Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 36 страниц)

По воде плавали обломки мачт, клочья парусов, канаты, тела убитых, но англичане не ощущали своей победы, и теперь они с тревогой ожидали возвращения «Армады». Не может быть, чтобы испанцы вернулись домой несолоно хлебавши – наверняка повторят попытку выполнить свою задачу. Сначала, конечно, им нужно оправиться, затаиться ненадолго, скажем, в Дании, залечить раны, чтобы затем нанести новый удар. А тут и подзадержавшийся Парма при первой же возможности пересечет пролив на собственных судах, времени на это много не надо.

В это время английские моряки, сражавшиеся храбро и доблестно, несмотря на болезни, вызванные штормами и прокисшим пивом, не жаловавшиеся даже тогда, когда кончилась пресная вода и пить пришлось собственную мочу, начали сотнями умирать от тифа. На некоторых судах осталось так мало людей, что даже якорь поднять было некому. «Сегодня они заболевают и назавтра уже умирают, – писал адмирал. – Тяжелая картина».

Во всех католических городах Европы звонили церковные колокола в честь великой победы Испании. Рыболовецкий флот Ньюфаундленда на пути в Дьепп оказался якобы свидетелем крупного морского сражения, в котором англичане потеряли множество судов. Согласно другим сведениям, Дрейк попал в плен. Третьи утверждали, что Парма уже в Лондоне. Повсюду, от Парижа до Венеции и Рима, распространялись самые фантастические сведения, голоса же протеста звучали слабо, почти неразличимо. Этот год должен был стать годом катастроф, и катастрофа разразилась – над Англией! Именно в это всегда и верили добрые католики. В Эскориале безостановочно служили благодарственные мессы; в Севилье и Мадриде ликующие толпы плясали вокруг костров, празднуя победу над нечестивой еретичкой Елизаветой и пленение «огнедышащего дракона» – Франсиса Дрейка.

Но радость, как и дурные предчувствия английских флотоводцев, была преждевременной. Изрядно потрепанная «Армада» – многих кораблей она лишилась безвозвратно, иные были сильно повреждены – с трудом пробивалась назад, поближе к дому. Очередной шторм настиг ее у Оркнейских островов, и к тому времени, когда флот достиг залива Голуэй, несколько больших кораблей пошли ко дну. Ветер гнал обломки и спасательные шлюпки к берегам Ирландии, где оставшиеся в живых воины «Армады» попадали в руки англичан или ирландцев-наемников. От могучего флота, сформированного той весной в Лисабоне, осталась лишь половина.

А в Лондоне еще долго, несколько недель, не знали, что Англия одержала великую победу, заставившую испанцев на некоторое время притихнуть. Парма со своим отрядом так и не появился. Не возвратилась к берегам Англии и «Армада». Напротив, распространились слухи о дохлых лошадях и мулах, которых волнами выносит на берег (это испанцы, стремясь избавиться от лишнего груза и испытывая недостаток в воде, выбрасывали животных за борт), обломках галеонов, налетевших на острые скалы либо сметенных могучими океанскими валами. В общем, стало ясно, что, празднуя победу, континентальная Европа всего лишь выдает желаемое за действительное. «Армада» проиграла, став жертвой английской артиллерии, плохой погоды и собственной слабости.

«Пришла, увидела, бежала» – с такими плакатами шли протестанты, отмечая чудесную победу над «Непобедимой армадой». Теперь, когда англичане оглядывались назад, ее размеры казались чудовищными, силы неодолимыми. Явилась она, писал Рэли, во всем своем устрашающем великолепии, ни один флот мира не мог с нею сравниться. Суда ее были столь велики, с вергилианским пафосом пишет Кэмден, что ветру трудно было нести их, а океан стонал под их тяжестью. Несвоевременное, дурно организованное предприятие казалось карою небес, эпическим сюжетом в канонической протестантской истории.

Однако же свидетельства попавших в плен и не расстрелянных на месте испанцев возвращают эту катастрофу в земные измерения. Они рассказывают о голоде на поврежденных судах, о том, как умирали раненые, лишенные воды и пищи, как люди бросались за борт, как всех постепенно охватывало беспросветное отчаяние. Лишь немногие благодаря помощи святых сохранили в этом кошмаре присутствие духа.

