормы; во всяком случае, мерил иными сравнительно с образованными молодыми людьми стандартами. Может, отчасти поэтому он находил такое удовольствие в занятиях с Джоном Уитни – еще одним своим учеником. Тот учился вместе с Елизаветой и отличался феноменальными способностями и трудолюбием. Из-за недостатка помещений Эшем спал с ним в одной комнате, и они так сблизились, что, когда в августе Уитни внезапно скончался, Эшем впал в глубокую меланхолию и всерьез подумывал о скором возвращение в Кембридж.

Если первые несколько месяцев занятий с Эшемом были омрачены домашними сварами, то в Честнате их прервала болезнь. Елизавету начали донимать простуды и головная боль, нередко приковывавшие ее к постели и вообще понижавшие работоспособность. Может быть, из-за чрезмерного напряжения они и возникли, ибо она с детства была близорукой и глаза быстро уставали. А скорее, впрочем, сказывались эмоциональные перегрузки.

Елизавета никак не могла выкинуть из головы Екатерину и Сеймура. Гневная вспышка мачехи все еще была свежа в памяти, а в ушах по-прежнему звенели слова: «Случись беда, и ты обо мне услышишь». Возможно, в них звучала угроза, но Елизавета решила принять их как жест примирения и в письме мачехе поблагодарила за сказанное. Тем не менее, по собственному ее признанию, «все мужчины» считали их с мачехой непримиримыми врагами, и самое большее, на что она была при таких обстоятельствах способна, это выразить сожаление в связи с отъездом, особенно учитывая «некрепкое здоровье» Екатерины, и заверить ее, что, хотя особо она на эту тему и не распространяется, предупреждение принято всерьез. Приближались роды, и в другом письме – тон которого выдает сохраняющуюся напряженность между корреспондентками – Елизавета выражает обеспокоенность состоянием мачехи, чья беременность протекала весьма нелегко. «Если бы я присутствовала при рождении, – пишет она, – то непременно задала бы младенцу хорошую взбучку за все те страдания, что он причинил Вам».

Пришел «добрый час». Родилась девочка. Однако Екатерине становилось все хуже, а ясность рассудка то и дело перемежалась с полным затмением сознания. Елизавета Тайритт, падчерица Екатерины в первом браке и одна из самых приближенных к ней фрейлин, описывает последние ее тяжелые часы. Незадолго до смерти, пишет она, Екатерина обронила, что «в душе ее поселился такой страх, что жить с ним невозможно». В спальне умирающей собралось много народу, Сеймур сидел у кровати, не выпуская из рук ладони жены.

Хотя было очевидно, что конец близок, леди Тайритт попыталась ободрить умирающую. Но Екатерина как будто не услышала ее слов, неожиданно разразившись гневной тирадой: «Никому я не нужна, те, кто должен заботиться обо мне, только смеются над моим несчастьем. И чем больше добра я делаю, тем меньше получаю взамен». «Да как же так, родная, – немедленно откликнулся Сеймур, – что же я тебе сделал дурного?» «Сделал, сделал. – Голос Екатерины был слаб, но в нем явственно звучали обвиняющие нотки. – Еще как сделал», – шепотом добавила она.

Разум Екатерины был «помрачен», но эти слова, отмечает леди Тайритт, она произнесла «ясно и отчетливо».

Последовала новая вспышка, на Сеймура, прилегшего рядом с женой и всячески «пытающегося успокоить ее», обрушился поток едких обвинений – мол, это он виноват во всем, что с ней происходит. Это он якобы не дал ей как следует поговорить с врачом после родов, а ведь такая консультация могла спасти ей жизнь. Сеймур пытался мягко возразить, но она не дала ему и слова произнести. «Милорд, – четко, с расстановкой сказала Екатерина, – чего бы я только не отдала, чтобы хоть словом перемолвиться с доктором Хьюком, но не посмела, вас огорчить боялась».

И далее она продолжала в том же духе, к великому смущению присутствующих, которые, хотя и жалели ее бесконечно, не знали, как себя вести. Леди Тайритт совсем не по себе сделалось от этой тяжелой сцены. «Видно, ей было так худо, – пишет она, – что у меня сердце рвалось на части».

