Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

Лестер всегда занимал особое место в беспокойном душевном мире государыни. Его преданность Елизавете казалась столь же безграничной, сколь и его тщеславие; в конце 60-х годов эти два чувства, похоже, соединились, и королева уверилась, что граф всегда будет рядом с ней. Роман с Летицией Ноллис несколько пошатнул, но отнюдь не подорвал эту убежденность. Какими бы словами ни определять их союз, какие бы бури его ни колебали, граф принадлежит ей, и только ей, отныне и во веки веков.

Елизавета открыто говорила о беззаветной преданности графа. «Ее Величество совершенно убеждена, что он жизнь за нее готов отдать, – записывал испанский посол после одной из бесед с Елизаветой, – и если уж одному из них суждено умереть, то пусть это будет он».

И вот весной 1570 года, вскоре после подавления восстания на севере страны, прикидывая, какой ущерб нанесли ей недавние события, Елизавета обнаружила, что ее предали дважды. Когда плетут интриги члены Совета, это можно понять, хотя, разумеется, не простить: им не нравится, что королева упорно отказывается вступить в брак, так же как и то, что страной правит женщина. Можно понять, хотя, разумеется, не простить, поведение подданных на севере: их сбила с толку местная знать, вступившая в союз с Марией Стюарт. Но такая измена, или такие измены, – это одно, а предательство со стороны Лестера – совсем другое. Она всегда ему так верила, всегда так на него надеялась! И вот выясняется, что именно он-то и был главным заговорщиком.

Двенадцать долгих лет она использовала графа как приманку, как мальчика для битья, как защиту от брака. Да, использовала в своих интересах, будучи убеждена, однако, что в его отношении к ней это ничего не изменит. Теперь Елизавете с чувством некоторого раскаяния приходилось признать, что зашла она слишком далеко.

Глава 23

Ее, о Время, пожалей,

Чело от старости храни

И стан от слабости не гни

– Любовь Старения ль не сильней?

Приближаясь к сорока, Елизавета пригласила ко двору одного датского алхимика – для создания эликсира вечной молодости. В то время она еще была вполне привлекательной женщиной, да и останется такой на многие годы, но, с другой стороны, юность давно позади, и на коже, по-прежнему матовой, начали появляться безжалостные признаки возраста. Стремительно мелькающие годы превращали ее из властной и в то же время неотразимой молодой женщины в старую деву с причудами. Когда ей было двадцать или даже чуть за тридцать, нежные черты лица, томный взгляд словно бы скрадывали резкость; но с возрастом черты заострились, отвердели, облик сделался скорее мужественным, нежели женственным, что вместе с отрывистой, часто вульгарной речью подчеркивало жесткость характера. Елизавета старела и надеялась победить приближающуюся старость с помощью алхимии.

Датчанина по имени Корнелиус Ленной поселили в Сомерсет-Хаусе, где он в полном секрете разрабатывал эликсир для королевы, попутно раздавая щедрые обещания алчной знати, что может превратить простой металл в золото. Впрочем, довольно быстро, когда повсюду начали образовываться горы железа, а золота все не было, выяснилось, что это просто мошенник. Эликсира тоже не удалось создать, и Ленной по обвинению в обмане королевы был заключен в Тауэр. Случай с алхимиком, должно быть, вызвал хихиканье в личных покоях королевы, ведь и без того ее фрейлины уже давно тайком подсмеивались над нею. Если мужчины, окружавшие королеву, находили ее слишком агрессивной и деспотичной, то дамы – поразительно, неправдоподобно неженственной.

Она находилась под их пристальным наблюдением целый день – с утра, когда поднималась (как правило, в дурном настроении), и до вечера. Они усвоили ее привычки, резкие перепады в настроении, чувствовали, когда она нездорова и когда ей не спится. Перед другими-то она представала во всей красе, но фрейлины видели изнанку, и никто, кроме, быть может, Лестера, не знал Елизавету лучше, чем они.