В конце октября, почти через три месяца после грандиозного морского сражения в проливе Ла-Манш, Джеффри Фентон, английский министр по делам Ирландии, прогуливался по побережью в графстве Слайго. Давно уже представлял он корону в Ирландии и был свидетелем многих здешних войн и большой крови. Но в этот ненастный осенний день глазам его предстала не виданная прежде картина. На протяжении менее чем пяти миль, писал он впоследствии Сесилу, я насчитал более тысячи ста разлагающихся трупов испанских моряков.

Часть 6 Женщина, которой преподнесло сюрприз время

Глава 33

Мир рушится – от горя я рыдаю,

Но пусть цветет Элайза розой мая!

Холодным декабрьским полуднем с трапа личного королевского корабля, ошвартовавшегося у Уайтхолла, сошел, приветствуемый встречающими, Андре де Месс. Он прибыл в Англию в качестве специального посланника французского короля Генриха IV, в недавнем прошлом – Генриха Наваррского, с незавидной миссией выяснить позицию Елизаветы в отношении войны с Испанией.

Заканчивался 1597 год. Девять лет прошло с тех пор, как Англия, к собственному и всей Европы изумлению, взяла верх над «Непобедимой армадой». Однако разгром испанского флота парадоксальным образом не только не положил конец войне, но, напротив, лишь укрепил Испанию, так что теперь флот ее стал даже сильнее, чем в ту пору, когда герцог Медина начинал в Лисабоне свой фатальный поход. Восторг, охвативший Англию в 1588 году, вскоре сменился чувством тревоги, ибо Испания не просто восстановила свои военные корабли, но и направила сухопутные войска в Пикардию и Бретань, намереваясь создать плацдарм для последующего вторжения в Англию.

Помимо того, король Филипп начал в последнее время проявлять активность в Ирландии, оказывая поддержку продовольствием и деньгами главарю мятежников графу Тайрону. По его приказу проводились замеры глубины прибрежных вод на предмет возможной морской операции. В те самые минуты, что де Месс поднимался в сопровождении встречающих по лестнице, ведущей в нижние помещения королевского дворца, двор оживленно обсуждал последние вести из Ирландии. Только что скончался английский губернатор (иные утверждали, что он был отравлен), и Тайрон со своими испанскими союзниками принялся жечь деревни и безжалостно расправляться со всеми, кто противостоял ему.

Посланника провели в залу приемов и предложили присесть. Королева примет его незамедлительно.

В сравнении с мрачным проходом с реки во дворец – де Месс нашел его «неимоверно унылым» и «оскорблением королевского жилища» – зала приемов блистала великолепием. Стены обиты голубыми и алыми гобеленами, сверкающими золотом, украшены позолотой и ярким орнаментом. Ноги утопают в толстых коврах из Персии и Индии, столы и буфеты покрыты тяжелыми скатертями. По всей зале расставлены самые причудливые, украшенные серебром предметы: яйца страуса, чаши из кокосового ореха, гончарные изделия, миниатюры из хрусталя и перламутра; украшения в форме лягушек, саламандр, золотых цветков, огромных каштанов отливают блеском полудрагоценных камней.

И тем не менее самая главная достопримечательность залы – десятки придворных. Рыжие бороды, сверкающие серьги, украшенные драгоценностями мечи и кинжалы, раззолоченные камзолы затмевали все, в том числе и убранство комнаты, вызывая чувство, близкое к благоговению.

Но только не у француза. Ибо, как ни ослепительна была сама зала и уж тем более публика, ее наполнившая, не для того, чтобы лицезреть ее, приехал он сюда. Это всего лишь фон главной жемчужины и двора, и всей Англии – несравненной и фантастической, хоть и исполнилось ей уже шестьдесят четыре года, ее величества королевы.

За сорок лет, прошедших со времени ее коронации, Елизавета Тюдор неизменно оставалась предметом самых оживленных разговоров и сплетен, но за последнее десятилетие Елизавета превратилась в легенду.

Она пережила большинство из своих современников. Немного осталось в Европе людей, которые могли бы вспомнить времена, когда Елизавета не была еще английской монархиней. Пережила она и почти всех тех при своем дворе, кто некогда покачивал головой при виде этой хрупкой, болезненной женщины, бормоча про себя, и не только про себя, что царствование ее долго не протянется. Ушли едва ли не все из ее ближайшего окружения: Хэттон, почтенный Уолсингэм, почти ослепшая под старость Бланш Перри, возлюбленный королевы Лестер. Его недолгое командование в Тилбери оказалось последним в жизни графа – вскоре он умер в полном одиночестве и не оплаканный никем, кроме самой королевы. Рядом оставался только Сесил, которого – ходить он уже не мог – возили теперь в кресле-коляске.

