Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Но Сесил и другие члены Совета задержали королевского гонца до появления – наконец-то! – Дэвисона, которому предстояла незавидная доля предстать перед разъяренной королевой. Наружу выплеснулись все старые обиды на Лестера, королева перечисляла их «долго и утомительно». Горечь ее не знала пределов, и увещеваниями какого-то слуги смягчить ее явно не представлялось возможным (Хэттон дал понять Лестеру, что не помешал бы дорогой подарок – приобретенный, естественно, на средства, выделенные для военных нужд).

В конце концов Дэвисону и членам Совета удалось-таки утихомирить королеву, убедить – стоило это немалых трудов, – что вся эта история с леди Лестер – не более чем злостная сплетня врагов ее величества. К июню все разговоры об отзыве Лестера из Фландрии прекратились. Но увы, к этому времени сама кампания вылилась лишь в разорительную склоку, и несчастный граф проклинал тот день, когда оставил Харидж.

Еще до окончания затянувшегося чествования с его пирами и празднествами он, к изумлению своему, почувствовал, что голландцы, видя в нем, с одной стороны, спасителя, защитника от испанского владычества, всячески стремятся в то же время принизить его значение. Против воли он оказался втянутым в борьбу религиозных и политических партий, что шла как среди его собственных военачальников, так и в кругу местных властей. Елизавета гневалась на него сильнее, чем когда-либо с момента его женитьбы, а он не знал, как оправдаться, ибо сама же она велела ему вести войну скорее оборонительную, нежели наступательную, и не ввязываться в сражения, не имея большого численного превосходства. А откуда ему взяться? Ведь как раз наоборот, у Пармы было намного больше солдат, чем у него. И уж вовсе пришел Лестер в расстройство, когда из Лондона до него донеслись слухи, что королева собирается вступить с противником в мирные переговоры. Поддержанию боевого духа это никак не способствовало. Ощущение позора от безвыходного положения, в которое он попал, совершенно выбивало его из колеи.

Единственная предпринятая им атака – на крепость, защищающую городок Затпен, – принесла ему большую личную утрату. В ходе ее погиб племянник Лестера Сидни, и даже пышные похороны, устроенные герою, не могли скрыть всей незначительности успеха этой операции.

«Деньги, деньги, не забудьте про деньги», – писал Лестер Уолсингэму, и мольба эта красной нитью походит через всю переписку графа с дворцом. Елизавета обещала новые субсидии, но обещаний своих не выполняла, особенно когда выяснилось, что Лестер транжирит присылаемые ему средства, повышая содержание солдатам да и о себе не забывая. Но она-то далеко, в Лондоне, а он на месте, и лучше, чем кто бы то ни было, знает, сколько людям нужно на еду, не говоря уже о снаряжении и порохе. Достиг он голландских берегов во главе стойких солдат, а теперь под его началом были ослабевшие, больные люди, взывающие о помощи. Лестер делал что мог, даже из собственного кармана платил, но, поскольку он и без того залез в долги, возможности его были весьма ограниченны. Между тем лето – наилучшее время для ведения военных действий – подходило к концу, и осенью Верховного губернатора без шума отозвали в Лондон.

Отправился он из Флашинга в настроении чрезвычайно подавленном. Слава была совсем рядом, протяни руку – и за хвост ухватишь, и все-таки она ускользнула. Ему хватило мужества предстать пред очи ее величества, однако же в душе затаилась глубокая грусть и жалость к самому себе. Он подвел ее, и пусть сама Елизавета тоже несет ответственность за поражение, главная вина – на нем. Смертельно уставший, он ненадолго появился во дворце, а затем, оставив Елизавету в момент крупной перепалки с членами Совета, отправился в Бат на воды.

Глава 31

Взгляни – тоска да боль вокруг,

Война, и голод, и недуг.

Наш край исчах и изнемог…

Что ж дальше? Ведает лишь Бог!