И казалась она им на редкость смешной. Громкий голос, привычка к богохульству, чисто солдатское хвастовство странно контрастировали с изысканными платьями и яркими украшениями. С цветами в волосах и ругательствами на языке она металась по апартаментам, направо и налево раздавая пощечины фрейлинам, когда ей что-нибудь не нравилось, и требуя, чтобы все повторяли, насколько она прекрасна. Принимались как должное самые невероятные комплименты. Скажем, такие: «Никто не осмеливается взглянуть Вашему Величеству прямо в глаза, потому что они сияют, как солнце». Или же: «Ваше Величество прекрасны, как богиня!» На меньшее Елизавета не соглашалась.

Если бы речь шла об иной женщине, подобная патетика показалась бы просто смешной. Но в данном случае она приобретала карикатурный характер. Ибо каждым взрывом громкого смеха, любой колючей репликой, всяким угловатым движением Елизавета разрушала впечатление от данной ей природой красоты и превращала себя в глазах окружающих чуть ли не в пугало. Бесс Хардвик, графиня Шрусбери, рассказывала Марии Стюарт (причем та «напополам перегнулась от смеха»), как придворные дамы высмеивают королеву. Разговаривая с нею, она сама, Бесс, и леди Леннокс, мать Дарили, «не отваживались посмотреть друг на друга из страха закатиться неудержимым хохотом». А дочь Бесс, Мэри Тэлбот, склоняясь перед королевой в низком реверансе, всякий раз «прыскает в рукав».

Ну ладно, Бесс и другие – католики, приверженцы королевы Шотландии, и уже поэтому не испытывают, мягко говоря, любви к своей государыне-протестантке. Но ведь дело было не только в этом, да и насмехались над Елизаветой не только несколько наглецов. Безвкусные шутки, самые невероятные сплетни, дурацкие розыгрыши преследовали Елизавету повсюду. Однажды она подошла к своему туалетному столику и обнаружила, что на нем ничего нет. Чьи-то невидимые руки взяли ее гребень, зеркало, золотую пилку для ногтей, серебряный горшок со щелоком, в котором она мыла свои длинные золотистые волосы. Дамы постоянно перешептывались за ее спиной, подавляя смех. Любимыми предметами пересудов было физическое увядание Елизаветы, ее причуды, а в последнее время и новая пассия Лестера – красавица Дуглас Шеффилд. В отсутствие королевы они разыгрывали целые театральные сценки: кто-то играл роль самой Елизаветы – мужеподобной особы, другие же – ее слуг и жертв.

Разумеется, не все были таковы. Кэт Эшли, остававшаяся старшей фрейлиной до самой своей многими оплакиваемой кончины в 1565 году, навсегда сохранила верность королеве, как, впрочем, и некоторые другие, например Бланш Перри и сестра Лестера Мэри Сидни, которая, ни на шаг не отходя от Елизаветы во время ее тяжелой болезни в 1562 году, сама пострадала от оспы так, что на нее взглянуть было страшно. Преданно служили королеве Энн Рассел, дочь Бедфорда и впоследствии жена Эмброза Дадли, и ее кузина Екатерина Ноллис. Елизавета платила им тем же. Когда леди Ноллис подхватила лихорадку, она лично проследила, чтобы у больной были все необходимые лекарства, часто навещала ее, подолгу просиживая у кровати, и чуть ли не каждый час посылала справиться о ее здоровье. Выкарабкаться Екатерине так и не удалось. Елизавета отстояла всю похоронную службу, во время которой простудилась и вынуждена была сама слечь в постель.

По одной из самых злобных сплетен, распространившихся при дворе, Елизавета «отличается от всех остальных женщин», потому и отвергает даже разговоры о замужестве. Этот вопрос вновь всплыл в начале 70-х годов, когда начались очередные брачные переговоры, на сей раз с французами. Из трех сыновей Екатерины Медичи двое еще оставались свободными (старший, король Карл IX, был уже женат). Поначалу в качестве возможного жениха рассматривался средний сын – будущий король Генрих III, – и, несмотря на восемнадцатилетнюю разницу в возрасте, такой союз представлялся вполне реальным. В Англии говорили, что юный принц редкостно хорош собою, у него чудесные глаза и чувственный рот, а манеры изысканные, как у девушки. Правда, здоровье как будто неважное, но с другой стороны, если верить слухам, в любовных играх он участвует с необыкновенной охотой и ловкостью.