И лишь Елизавета стояла, как незыблемая скала. Сорок лет она правит в одиночку, без мужа (хотя, если верить молве, отнюдь не без любовников), демонстрируя поразительную способность повелевать и добиваться своего. Одиночество, с которым она несколько раз едва не простилась, притом с удовольствием, – стало теперь, когда королева постарела, чуть ли не основой всей легенды. По иронии судьбы эта чувственная, страстная женщина останется в истории как Королева-девственница.

Ее великолепные дворцы еще при жизни хозяйки превратились наполовину в музеи, наполовину в мавзолеи, вельможные посетители которых платили немалые деньги, чтобы только увидеть королевский клавесин, почти весь из стекла, кровать, позолоченная спинка которой была украшена изображениями диких зверей, разноцветные страусовые перья, обитый коричневым бархатом и сверкающий драгоценностями трон. В Виндзоре тем же самым посетителям показывали ее ванные комнаты почти сплошь из зеркал; в Хэмптон-Корте – тронную залу, при входе в которую буквально дух захватывает, – из-за несравненных золотых, серебряных и иных украшений ее называли «райской». Лишь немногие из приезжавших посмотреть на это диво удостаивались хотя бы краткой аудиенции у королевы, и уж никто из них не передал своих впечатлений так же подробно, как де Месс.

Ожидая королеву в зале приемов, посланник, должно быть, перебирал в уме все, что ему довелось слышать о ее личности и привычках. Несомненно, на него произвело впечатление уже то, что ее величество оказала ему честь, предоставив в его распоряжение апартаменты, в которых раньше располагался Франсис Дрейк. С другой стороны, осведомители описывали ему королеву как стареющую мегеру, даму высокомерную и несдержанную, склонную считать себя гораздо умнее собственных советников и всячески третирующую их. Дипломатам, по слухам, приходилось в общении с ней туго, ибо готова она была выслушивать только то, что ей нравится; стоило заговорить о чем-нибудь для нее неприятном, как она немедленно прерывала собеседника потоком слов, нередко полностью искажая смысл того, что ей говорилось. Точно так же Елизавета представляла в превратном свете характер этих бесед своим советникам, так что де Мессу советовали записывать их и затем передавать запись в Совет. А хуже всего то, что, как он выяснил, Елизавета особенно дает волю своему буйному темпераменту, когда речь заходит о Франции и короле Генрихе IV, в частности. По прошествии некоторого времени посланника провели темным проходом в личные покои, это святилище ее величества, где она и встретила его, сидя на низком кресле.

Вид у нее был впечатляющий. На сей раз Елизавета была одета не в свой обычный костюм, но в тончайшее, отделанное серебром шелковое платье с низким, едва прикрывающим грудь вырезом. Взбитый рыжий парик был унизан золотыми и серебряными нитями и казался выше обычного из-за венчающей его серебряной гирлянды. Два длинных крупных локона свисали почти до плеч, доходя до высокого, с драгоценностями ворота.

Елизавета встала и подошла обняться с посланником. Де Мессу бросилось в глаза, что, хоть тело у нее было по-прежнему молодым, а походка легкой, лицо исхудало и выглядело очень старым, черты его заострились. Едва королева заговорила, начав с извинений за то, что заставила себя ждать, выяснилось, что понимать ее нелегко: не хватало, особенно с правой стороны, многих зубов (а те, что сохранились, были, по словам де Месса, желтыми и кривыми, что отнюдь не украшало ее величество).

Словом, приходилось напрягаться, чтобы уловить смысл того, что ею говорилось. Я больна, продолжала Елизавета, приветливо поглядывая на посланника, давно уже себя так скверно не чувствовала. Затем, бросив беглый взгляд на его одеяние, извинилась за собственную вольность в одежде. «Интересно, что будут говорить эти господа, застав меня в таком виде? – Елизавета бросила неодобрительный взгляд на советников, сгрудившихся в дальнем углу комнаты. – Не стоило так показываться им».