В 80-е годы Англия была охвачена глубокой смутой. Тревогою дышало все: война или по крайней мере слухи о готовящейся войне, которые усилились, когда Лестер отплыл во Фландрию; громогласные проповеди священников-пуритан, призывающих мужчин и женщин твердо противостоять козням дьявола; устрашающий рост количества ведьм, грозящих «наводнить всю страну»; голод, побуждающий людей бунтовать, проклиная тяжкие времена, всяческих проходимцев и даже самое королеву.

Исчезла всякая уверенность, остались только слухи, предположения, тревожный шепоток. В специально выпущенной прокламации Елизавета предостерегала народ не доверять шептунам и распространителям сплетен, которых ждет суровая кара за подстрекательство к бунту. И тем не менее слухи множились, ибо то были времена, когда согласие в обществе исчезло, а в таких случаях молва все же утешительнее, чем страшное неведение. И всего утешительнее пророчество, пусть даже мрачное, ибо таким образом будущее как бы становится предсказуемым и потому доступным укрощению.

Королеве осталось жить всего несколько лет, а может, и месяцев. Умрет она насильственной смертью. Враг на пороге (разумеется, лишь совсем никудышный прорицатель не мог утверждать подобного). Приближается Страшный мертвец, который, поднявшись из могилы, перевернет существующий порядок и установит новый. Подобного рода предсказания, порой со ссылками на огромный том, иллюстрирован ный «картинами неизбежного будущего», особый отклик находили в среде крестьян с их погибшими урожаями и голодными детьми. Да, сколь бы устрашающими ни были такие пророчества, воспринимались они охотно, ибо за ними просматривалось нечто торжественно-мрачное, потустороннее, а оно облегчало тяжкую ношу повседневности, наполняло чувством благоговейного страха и вселяло веру в чудо.

Доверчивость англичан превосходила всякие мыслимые пределы. Они не только боялись будущего; им казалось, что каким-нибудь удивительным образом история перевернется и заставит воротиться в прошлое. Страшный мертвец ассоциировался в сознании многих с королем Эдуардом VI, которому вскоре предстояло вернуться в этот мир. «Восстань, король Эдуард, время пришло!» – восклицали предсказатели, и, словно откликаясь на призыв простых душ, он действительно появился – в облике целого ряда самозванцев. Всех их поймали и бросили в темницу, но народ успел увидеть их и выслушать, что только укрепило бытующую веру, будто мальчик-король жив. Никакой могилы Эдуарда VI нет, есть лишь брус железа, – утверждал один кузнец из Эссекса. Солдат, вернувшийся из Нидерландов, клялся, что Эдуард жив и благополучно здравствует – то ли в Испании, то ли во Франции. Еще кто-то, «человек простой и бесхитростный», уверял и соседей, и власти, что король Эдуард вовсе не умер в 1553 году, его подменили на смертном одре другим, а самого тайно переправили в Данию, где он сделался монархом.

Смутное прошлое возвращалось в разных формах, тревожа души англичан елизаветинской поры. Толковали, что у бездетной Марии Тюдор был-таки ребенок, его тайно вывезли из Англии на континент, где он и вырос в ожидании подходящего момента, чтобы заявить свои права на трон. А уж о том, что дети есть у Лестера с Елизаветой, говорили с самого начала ее царствования; в настоящее время якобы некий молодой человек, выдающий себя за их сына, представляется царствующим особам в католических странах Европы. Фантазия на грани святотатства овладела помутненным сознанием одного англичанина, называвшего себя «Эммануэлем Плаитагенетом», – в 1587 году его доставили к Сесилу. «Я – сын королевы Елизаветы от непорочного зачатия, – высокомерно заявил государственному казначею этот безумец. – И власть моя на небе выше, чем власть архангела Гавриила».

Все ждали конца света. История, перешептывались люди, явно подошла к исходу – ведь повсюду видны знаки, о которых говорится в Откровении Иоанна Богослова. Кометы, затмения, ливни, бури, метели! Даже из-под земли доносятся глухие удары. Действительно, в пасхальную неделю 1580 года в южной Англии случилось землетрясение, оставившее в стенах замков зияющие дыры и обрушившее церковные колокольни.