Конец страданиям пришел между тремя и четырьмя утра 5 сентября 1548 года, за два дня до пятнадцатилетия Елизаветы. Джейн Грей, которая в последнее время жила в доме Сеймуров, взяла на себя обязанности главной плакальщицы, часами сидя у гроба при тусклом пламени свечей и собирая традиционные пожертвования на похоронах. Погребальная церемония прошла в строго протестантском духе, пели псалмы и Те Deum по-английски; службу вел пастор-реформатор Кавердейл. Обращаясь к присутствующим, он призывал их отказаться от старых предрассудков и увидеть в похоронах дань памяти праведной жизни усопшей. Сама Екатерина, насколько известно, неизменно была против оплакивания мертвых, ибо, как она однажды написала, это означало бы вызов заповедям Бога, ведь смерть близкого – это тоже часть верховного замысла. «Скорбят и оплакивают уход человека только те, кто сомневается в вечной жизни за гробом: те же, кто знает, что смерть в этом мире означает возрождение в мире ином, жаждут смерти, полагая ее за счастье и вовсе не считая исходом, который должно оплакивать».

То, что Екатерина явно не призывала собственный конец, стремясь к вратам вечной жизни, только способствовало распространению слухов, будто ее отравили. Уж слишком подозрительны были обстоятельства смерти. Сеймур без ума от Елизаветы – многие утверждали даже, что он соблазнил ее, – и вот не проходит и нескольких месяцев, как умирает нелюбимая жена, проклиная его на смертном одре за все причиненные им страдания. Он явно собирается жениться на Елизавете; иначе зачем держит при себе все окружение покойной – не только слуг, но и фрейлин, и камеристок, и вообще весь двор? Конечно, в ожидании новой хозяйки королевской крови. И леди Тайритт, и ее муж по отдельности предупреждали Кэт Эшли о кажущихся столь очевидными замыслах адмирала, напоминая, что по закону такой брак может состояться только с одобрения Тайного совета. К тому же есть и соображения практического свойства. Если Кэт дороги покой и благополучие Елизаветы, разве может она допустить, чтобы ее окружали люди Екатерины – женщины, бывшие свидетельницами бурных событий последних полутора лет и шепчущиеся на всех углах, что госпожу их «довели до смерти» ради Елизаветы, которая с охотою дала Сеймуру соблазнить себя.

Если же верить самому вдовцу, то утрата жены поначалу его «настолько ошеломила, что он вовсе голову потерял», и прошло несколько недель, прежде чем он пришел в себя и сообразил, на каком свете живет. Тем не менее Сеймур заранее озаботился тем, чтобы жена по завещанию отписала ему все свои немалые богатства, и теперь думал о том, как бы их умножить. Он рассчитал, что может позволить себе сохранить всех слуг королевы – не только женщин, но и сотню с чем-то дворян и йоменов, всегда находившихся при Екатерине, а за Джейн Грей будет, «как за собственной дочерью», ухаживать мать покойной Екатерины. На самом деле смерть жены предоставила Сеймуру возможность продемонстрировать все свое значение в государстве. Теперь, когда он вышел из ее тени, все увидят, чего он в действительности стоит. В ответ на замечание графа Рутленда, будто, напротив, «влияние его заметно ослабло», Сеймур только фыркнул презрительно: «Чушь! Никогда еще в Совете меня так не боялись и не уважали».

Но за этой похвальбой скрывалось беспокойство, понуждавшее его не медлить с осуществлением задуманной смелой комбинации. Не то чтобы он с самого начала спешил с ударом – напротив, готовил его много месяцев. Но развитие событий (если согласиться с тем, что смерть жены он ничуть не «ускорил») застало его врасплох. Теперь надо действовать, то есть собирать силы, жениться на Елизавете, брать верх над королем и Советом как можно быстрее, пока принцессу не выдали за кого-нибудь другого и пока он остается в фаворе у короля Эдуарда. А главное – пока его брат или Дадли не осознали весь размах его замысла и не противопоставили ему силу. Это, разумеется, неизбежно, но, если поторопиться, он будет готов принять вызов.

Вскоре после смерти Екатерины Сеймур отправился на запад страны привести в состояние полной боевой готовности верных себе людей и обзавестись новыми. Действовал он методами испытанными, раньше они неизменно приводили к успеху. Считая его союзником, Сеймур поделился своими планами с графом Рутлендом. «Дворяне – хорошая опора, – говорил он, – но еще лучше – честные и зажиточные йомены, они истинные коноводы». Дворянин может заколебаться, йомен – никогда. «Выкажи им свое уважение, отобедай как-нибудь по-дружески у них дома, – говорил Сеймур, – и все – они твои».