Де Месс был искушенным дипломатом, и все же его смутило это странное сочетание кокетства и кричащего вызова, тем более что королева, то ли подчеркивая свои слова, то ли мучаясь от духоты, постоянно теребила свой воротник, так что «порой платье открывалось чуть ли не до живота». Шея у Елизаветы была вся в морщинах, однако, отметил посланник, кожа под ней, до самого пупка, на удивление белая и гладкая; демонстрация, при всей своей гротескности, явно произвела на посетителя желаемое впечатление.

Посланник перешел к предмету своего визита, то есть к вопросу о замирении, и с облегчением отметил, что королева при упоминании Франции не прерывает его и не впадает в ярость. И тем не менее говорить было трудно, ибо Елизавета ни мгновения не пребывала в покое. Сначала она сидела, пощипывая кайму на платье, затем вскочила и принялась расхаживать по комнате, прекрасно зная, что эта ее привычка часто раздражает посетителей; при этом в ней постоянно чувствовалось какое-то нервное возбуждение, она все время нетерпеливо расстегивала и застегивала воротник платья. В комнате слишком натоплено, жаловалась она, от пламени в камине режет глаза. Она велела позвать слуг и затушить его, так что де Мессу на время, пока на шипящие чурбаки изливались потоки воды, пришлось замолчать.

Столь энергическая манера поведения немало удивляла его. Де Месс приготовился к встрече со старой женщиной, пусть даже с причудами, но слабой и малоподвижной. А столкнулся с непоседой и егозой, скорее в расцвете, чем на излете лет. Елизавета распространяла вокруг себя какую-то удивительную атмосферу – жуткую и жизнестойкую одновременно; она походила на скелет, но скелет живой и на редкость подвижный, что никак не сочеталось со впалыми щеками и беззубым ртом. Климакс явно остался позади, Елизавета достигла возраста, до которого редко доживали ее современницы, а уж в такой, как она, форме тем более редко находились. В этот «роковой» год Елизавета, правда, и сама порой казалась на пороге смерти; продолжительная бессонница и багровые опухоли на груди королевы понуждали советников готовиться к переменам на троне. Двор лихорадочно вооружался и предпринимал шаги к сохранности сокровищ Вестминстера. Но Елизавета оправилась на удивление быстро, и никаких признаков приближающегося кризиса больше не было. Даже хромота, досаждавшая ей с молодости, похоже, больше не проявлялась, и слух и зрение тоже не подводили ее. Разве что в самые последние месяцы у нее сильно болел ноготь на большом пальце правой руки, впрочем, это была старая болячка, она уже давно мешала ей писать. Но Елизавета тщательно ее скрывала, и слышать не желая о том, что это может быть признак подагры; казалось, сама эта стойкость действовала целительно.

В сложившихся обстоятельствах де Месс поспешил откланяться. Провожая его до двери, Елизавета вновь кокетливо вернулась к своему виду – мол, все господа, что прибыли с ним, должны бы увидеть ее именно сейчас. Она даже настояла на том, чтобы он ненадолго пригласил их. Потрепав каждого по плечу, Елизавета позволила всем удалиться.

Пока беседа еще продолжалась, посланник рассматривал присутствующих: Сесил, очень старый и совершенно поседевший, лорд-адмирал Хауард, находившийся сейчас в центре всех событий и осыпанный королевскими почестями после победы над «Армадой», сын Сесила Роберт, сделавшийся год назад главным советником Елизаветы, с которым она, по слухам, проводила долгие часы, обсуждая самые конфиденциальные дела.

Сесил-младший, которому в 1597 году исполнилось тридцать пять, был в своем роде фигурой такой же незаурядной, как и сама Елизавета. Она называла его Коротышкой – прозвище, как ей было известно, сильно его задевавшее, – хотя он на самом деле был не только мал ростом, но и горбат, и вообще, по словам де Месса, на вид весьма непригляден. В столетие, когда люди были убеждены, что кривая спина означает и кривую душу, Роберт Сесил сразу же оказался в чрезвычайно невыгодном положении, а то, что он ужасно переживал свое уродство, это положение только ухудшало. Это был хорошо воспитанный, умный человек, свой в веселом театральном мире, любитель азартных игр и завсегдатай светских салонов. Развитой не по годам, политик умелый и деятельный, он уже с восемнадцати лет заседал в парламенте и сделал в царствование Елизаветы стремительную карьеру. Роберт Сесил был достойным преемником отца и Уолсингэма, а если оглянуться еще дальше назад, то Кромвеля и Булей, этих тюдоровских тружеников, что исполняли обязанности государственного секретаря. Всем им, не говоря уже об уме и проницательности, было свойственно величайшее трудолюбие – Сесил унаследовал и это качество. Один современник, часто видевший его при дворе, вспоминает, как этот скособоченный человечек семенил в сторону королевских покоев, передвигаясь, точно слепой, и сжимая в руках кипу документов. В голове у него, по-видимому, роилась куча мыслей.