Над Кентом возник ужасный шум, напоминающий мощный раскат грома, и земля стала дыбом, и все посыпалось на землю. В Лондоне на головы людей, выбежавших на улицы, повалились камни с крыш и стен старых домов, а театральные здания зашатались так, что зрители в поисках спасения попрыгали с мест в оркестровую яму. В литании включили новые молитвы – заговоры от землетрясений, но людей устрашило не само бедствие, а этот знак грядущих катастроф.

Через три года, в воскресный апрельский день 1583 года, те же самые люди, что пережили землетрясение, вышли на улицу и, подняв очи горе, в благоговейном ужасе ожидали возникновения странных видений, знаменующих конец света. Сблизились орбиты Сатурна и Юпитера, что, по словам астрологов, предвещает либо крушение империй, либо вообще исчезновение мира. Многие стремились очистить свои души в ожидании Второго пришествия. Один современник отмечает, с какой страстью осеняли они себя крестным знамением, и лица их, обращенные к небу, просветлялись.

Но час шел за часом, небеса все не разверзались, и постепенно выражение благочестия на лицах сменилось кривой усмешкой, а к вечеру толпа и вовсе глумилась над астрологами, этими безумцами и дураками. И все же некое чувство сохранялось – у кого надежда, у кого страх. На каждого скептика приходился верующий: в расчетах произошла ошибка, но всего на несколько лет, к тому же надо учитывать и иные факторы, не только расположение планет. Новые вычисления породили новые ожидания. Конец света наступит в 1588 году. Уж это «почти точно».

А что касается королевы, то ее сроки выйдут даже раньше. Во второй половине 80-х снова заговорили о возможных попытках покушения на ее жизнь.

Этот риск существовал с первых лет ее царствования, когда Елизавета, после того как распространились слухи о том, что во дворец просочился некий отравитель-итальянец, прогнала со службы всех его соотечественников. Тогда же она собрала все ключи от дверей, ведущих в ее личные покои, и удвоила стражу. Ее, возможно, несколько утешали слова архиепископа Кентерберийского, заверявшего в том, что ничто ей не угрожает, пока Дева, под знаком которой она родилась (а также неофициальный символ королевского достоинства), «находится в господствующем положении», но всякий раз, как до Елизаветы доходили новые слухи, что на ее жизнь злоумышляют, страхи оживали. В доме одного католического священника были обнаружены восковые фигурки, изображающие королеву и двух членов ее Совета, что указывало на магический обряд убиения. Одну из фрейлин обвинили в том, что, используя ведовство, она стремится вычислить сроки жизни королевы; отсюда только шаг до того, чтобы их укоротить.

Атмосфера тревожных ожиданий сгустилась в 80-е годы еще и потому, что в ту пору участились политические убийства на Континенте. Да и вообще время это было жестокое и смутное. То были годы дыбы и пыточных казематов, целая сеть шпионов и осведомителей королевы ставила ловушки католикам и бунтовщикам, но подвергалось террору все население. Лондонцы привыкли или, скорее, вынуждены были смириться с налетами, в ходе которых люди королевы, повергая в панику весь город, вылавливали подозреваемых либо разыскиваемых. Всякого «неизвестного», а к их числу относились безработные или те, за кого некому было поручиться, – хватали и помещали под замок в церковь, пока налет не закончится. Впрочем, такие рейды были лишь частью общей кампании устрашения; люди Уолсингэма начинали запугивать горожан за несколько недель до начала обысков, толкуя на каждом углу о «больших волнениях» и опасных чужеземцах, засевших в столице.

Лондонская жизнь превратилась в чистый ад: дикие выкрики на улицах посреди ночи, допросы при тусклом свете фонаря, стук каблуков по каменным мостовым. И виселицы, виселицы, а затем – головы и части человеческих тел, выставленные на всеобщее обозрение на Лондонском мосту.