В глазах адмирала вся Англия представляла собою обширное поле сражения, и самое большое удовольствие доставляло ему разложить на коленях карту страны и, упираясь пальцем то в одно, то в другое место, приговаривать: «Вот в этих краях живут мои друзья», «здесь – территория регента», «здесь – Ворвика (Дадли)». По его подсчетам, выходило, что собственные арендаторы и слуги плюс последователи, которых можно рекрутировать в других местах, составляют такую армию «верных людей», которой не могут похвастать ни регент, ни Дадли. А там, где нет дружбы, верность можно купить за деньги. Бесценного союзника Сеймур обрел в лице сэра Уильяма Шеррингтона, одного из приближенных короля и владельца монетного двора в Бристоле, который снабжал его средствами, необходимыми для осуществления проекта. «Поверьте, Шеррингтон, – говорил, по воспоминаниям последнего, адмирал, – все, что нам нужно, это десять тысяч наличными. Найдется у вас такая сумма?» Шеррингтон заверил, что найдется, и сделка была заключена. Несколько месяцев спустя, когда у Сеймура проводили обыск, в доме обнаружились целые мешки с серебром.

В смутные времена петушиные манеры и неукротимый, в духе старых времен, нрав Сеймура выгодно отличались от нерешительных действий регента. Сомерсета почему-то считали человеколюбцем, хотя на людях он показываться избегал, должно быть, из страха, что свойственные ему бесконтрольные вспышки гнева разрушат сложившуюся репутацию. Его хваленые военные таланты, принесшие Сеймуру-старшему такую популярность в прошлом, никак не проявились в Шотландии: цена за победу при Пинки-Кле оказалась слиш ком высока, и это заставляло сомневаться в том, что поверженный сосед навсегда примирится с английским владычеством. Адмирал же, со свой стороны, был не только флотоводцем – хотя флотоводцем в первую очередь, громогласно заявляя, что именно в этом и состоит его призвание и отнять у него корабли – значит отнять самое жизнь, – но военачальником вообще и утверждал, что располагает вооружением, включая даже и артиллерию для сухопутных войск (по слухам, для него действительно спешно отливались две пушки).

Практичные и здравомыслящие люди скорее всего видели в Сеймуре отчаянного безумца, которого уберут с дороги еще до того, как его планы успеют зайти слишком далеко. Однако же положение страны в это время было столь ненадежно, что несколько сотен солдат, не говоря уж о тысячах, которыми похвалялся адмирал, действительно могли представлять серьезную угрозу для короля и Совета, особенно если в их распоряжении были орудия (каковых даже самому королю порой не хватало) и если с самого начала они смогут взять инициативу в свои руки. Более того, судя по всему, живой интерес к замыслам Сеймура проявляла Франция.

Осуществление этих планов захвата власти в Англии так или иначе зависело от Елизаветы, и, энергично вербуя себе сторонников, адмирал ни на минуту не упускал из виду перспективы желанного брака. Всю осень он обдумывал, как бы лучше подступиться к этому делу, заговаривая о нем то с леди и лордом Тайритт, то с братом Екатерины Уильямом Парром – графом Нортгемптоном, которому он намекал, что при случае может потолковать на эту тему, пока неофициально, с регентом – прощупать его отношение к идее.

По закону Сеймур ничего не мог предпринять без письменного и заверенного печатью согласия большинства членов Совета. В соответствии с завещанием Генриха VIII, если кто-либо из его дочерей выйдет замуж без такого согласия, то она автоматически теряет право на трон. Одно это должно было заставить Елизавету действовать с максимальной осторожностью – ей было что терять. Но адмирал был не просто авантюристом, ищущим ее руки. Он был любимым дядей короля и всячески убеждал своего одиннадцатилетнего племянника продемонстрировать свою независимость именно таким образом – отдав ему в жены сестру. К тому же Сеймур был братом регента и однажды уже использовал преимущества кровного родства точно з такой же ситуации – женился, хотя его всячески отговаривали от этого шага. Разумеется, вступая в брак с Елизаветой, второй по счету претенденткой на трон, он рисковал куда больше, чем женясь на вдове Генриха. Но теперь Сеймур и собственный вес накопил, и сторонников у него было побольше, а ближайшие опекуны девушки (пусть и не она сама) явно сочувствовали его планам.