И только одного человека недоставало в тот день у королевы – самого яркого, самого популярного, а по мнению многих, и самого способного при дворе – графа Эссекса.

Приемный сын Лестера явно был наделен неким величием. Из такого материала делаются герои. Высокий, широкоплечий, грубоватый, с несколько неуклюжей походкой солдата, Эссекс обладал чистым, высоким лбом, задумчивым взглядом и поэтической душой. Кожа на его удлиненном лице отличалась красноватым оттенком, что особенно бросалось в глаза, когда он заговаривал с неизменной страстью о предмете, более всего его занимавшем, – войне и в особенности собственных боевых подвигах. «Он полностью поглощен военным делом, – записывал де Месс после того, как они наконец познакомились, – человек мужественный, тщеславный, исключительно одаренный и одержимый стремлением добыть себе славу оружием и сделаться знаменитым на весь мир». Но француз проницательно обратил внимание и на один крупный недостаток графа. «Это человек умный, – продолжал он, – однако же склонный доверять только собственному суждению; и уж если он решился на что-то, переубедить его невозможно».

Тем не менее де Месс не мог не признать, что именно своему уму (кроме того, следует отметить, и протекции со стороны Лестера, а также незаурядной личной отваге) Эссекс был обязан тем положением, которого достиг к середине 90-х годов. После смерти своего отца, первого мужа Летиции Ноллис Уолтера Деверю, отошедшего в мир иной совершенно нищим, погрязшим в многочисленных долгах, дезятилетний Эссекс попал в дом к Сесилу и воспитывался вместе с горбуном Робертом. В семнадцатилетнем возрасте он был представлен отчимом ко двору и сразу привлек к себе внимание тем. что нанес оскорбление Рэли. «Какая радость служить госпоже, способной восхищаться таким человеком?» – патетически воскликнул он и сбежал в Нидерланды, где в то время уже шла война.

Сначала он сражался там, затем во Франции, где был отмечен, завоевав себе репутацию не только храброго и находчивого солдата, но и настоящего рыцаря в духе прежних времен. Дуэль, поединки были вполне в его духе, не говоря уже о том, что они привлекали к нему всеобщее внимание, способствуя росту известности. Все же за военными делами он не забывал и гражданские. Сумев убедить Елизавету в своей государственной мудрости, он в 1593 году был назначен ее указом членом королевского Совета.

В зрелости Эссекс, на взгляд королевы, отличался таким же несносным, но и славным характером, как в юные годы. Она называла его «необъезженным жеребцом» и испытывала к нему чувства не просто родственные (он приходился ей через Летицию троюродным племянником). Ведь в конце концов Эссекс – приемный сын человека, любовь к которому Елизавета пронесла через долгие годы, и еще при жизни Лестера она отвела Эссексу во дворце личные апартаменты. Она мирилась с его взбалмошностью и своенравием, с его крутым нравом дуэлянта, хотя и не уставала повторять, что кто-нибудь должен все же дать ему хороший урок. Это был умный, жизнерадостный, на редкость привлекательный мужчина, человек общительный и отличный кавалер – он прекрасно знал, как ублажить свою повелительницу. Эссекс допоздна засиживался с ней за карточным столом; он сопровождал ее на премьеру «Комедии ошибок»; он носил ее знаки на турнире и устраивал для нее всяческие спортивные развлечения. Елизавете было за шестьдесят, ему немногим более тридцати, однако в чувстве, которое она к нему испытывала, не было ничего материнского. Его женитьба на вдове Сидни не на штуку разъярила Елизавету – хотя гнев ее и утих в удивительно короткое (если учесть, что речь идет о тайном браке) время, всего две недели, – а на «любезную госпожу Бриджес», свою фрейлину, она, узнав, что та всячески заигрывает с Эссексом, вообще обрушилась с проклятиями, кажется, даже пощечину ей отвесила.

Эссекс явно был восходящей звездой при дворе, так что его отсутствие, когда королева принимала де Месса, было не только заметно, но и красноречиво. Он считал себя обиженным и не находил нужным это скрывать.