Осенью 1584 года одна казнь была особенно устрашающей. Одновременно повесили восемнадцать человек, среди них двух женщин и двух подростков, и это убийство сопровождалось чем-то вроде акта варварского милосердия. Друзья осужденных, по словам свидетеля, поднялись на настил, ухватились за ноги казнимых и принялись наносить удары, чтобы ускорить смерть.

Неудивительно, что в подобной атмосфере неразборчивого насилия кое-кто злоумышляет и против повелителя. Один человек из Уорикшира «впал в безумие» и устремился, сверкая глазами, во дворец, где собирался застрелить королеву. Елизавета, восклицал он, змея и гадина, и голову ее нужно насадить на шест. Сознание этого человека сформировалось под влиянием католицизма – в его доме жил священник, – но что, собственно, толкнуло его на это страшное дело, осталось неизвестным. После ареста и допроса он вскрыл себе вены в камере.

Еще один потенциальный убийца был членом палаты общин. Раньше Уильям Пэрри казался вне всяких подозрений. Он являлся не только парламентарием, но и состоял на службе у Уолсингэма, и кому бы пришло в голову помыслить, что человек, столь тесно связанный с сетью осведомителей, может оказаться злоумышленником? И тем не менее он похвалялся тем, что рассчитается с королевой, а сообщник его выдал, подробно рассказав, как они вместе собирались преподнести сюрприз ее величеству, когда она поедет по городу в своем экипаже. Они пристроятся к карете с обеих сторон и одновременно выстрелят ей в голову. Существовал и другой вариант: Пэрри попросит личной аудиенции, ему, человеку преданному и давно проверенному, ее наверняка дадут, тогда он и убьет королеву.

Потом рассказывали, что к тому все дело и шло – Пэрри попросил и получил аудиенцию, пришел на нее с ножом, спрятанным в рукаве, но в последний момент струсил. Случись это убийство – и в стране начался бы хаос.

Правда, то были просто слухи, но история, передаваемая из уст в уста, лишь усилила общее напряжение и подтвердила распространенное в народе убеждение, что монархиня в опасности и нуждается в защите. Она представлялась людям истомленной, рыдающей женщиной, которая, расхаживая по саду, жалуется на окруживших ее со всех сторон врагов. Она бьет себя в грудь, гласит легенда, повторяя: «О слабая я, о несчастная» и тем не менее сохраняя веру во Всевышнего и его милосердие.

Таков пафос романтического народного сказания, услышанного в Лондоне одним путешественником. Точно такие же истории рассказывали много лет назад о Марии Тюдор, и тогда тоже рыцарственное сострадание даме, чья жизнь оказалась в опасности, заставляло забыть о присущем монарху достоинстве и твердости.

Осенью 1583 года был раскрыт католический заговор, имевший целью освобождение Марии Стюарт. С ним, как выяснилось, был тесно связан испанский посол Мендоса, которого немедленно выдворили из страны. Как раз когда заговорщиков схватили и под пытками заставили заговорить, Елизавета вместе с французским послом Мовисьером ехала под усиленной охраной из Хэмптон-Корта в Лондон. Королева с волнением рассказывала спутнику, что иезуиты подбираются к ней все ближе.

«По дороге, – вспоминал впоследствии Мовисьер, – нам встречалось множество людей; падая на колени, они молились за королеву и насылали проклятия на головы тех, кто желает ей зла».

Елизавета, как обычно, останавливалась, рассыпаясь в благодарностях за добрые пожелания, которые заставляли ее забыть об иезуитах. «Вот видите, – в какой-то момент заметила она, обращаясь к послу, – народ меня любит».

Народные молитвы отзывались эхом и в парламенте. Непосредственно перед рождественскими каникулами 1584 года Елизавета обратилась с благодарственной речью к членам палаты общин, после чего слово взял Хэттон. У меня с собой, сказал он, моление, написанное «одним праведным человеком». Это моление «во имя спасения королевы», и автор просил зачитать его вслух. При этих словах присутствующие опустились на колени и начали вслед за Хэттоном повторять строки моления, так, будто это было святое писание или Молитвенник.