Кэт Эшли, беззаботная и нерасчетливая дуэнья Елизаветы, настолько давно хотела этого союза, что он сделался у нее прямо-таки навязчивой идеей. Что бы там ни случилось за годы совместной жизни Сеймура и Екатерины, она твердо стояла на своем и, если имя адмирала трепали в ее присутствии, пылко вставала на его защиту. Больше чем кто-либо другой, Кэт знала об «особенных отношениях» этой пары и была совершенно убеждена – вопреки всеобщему мнению, – что если Сеймур женится на Елизавете, то ей вовсе не грозит дурное обращение, напротив, «он молиться на нее будет». (По воспоминаниям Томаса Перри, Кэт в откровенном разговоре с ним рассказала о том злополучном эпизоде, когда Екатерина застала падчерицу в объятиях Томаса Сеймура, и таинственно намекнула, что ей известно и кое-что еще. «Она вздохнула, – продолжает Перри, – и, помнится, добавила: «Но об этом в следующий раз»; однако тут же спохватилась и взяла с Перри слово никому ничего не говорить, дабы Елизавета «не была опозорена навеки»; ясно, впрочем, что «в следующий раз» говорить было и не о чем.)

Как-то осенью 1548 года Кэт призвали регент и его высокомерная жена и сурово отчитали за то, что она не уделяет должного внимания сестре его величества. Скажем, «однажды вечером ей разрешили отправиться на лодочную прогулку по Темзе», да и иные вольности допускаются. Герцогиня пригрозила миссис Эшли заменить ее кем-нибудь, более ответственно относящимся к своим обязанностям, и намекнула, что она «излишне симпатизирует милорду адмиралу». Тем не менее пока все осталось как есть, и, по мере того как Сеймур продвигался в осуществлении своих замыслов, Кэт, в свою очередь, ломала голову, как бы поскорее выдать свою драгоценную Елизавету за доблестного адмирала. «Ну, что там слышно в Лондоне?» – припомнила впоследствии Елизавета свой вопрос, адресованный Кэт. «Говорят, – последовал ответ, – что вы выходите за милорда адмирала». «Ну, это просто лондонские сплетни», – улыбнулась Елизавета и перевела разговор на другое. Но Кэт стояла на своем: «Подождите, оглянуться не успеете, как он посватается. Ведь милорд с самого начала на вас хотел жениться, а не на Ее Величестве».

Шли недели, месяцы, и к Рождеству о планах адмирала уже говорил весь Лондон. Он и сам переехал в столицу, расположившись в собственном особняке, так что любой его шаг сразу становился достоянием гласности. Томас Перри, придворный казначей Елизаветы, о котором говорили, что бухгалтерские записи он ведет «весьма небрежно» и вообще «мало что понимает в своем деле», чуть ли не ежедневно навещал адмирала и всякий раз проводил у него по часу, а то и более. Нетрудно предположить, о чем они говорили. А уж Елизавета-то знала это точно, ибо Перри докладывал ей, что Сеймур в деталях интересуется расходами на содержание ее двора, размером земельных угодий и вообще состоянием ее финансов – словом, всем тем, что и должно занимать практичного жениха. Адмирал предлагает обменяться сведениями, продолжал Перри, и явно по его поручению спросил, согласится ли принцесса выйти за его светлость, если на то последует одобрение Совета. «Когда до этого дойдет, – ответствовала, как он вспоминает, Елизавета, – я поступлю так, как велит мне Бог».

Не удовлетворенный этим уклончивым ответом, Перри упорно гнул свою линию. Чтобы убедить Совет, продолжал он, адмиралу нужна ваша помощь. Самый простой путь – обратиться к жене регента, и как раз в этом смысле он рассчитывает на Елизавету. Ей следует пойти к герцогине, очаровать ее и в конце концов убедить использовать свое немалое влияние в их общих интересах.

Это было чистое безумие, и адмирал полностью просчитался, не предполагая возможной реакции Елизаветы на подобное предложение. «Не может быть, чтобы он сказал такое!» – резко бросила она. «Да нет же, это его собственные слова», – смущенно возразил Перри. «В таком случае передайте ему, что ничего подобного не будет. Никуда я не пойду и никого уговаривать не стану!»

Елизавета терпеть не могла герцогиню с ее всегдашним высокомерием; а тут еще эти недавние угрозы уволить миссис Эшли. Потому она так и обозлилась – неужели Сеймур думает, что она способна на подобное лицемерие? Возможно, реагировала Елизавета чрезмерно, даже преувеличенно бурно, но на это у нее могли быть свои причины.