Так оно и было, только сластолюбием он отличался особого рода. Посланники Елизаветы в Париже обнаружили печальную истину. Принц Генрих пользуется притираниями и краской даже с большей охотой, чем Елизавета, а она ими отнюдь не пренебрегала. Вокруг себя он распространяет целое облако пахучих духов, в ушах носит длинные подвески. Что же до оргий, то предпочитает он даже не падших женщин, а длинноволосых, женоподобных «сыновей Содома».

Такие склонности уже сами по себе исключали принца из числа соискателей руки Елизаветы, даже если оставить в стороне его сразу же бросавшийся в глаза религиозный фанатизм. И ко всему прочему Генрих сам оскорбительно оттолкнул английскую королеву. «О какой женитьбе может идти речь, – дерзко заявил он, – ведь она же старуха, и к тому же с больными ногами».

Насчет ног, к сожалению, было верно. На протяжении всего лета 1570 года Елизавета ходила с трудом, сильно прихрамывала, так что передвигаться ей приходилось на носилках даже во время охоты. «Открытая рана прямо над лодыжкой» причиняла ей сильную боль и неделями держала прикованной к постели. Разумеется, брачных шансов Елизаветы это не повышало, даже посланники королевы сомневались, что их повелительница вообще когда-нибудь выйдет замуж.

Бестактные слова принца Генриха о хромоте Елизаветы были достаточно обидны, но уж вовсе уязвлено было ее самолюбие ссылкой на возраст. Только себе она позволяла шутить на эту тему, называя себя старухой с тех самых пор, как ей исполнилось тридцать. Когда-то в тридцать четыре она называла свой возможный брак с девятнадцатилетним юношей чистой воды фарсом: «Старуха ведет к алтарю ребенка». «Люди скажут, что я за собственного сына выхожу», – весело замечала Елизавета, когда ей предлагали в мужья молодых людей, но при этом от окружающих ожидались не только ответные улыбки, но и заверения в том, что все это ерунда, ведь она так молода и красива.

Разговаривать с Елизаветой о возрасте было занятием опасным. Как-то королева осведомилась у леди Кобэм, что она думает о французском принце Генрихе как возможном муже, и та, то ли по легкомыслию, то ли по злобе, ответила прямо: «Браки бывают счастливыми, когда муж и жена примерно одного возраста, а тут слишком большая разница».

«Чушь! – вспылила королева. – Он всего на десять лет моложе меня». Не зря Елизавета позволила себе эту откровенную ложь. Десять лет разницы – еще куда ни шло, но восемнадцать – это уж слишком, особенно если иметь в виду, что жених только вступает в брачный возраст, а невесте – под сорок.

Леди Кобэм была женщиной не только прямой, но и отважной, ведь дамы, навлекающие на себя королевский гнев, изрядно рисковали. По словам Мэри Тэлбот, переданным через Бесс Хардвик Марии Стюарт, иные долго носили на себе следы этого гнева. В одну Елизавета швырнула подсвечник, и у той сломался палец (потом королева убеждала придворных, что это просто несчастный случай), другую полоснула ножом, когда эта дама подносила ей очередное блюдо, – на ладони остался шрам.

Словом, картина довольно отталкивающая – словно не в королевских покоях дело происходит, а где-ннбудь на рыбном базаре либо среди проституток, не поделивших клиента. Насилие, зависть, подсиживание, скрытые насмешки – все это тоже было результатом странного, небывалого положения на троне Елизаветы как безмужней королевы. В начале 70-х годов, когда отпал французский проект замужества, а с ним и сколько-нибудь основательная надежда на детей, это положение проявилось с пронзительной и печальной ясностью.