Иные действия, направленные на то, чтобы подавить в зародыше любое злоумышление против королевы, носили более решительный характер. Летом 1584 года королевский Совет принял постановление, обязывающее подписавших его преследовать и предавать смерти любого, чьим именем действует убийца. Называлось оно «Соглашением о совместных действиях». А поскольку любое покушение на жизнь королевы (за вычетом действий безумцев) так или иначе было связано с Марией Стюарт, «Соглашение», по сути, представляло собою направленный против нее контрудар, и по мере того, как количество подписей увеличивалось (а оно быстро достигло нескольких тысяч), оппозиция Марии принимала все более отчетливые и массовые формы.

Что нетрудно понять, ибо в это десятилетие страха самая сильная угроза исходила от Марии, находящейся в заточении. Переживет ли ее Елизавета? Она девятью годами старше, и, если вдобавок учесть, что жизнь ее подвергается постоянной опасности, не исключено, что в один прекрасный день на английский трон взойдет Мария – даже в том случае, если заговорщикам, которых она столь явно поощряет, не удастся осуществить свои замыслы и посадить ее на трон силой.

Давно уж миновали те дни, когда обе королевы соперничали красотой. Если забыть о тщеславии, если стереть грим и снять парики, то это были старухи. Кожа одрябла, живость исчезла, черты заострились. Мария, хоть и была моложе, выглядела на десять лет старше соперницы. Голова у нее стала совершенно белой, кости ломило. Письма ее к Елизавете не отличались особым доброжелательством, и в то же время, памятуя о характере корреспондентки, многого она себе не позволяла. Мария, как, впрочем, и Елизавета, всегда полагала необходимым демонстрировать добрую волю и готовность к согласию. У нее в запасе каждый раз была масса предложений. Почему бы ей, например, не стать соправительницей (вместе со своим сыном Яковом) Шотландии? Елизавета от подобного предложения не отмахнулась, послала людей в Шотландию, чтобы выяснить ситуацию на месте, и пришла к выводу, что замысел этот практически неосуществим. Не говоря уже о риске, с которым сопряжено освобождение Марии, местная знать вовсе не жаждет возвращения обесчещенной, свергнутой королевы, да и Яков отнюдь не выказывает сыновних чувств.

Тем не менее переписка продолжалась. Вместе с письмами Мария посылала Елизавете парики, манжеты и капоры, вышитые ею, – нечто вроде напоминания о тоскливой жизни, что приходится ей влачить. Сырость и сквозняки, гуляющие по здешнему жилищу, писала она Елизавете, подвергают ее жизнь опасности, однако же она надеется, что сама Елизавета пребывает в добром здравии. Но в то же время Мария с жадностью перечитывала послания от католиков из Франции и Испании, послания, в которых говорилось о планах ее освобождения. В ответных письмах она всячески эти планы поощряла.

Елизавета, со своей стороны, дарила ей те же парики, пояса из шелка и тафты, а чтобы поправить здоровье, послала личного врача. Подписывала Елизавета свои послания, скрепленные королевской печатью, так: «Ваша добрая сестра и кузина». Ну а в зале заседаний Совета королева постоянно сетовала, что не знает, как быть со своей родственницей-интриганкой; ясно одно – выпускать ее на свободу нельзя ни в коем случае. «Ей давно следовало бы отрубить голову», – бросила она как-то в разговоре с одним итальянцем. И действительно, с ходом времени казнь королевы Шотландии казалась ей все более неизбежной.

В этом ее поддерживали и члены Совета, и парламентарии. С их точки зрения, от Марии уже давно следовало бы избавиться. Это «многоголовый дракон», угрожающий благополучию королевы и королевства, источник бунта, предательства и угрозы, исходящей из-за рубежа. О морали уже и говорить не приходится: она убила мужа, она прелюбодействовала, она соблазнила своего тюремщика Шрусбери (так, во всяком случае, утверждала злопамятная жена последнего Бесс Хардвик) и родила от него. Она только и ждет возможности навредить ее величеству Елизавете. «Представляется очевидным, – заключал справедливый Сесил, – что самолично королева Шотландии ни в какой заговор не вступала, однако столь же очевидно, что она желает Ее Величеству всяческого зла». Вообще-то о Марии можно было сказать не только это, но в 80-е годы в расчет принималось лишь главное.