Как бы юна она ни была, сколь бы ни льстило ей внимание Сеймура и как ни кружилась голова, Елизавета, должно быть, рано почувствовала, что ничего из затеи Сеймура не выйдет. Все к этому шло. То есть конечная цель, насколько она могла судить, осталась прежней, но двигался он теперь к ней ни шатко ни валко. Уже не покушался на власть с такой откровенностью, как прежде, уже не собирал толпы людей, чтобы вести их на штурм Лондона. Да и политическое влияние его, наверное, упало – иначе зачем бы ему использовать невеликие возможности Елизаветы для воздействия на Тайный совет? Вместо того чтобы действовать, Сеймур медлил, запершись в своем лондонском доме и как будто выжидая благоприятного для него стечения обстоятельств.

Словом, то ли из опасения, то ли из предусмотрительности, но Елизавета отказалась даже встретиться с ним. Не исключено, что каким-то окольным путем она поощряла его к действиям, но никаких свидетельств тому не осталось. Отвечая на вопрос о близящемся замужестве Елизаветы, о котором говорили на каждом углу, Кэт Эшли (можно не сомневаться, что солгать она постаралась с предельной убедительностью) ответила: «Об этом не только речи – даже мысли быть не может».

Перри с Сеймуром продолжали встречаться, но атмосфера этих встреч сильно переменилась. Сеймур сделался язвителен и угрюм и, похоже, перестал доверять казначею. Он чувствовал, что попал в полную зависимость от брата, и как-то, придя в сильное возбуждение, сказал Перри, что брак, о котором он мечтает, не состоится, потому что «регент никогда не даст на него согласия». И словно забыв, что он не один, Сеймур принялся выкрикивать бессвязные ругательства, перемежающиеся фразами, которые его собеседник никак не мог разобрать: «Меня затерли» или «Меня стерли» – что– то в этом роде. Холодно предложив Перри заходить, когда он окажется с Елизаветой в Лондоне в следующий раз, Сеймур отпустил гостя. Это была их последняя встреча.

Вскоре после нее Сеймур предпринял отчаянный и, конечно, совершенно безумный шаг. Отослав куда-то с разными поручениями стражу, он проник в личные апартаменты короля, но, еще не добравшись до цели, переполошил весь дворец, выстрелив в собаку, охранявшую двери в спальню. На выстрел прибежали дежурные камергеры, за ними слуги. В конце концов им удалось отыскать нарушителя спокойствия в окружении группы своих сообщников – они прятались во дворце. Сеймура призвали на заседание Тайного совета, но он отказался, требуя гарантий неприкосновенности и заложников в придачу. Гарантии неприкосновенности он получил – в Тауэре.

История получила широкую огласку, и толковали ее в однозначно зловещем смысле: Сеймур вознамерился убить короля, регента и Марию, а затем жениться на Елизавете и стать таким образом королем Англии. Пэджет называет его «величайшим мошенником» и бандитом, у которого было «больше амбиций, чем ума и даже простого здравого смысла», по из его слов явствует, что адмирал не мог рассчитывать на помилование именно потому, что до настоящего преступника – хитрого и коварного – он не дотягивал. Отыскали и допросили его союзников и сообщников, против него самого был выдвинут длинный перечень обвинений. Над всеми ними нависла фатальная угроза.

Через несколько дней после ареста адмирала в Хэтфилде появилась небольшая группа людей, судя по виду, явно посланных туда с каким-то важным делом. Услышав об их прибытии, казначей кинулся, словно загнанный заяц, в свои апартаменты. Руки его тряслись, лицо побелело от страха. Один слуга припоминает, что выглядел он «бледным и потерянным», заламывал руки и говорил жене: «Лучше бы я не родился на свет». Перри ничуть не сомневался, что эти люди посланы по его душу и над жизнью его нависла смертельная угроза. Перед тем как его арестовали, он успел сорвать с шеи цепь – знак занимаемой должности, а с пальцев – кольца, усыпанные драгоценными камнями. Должно быть, их вместе с другими драгоценностями захватила в Лондон жена, отправившаяся туда вслед за беднягой Перри.

Не успев укрыться, не успев обратиться за помощью к своей повелительнице, не успев даже перемолвиться словом, Перри, Кэт Эшли и еще один слуга попали в руки угрюмых стражников, спешно доставивших их в столицу.