«При английском дворе всегда полно партий и фракций, все здесь вечно недовольны друг другом, и королеве это нравится», – записывал де Месс. В 1597 году фракции определились четко: отец и сын Сесилы вместе с адмиралом Хауардом, с одной стороны, а с другой – Эссекс во главе целой когорты восхищенных поклонников, возмужавших за последнее военное десятилетие. Внешне Сесил-старший и Эссекс вели себя (что с удивлением отмечал и де Месс) друг с другом изысканно вежливо, однако отношения их были разъедаемы ревностью; Эссекс нетерпеливо ждал смерти Сесила, с тем чтобы самому занять его доходное положение хранителя королевского гардероба.

Со своей стороны, оба Сесила и их приспешники всячески разжигали боевой дух Эссекса, подталкивая его к участию в опасных военных авантюрах (в чем он, впрочем, совершенно не нуждался), – может, убьют или, что тоже их устраивало, вернется он в Лондон, потерпев какой-нибудь финансовый или политический крах. И даже если вернется с победой, можно попробовать каким-нибудь образом настроить против него королеву. (Противники чувствовали, что со временем Эссекс перейдет черту и сам подпишет себе приговор.)

Это могло случиться скорее всего потому, что Эссекс был абсолютно слеп к исключительным личным дарованиям королевы. Отношения их складывались на старый, освященный временем манер: высокородная дама и кавалер-обожатель. «Самая прекрасная, дорогая, великолепная Госпожа! – так обращался к Елизавете в своих письмах Эссекс. – Пока Ваше Величество дарит меня правом говорить о своей любви, любовь эта остается главным моим, ни с чем не сравнимым богатством. Лишившись этого права, я сочту, что жизнь моя окончена, но любовь пребудет вовеки». Однако о женском уме Эссекс был невысокого мнения и не видел оснований делать в этом смысле исключение для королевы. Английский двор, делился он с де Мессом, «страдает от двух недугов – нерешительности и непостоянства, и этим он обязан по преимуществу полу своей правительницы».

Такого рода непохвальные чувства разделялись в последние годы правления Елизаветы многими из ее придворных. «О, эта глупая женщина! Да не вознесется она надо мною, да не будет мною править! – воскликнул как-то один не самый умный офицер-женоненавистник. – Клянусь муками Христовыми, служить ей – то же самое, что служить грязной кухарке; да кто бы из государей христианского мира позволил себе так обращаться со мною!» Богохульника, осыпавшего Елизавету и другими оскорблениями, среди них и таким: королева «описалась от страха» при приближении «Армады», – судили, но ведь всякого, кто ждет не дождется дня, когда Англией снова будет править мужчина, под суд не отдашь. В какой бы восторг ни впадали простолюдины при одном лишь виде королевы, аристократия и политическая элита были более чем готовы увидеть на английском троне Якова VI, ныне короля Шотландии. Правление Елизаветы, отмечал французский посланник, «нимало не нравится знати, и если судьба распорядится так, что она умрет, можно не сомневаться, что англичане больше никогда не отдадут власть женщине».

На протяжении следующих нескольких недель де Месс не раз встречался с Елизаветой и с каждой новой аудиенцией узнавал ее все лучше. Ее эксцентричные манеры и вызывающая одежда по-прежнему смущали его. Ни на минуту не присаживаясь, она и говорила без умолку, нередко отвлекаясь на забавные случаи и воспоминания, так что посланнику приходилось возвращать ее к предмету разговора. Она повторялась, она наслаждалась смутными историями прошлого, однако же де Мессу хватало проницательности не принимать эти льстящие ее самолюбию воспоминания за старческое слабоумие.

Он лишь слегка, да и то про себя, подсмеивался над ними. Елизавета постоянно называла себя глупой старухой, на что, как и предполагалось, де Месс отвечал комплиментами ее уму, государственной мудрости, высоким достоинствам и всяческим совершенствам.

Елизавета явно уделяла повышенное внимание своей внешности. «Когда кто-нибудь говорит о ее красоте, – отмечает де Месс, – она принимается уверять, что никогда красотою не отличалась, хоть тридцать лет назад об этом все только и говорили. Впрочем, она и сама при первом же удобном случае возвращается к этому предмету». Как-то раз именно забота о своей внешности заставила Елизавету отменить встречу с посланником. Она уже приготовилась было, даже послала за французом и его сопровождающими экипаж, но в последний момент передумала. При взгляде в зеркало выяснилось, что выглядит она сегодня слишком плохо для того, чтобы показаться кому-нибудь на глаза.