В 1586 году Марии поставили ловушку, в которую она попалась, письменно подтвердив свое одобрение плану убийства Елизаветы. В октябре того же года состоялся королевский суд, вина Марии была доказана, и ей было предъявлено обвинение в государственной измене.

Будучи монархиней, отвечающей за благополучие своего народа и спокойствие государства, Елизавета не имела иного выбора, как издать указ, предписывающий вынести Марии смертный приговор. И тем не менее что-то ее удерживало от этого шага. Страхи, преследовавшие подданных, и ей не давали покоя, лишь усугубляя дурные предчувствия, с которыми она боролась на протяжении всего этого года.

А год выдался тяжелый – год горьких разочарований и неудач. Война оторвала от нее на многие месяцы Лестера, и отношения между ними сильно осложнились. Да и сама эта война, потребовавшая больших расходов, успеха не принесла, второстепенная победа при Затпене не в счет. А теперь еще надо решать судьбу королевы Шотландии.

Ее казнь была чревата серьезными политическими последствиями. Прежде всего встанет вопрос о престолонаследии. Со смертью Марии права на трон переходят к ее сыну, а что, спрашивается, удержит его от союза с теми же силами, что сейчас стоят на стороне матери и угрожают Англии вторжением извне? Правда, совсем недавно Яков подписал Бервикский договор, согласно которому в обмен на союз с Англией он принимает ежегодное содержание от Елизаветы. Он – законный наследник и как будто готов ждать своего часа, пока не распорядится сама природа. Но что, если Яков нарушит соглашение? И разве найдешь для этого предлог лучший, чем казнь матери?

Далее – Франция, где Марию все еще считают королевой. К Елизавете уже являлись французские дипломаты с просьбой сохранить Марии жизнь, и, находясь в состоянии войны, Англия не могла позволить себе лишний раз подтолкнуть Францию, и без того уже попадающую в зависимость от Испании, в лагерь короля Филиппа. А именно это может произойти, если из Марии сделают католическую мученицу.

Наконец, сама Испания и король Филипп. Не исключено, что смерть женщины, которую он считает законной наследницей английского трона, поумерит его военные амбиции. Но с другой стороны, вполне вероятно, что война за права Марии превратится в реванш, в отмщение ее убийцам. Какое-то время Елизавета советовалась по поводу принятия этого самого трудного для нее решения с Сесилом, но вскоре отказалась от этого и принялась размышлять в одиночку. Парламент призывал к казни, умоляя королеву отделаться «от этой зловещей и опасной женщины», пока еще не поздно. Но даже и сталкиваясь с единодушием буквально всех своих приближенных, Елизавета никак не могла заставить себя сделать решительный шаг. Уильям Дэвисон, сделавшийся недавно государственным секретарем – Уолсингэму уже трудно было выполнять эти обязанности, – считал, что, следуя одной лишь политической логике событий, королева никогда не подпишет смертный приговор. Для того чтобы убедить ее сделать это, должно произойти нечто чрезвычайное.

Среди предсказаний, активно циркулировавших в 1586 году, одно непосредственно касалось королевы Шотландии. Если поднять на нее руку, говорилось в нем, последствия будут страшными. В Англию, а именно в Честер, вторгнутся иноземные войска. Елизавета, брошенная на произвол судьбы своим строптивым парламентом, вынуждена будет бежать в Уэльс. Народ взбунтуется, возьмется за дубины, и в результате крестьяне возьмут верх, а в борьбе за корону Тюдоров схватятся многочисленные претенденты. Эта подробно расписанная картина грядущей катастрофы лишь усилила страхи королевы.