С самого начала Елизавета встала перед жестким выбором. Либо последовать путем своей несчастной сестры Марии, которая, выйдя замуж, променяла власть, пусть и шаткую, на судьбу униженной, нелюбимой жены и пала в конце концов жертвой открытой вражды или притворной верности. Либо, оставшись одинокой, терпеть внутреннее и чрезвычайно опасное сопротивление со стороны ближайшего мужского окружения – не говоря уже об общественном презрении, насмешках и гнусных сплетнях при дворе, и не только при дворе. Второй путь казался предпочтительнее, и, уж во всяком случае, он наилучшим образом соответствовал характеру и дарованиям королевы Елизаветы. Тем не менее одиночество томило и ранило; ее не могли радовать собственные причуды, как и обволакивающая ее враждебность, а также отравленная атмосфера двора, хотя обретенная взамен всего этого абсолютная власть, безусловно, радовала.

Какая же сила, какая же стойкость характера потребна была, чтобы противостоять давлению и ударам, постоянно сыпавшимся на эту женщину, – отбиваться от советников, выносить личные оскорбления, превозмогать боль, вызванную изменами Дадли, – только сама Елизавета знала это и не доверяла переживаний никому и ничему – ни людям, ни дневнику. А теперь в довершение ко всему этому приходилось мириться с изменениями в своей внешности, наблюдая, как гладкая некогда кожа становится дряблой, а возраст безжалостно вступает в свои права.

Хотя, по правде говоря, в распоряжении Елизаветы было немало способов борьбы со старостью. Молодость хоть до какой-то степени можно удержать с помощью притираний и помады, вышитого шелка и блестящих драгоценностей. Что же касается интеллектуальных удовольствий, то их с годами становится не меньше, а, напротив, больше, и Елизавета жадно читала и перечитывала латинские и греческие тексты, к которым пристрастилась еще почти девочкой. Наверняка она нередко бывала довольна собой: большие и малые политические победы, удача, что так часто улыбалась ей, – все это не могло не радовать.

Любила Елизавета наблюдать и жизнь при дворе с ее неожиданными поворотами, интригами, интеллектуальной игрой придворных, среди которых были отнюдь не одни лишь дураки. Ей нравились шутки и всякие забавные истории, они заставляли ее смеяться, «как от щекотки». Потешали Елизавету, с другой стороны, и отсутствие у окружающих чувства юмора, претенциозная важность. Екатерина Медичи назначила своим новым послом в Англии скучного чинушу, который обратился к Елизавете с совершенно невыносимой торжественностью. «Мне кажется, – писала она королеве Екатерине, – что мсье Паскье полагает, будто я плохо понимаю по-французски; говорит он с такой расстановкой и выбирает такие слова, что, право, трудно удержаться от смеха». Скорее всего столь остро воспринимая и реагируя на любое отклонение от нормы, Елизавета просто искала и находила отдушину в собственной жизни, в которой было так много искусственного и ненадежного. Но в любом случае, вымещая на своих несчастных фрейлинах дурное настроение или перечитывая Сенеку, чтобы «хоть чуть-чуть отвлечься от забот», Елизавета изживала тоску и печаль в одиночку, никому и ни на что не жалуясь.

Однако же не в ее силах было оградить себя от широко распространенной легенды, рисующей ее женщиной безмужней и в то же время далеко не чуждой плотских радостей, женщиной, ненасытной в своих сексуальных аппетитах и не знающей преград в их удовлетворении.

Давно уже прошли те дни, когда Елизавета представлялась всем восторженной юной дамой, беззаботно флиртующей со своим воздыхателем Лестером. В сравнении с тем, что о ней говорили в 70-е, этот образ – сама невинность. Теперь в королеве видели расчетливую, даже жестокую хищницу. «Всякому было что рассказать» о ее распущенности да и о придворных, погрязших в пороке. В августе 1570 года в Норидже состоялся суд, рассмотревший дело о клевете, который приговорил нескольких человек к смертной казни. «У милорда Лестера двое детей от королевы», а весь двор – это сплошной разврат, патетически возглашали обвиняемые. Местный пастор пугал прихожан рассказами о безудержных любовных похождениях забывшей о своем королевском достоинстве Елизаветы, в которые она вовлекает и своих приближенных.

Парламентский акт, ограничивающий круг претендентов на престол «естественными продолжателями плоти Ее Величества королевы», породил массу насмешек, ибо «естественные продолжатели» – это выродки, ведь, хотя никто мифических детей Елизаветы от Лестера собственными глазами не видел, широко бытовало мнение, что они действительно существуют. Утверждали, что этот акт написан под диктовку графа, так что, если уж самому ему английский трон заказан, то пусть хотя бы дети когда-нибудь взойдут на него.