Но в лучшей своей форме Елизавета и впрямь бывала неотразима, что бы на ней ни было надето – черное ли, любимое ли серебристое платье. По описаниям свидетеля, на одном приеме на ней было «огромное количество драгоценностей, не только в волосах, но и на руках, и на плечах, на шее – сплошь жемчуга и изумруды. А два браслета явно стоили целое состояние».

И все же, как ни ослепительна была внешность Елизаветы, ее едва ли не затмевали исключительно гибкий ум и сила духа. Вера в собственный талант правительницы была у нее абсолютной. «Рожденная править», она обнаруживала в государственных делах такую проницательность, что с нею не мог сравниться никто из ее советников («Они просто слишком молоды», – снисходительно замечала Елизавета). При всей открытости и даже игривости она произвела на де Месса впечатление «великой королевы, которой ведомо все». Когда он представил ей секретаря своей миссии, тот опустился на колени, и королева обласкала молодого человека, заметив, что ей приходилось читать его письма. «Она слегка ухватила его за волосы, – вспоминает де Месс, – заставила подняться с колен и сделала вид, что собирается дернуть за ухо».

Что больше всего поражало де Месса в королеве, так это ее неизменная живость. Однажды она заговорила было, что стоит на краю могилы, пора бы подумать о смерти, но тут же оборвала себя. «А впрочем, господин посол, я вовсе не собираюсь умирать, – сказала она, – и вообще я не так стара, как многим кажется». И с этими словами, положившими конец аудиенции, пританцовывая, направилась в личные покои. Де Месс едва верил своим глазам.

Прежде всего острый ум королевы проявлялся, естественно, в решении государственных дел. В этом смысле она произвела на де Месса впечатление человека не только дальновидного, не только расчетливого и умудренного опытом, но и на редкость хорошо осведомленного обо всех текущих европейских событиях. Повсюду, признавалась она, у меня есть осведомители, а особенно в испанских портовых городах. Платила им Елизавета щедро, но взамен ожидала полной преданности и трудолюбия. Если отчеты, что они присылают в Лондон, не соответствуют действительности, просто говорила она, их ждет виселица. Де Месс лично наблюдал, как королева требовала, чтобы все сведения поступали прежде всего именно к ней. В Уайтхолле появился посыльный с письмами из Франции. Когда он, совершая непростительную ошибку, передал де Мессу его корреспонденцию первому и лишь затем послания, адресованные королеве, Елизавета явно выразила свое неудовольствие.

Дело, приведшее де Месса в Англию, было срочным, однако неделя проходила за неделей, а ничего не решалось. Елизавета постоянно заговаривала о чем-то постороннем, что, как давно уже понял посланник, означало лишь ее стремление затянуть переговоры и дать событиям разворачиваться «своим естественным путем». Они толковали о классиках («Ее Величество прекрасно знает античную историю, и нет предмета в этой области, по которому она не могла бы высказаться»), о том, как любит она танцы и музыку (у меня шестьдесят оркестрантов, говорила она, поглядывая на танцующих фрейлин и отбивая такт ладонями и ступнями), как ей все еще нравится играть на клавесине и как прекрасно владела она в молодости иностранными языками – лучше, чем родным.

«Великое достоинство для государыни», – откликнулся посол.

«Ну, обучить женщину разговору – дело нехитрое, – прищурилась королева. – Гораздо труднее научить ее держать язык за зубами».

Они разговаривали о религии, при этом Елизавета яростно отвергала, как злостную клевету, все, что о ней говорят в Риме. Неправда, настойчиво повторяла королева, будто она велела сжечь дом, узнав, что там нашли себе убежище более ста католичек; на самом деле их было всего одна или две. Чистая ложь, что она якобы приказала облачить католиков в медвежьи шкуры и спустить на них собак: это могут подтвердить специально засланные в Лондон папские шпионы. Пусть сплетники болтают все что угодно, но она не причинила вреда ни одному католику, если он не был изменником. Случалось, даже и изменников миловала. Совесть ее чиста, повторяла она, напоминая в этот момент отца, когда с ним заговаривали на щекотливые темы. И, повторяя известное высказывание сестры, добавила, что больше всего желала бы, чтобы в Риме могли заглянуть в глубь ее души и самолично убедиться в ее непорочности.