Оставаясь наедине с собой, она мучительно размышляла над мрачным предсказанием. Самой ей вовсе не хотелось посылать на плаху близкую родственницу. («Чего только не скажут, – отвечала она парламентской делегации, – когда выяснится, что ради собственного благополучия королева-девственница испила крови своей близкой».) Будучи женщиной образованной, Елизавета тем не менее верила в оккультизм, и в частности в доктрину соответствий – учение, согласно которому любое живое существо связано с себе подобными мощной физической силой. Если изъять одно звено в хрупкой цепи – разрушительные волны потрясут до основания целое. Не говоря уже о том, что дать согласие на умерщвление помазанницы Божьей – значит совершить святотатство, и уж тут точно прервутся все мировые связи, и тогда смерть и ее самой коснется своим крылом.

Помимо всего прочего, в тяжелых раздумьях Елизаветы воскрешались исторические события, оживали давно похороненные воспоминания. Пятьдесят лет назад в Англии уже казнили королеву. Как и Марии Стюарт, обвинение в измене было предъявлено Анне Болейн; и подобно Марии Анну заклеймили как порочную, нераскаянную грешницу, изменявшую своему мужу, как блудницу, замыслившую гибель своего повелителя и законного господина. Быть может, в душе дочери Анны жил суеверный страх – а ну как она просто следует путем отца, столь страшно отомстившего ее матери? Или все это только домыслы, случайные совпадения, которые Елизавета отмечала лишь мельком, всерьез задумываясь только о возможных последствиях казни Марии на международной арене?

В январе 1587-го страну захлестнула новая волна тревожных слухов. Хотя никаких оснований они под собой не имели, но и фантазия может порождать панику.

Испанцы якобы пересекли пролив. Они высадились в Милфорде и, сокрушая все на своем пути, движутся через Уэльс к столице Англии.

Север охвачен восстанием не менее грозным, чем бунт 1569 года, только на этот раз за повстанцами стоит Испания, и уже ничто не способно их остановить.

Лондон в огне. Королева вынуждена бежать, а может, как некоторые утверждают, и убита. В этой сумятице Марии Стюарт удалось скрыться. Она направляется на север, в лагерь бунтовщиков. Испанцы приближаются к горящей столице, их островерхие шлемы уже мелькают при зловещих отблесках ночного неба. Явно грядет конец света.

Слухи достигли и дворца. Возник устрашающий образ полыхающего Града. Елизавета все никак не могла решиться на окончательный шаг, хотя подталкивали ее к этому и паника, распространявшаяся, как лесной пожар, и государственная необходимость.

«Ни за что в жизни, – настойчиво повторяла она, – и пальцем к ней не притронусь!» И все же Мария должна была умереть. Выхода не было, разве что ее тюремщики, на что смутно намекали некоторые, выполняя обязательства, взятые на себя по «Соглашению», уже сами расправились с нею. Елизавета на всякий случай проверила это – слух оказался ложным. Она крепко выругалась – на словах легко быть храбрым!

Тут пришла весть о том, что на ее жизнь готовится новое покушение – опять именем Марии. Во главе заговора стоял французский посол, хотя, когда он был раскрыт, заговорщики еще не решили, как именно расправиться с Елизаветой: то ли на итальянский манер положить яд ей в стремя или в туфлю, то ли взрывное устройство в кровать.

Таким образом, необходимость умиротворять французов отпала. Что же касается Якова Стюарта, оставалось надеяться на его равнодушие к матери и столь тщательно лелеемые собственные права на трон.

В конце февраля Елизавета отправила ему послание. В нем говорилось, что Мария – «змея, готовая в любой момент выпустить яд». Если сохранить ей жизнь, погибнет сама Елизавета. Тяжкие сомнения остались позади. Теперь надо было сделать простой и в то же время роковой шаг.

1 февраля Елизавета призвала к себе Дависона и, вручив ему указ со смертным приговором, отправила к больному Уолсингэму. Момент был торжественный, и тем не менее Елизавета нашла в себе силы мрачно пошутить. «Надеюсь, эта беда, – она кивнула на свиток, – не убьет его окончательно».