При европейских дворах тоже вовсю перемывали косточки английской королеве-сластолюбице. Венецианский посол в Испании уверял, что у Елизаветы тринадцать детей разного пола и одну из дочерей она собирается выдать за сына Сесила. Испанский посол Де Снес в донесениях своему королю отзывался о ней в самых оскорбительных выражениях. Французы обзывали ее лошадкой, которую гоняют и в хвост и в гриву собственные вассалы. То же самое, между прочим, полвека назад говорили о тетке Елизаветы Марии Болейн, которая, едва достигнув половой зрелости, якобы принялась вместе со своей младшей сестрой Анной обслуживать короля Франциска I и его приближенных. Когда еще шли переговоры о возможном браке между Елизаветой и принцем Генрихом, один из французских придворных предложил, чтобы в брачный договор был включен такой пункт: королева выходит за принца, а ее любовник Лестер наследует любовницу принца, мадемуазель Шатонеф.

Что же до самого Лестера, то его вообще чернили все кому не лень. Раньше на каждом углу, в каждой таверне болтали, что он соблазнил королеву и убил жену, теперь к старым обвинениям добавилось еще одно: этот развратник убил барона Джона Шеффилда, мужа своей любовницы Дуглас Шеффилд. Согласно легенде, незадолго до смерти барона, последовавшей в 1568 году, Лестер написал своей возлюбленной письмо, в котором выражал решимость устранить главное препятствие на пути их полного воссоединения. Иными словами, речь шла об убийстве барона. Лестер якобы призвал одного итальянского аптекаря, большого специалиста по ядам, и велел ему пустить в ход свое искусство. Вскоре после этого барон был обнаружен мертвым у себя дома.

Но преуспевал на любовном фронте не один Лестер. Елизавета, по слухам, тоже соблазняла юных красавцев, кроме того, за немалые деньги нанимала шпионить за ними, стоило кому-нибудь сделать шаг в сторону. На первое место среди фаворитов молва ставила Эдуарда де Вира, графа Оксфорда, юного кареглазого придворного с мальчишескими манерами, во взгляде которого поэтическая томность сочеталась с надменностью высокородного аристократа. Оксфорд мог похвастать всем тем, что Елизавета ценила в мужчинах. Он был хоть и невелик ростом, но сложен атлетически, на ристалище ему не было равных, несмотря на молодость, он всегда выходил победителем. Ловкий и неутомимый танцор – идеальный партнер для королевы, – он обладал тонким музыкальным слухом и отменно играл на клавесине. Он писал совсем недурные стихи, а полученное в детстве образование отточило его ум и восприятие – в компании со столь любимыми Елизаветой античными авторами он чувствовал себя как дома.

В общем, всем хорош, за одним лишь, быть может, исключением – все-таки семнадцать лет разницы в возрасте, что заставляло королеву «наслаждаться скорее его обществом, танцевальным искусством, храбростью в турнирных боях, нежели чем-либо другим». Любители позлословить толковали и о его постельных доблестях, добавляя, что он поставил на карту все, включая собственный брак, лишь бы стать любовником королевы. С женой он якобы больше не спит, страшась потерять свое положение фаворита.

Но Оксфорд хотя бы сам искал близости с королевой; Кристофера же Хэттона взяли силой, по крайней мере такую сплетню пустили ядовитая Бесс Хардвик да и другие тоже. Елизавета якобы вешалась ему на шею при всех, так что бедняга в смущении вынужден был буквально бежать – хотя тайком нередко пробирался в ее спальню, удовлетворяя вместе с Лестером ненасытную похоть Елизаветы. «Хэттон имеет слишком свободный доступ в покои королевы, чего не может быть, коли Ее Величество действительно такая достойная и целомудренная женщина, как о ней некоторые говорят», – гневно восклицал один священнослужитель, добавляя к этому такие непристойности, каких и бумага не выдержит; так докладывал Лестеру один из его людей, судя по всему, совершенно потрясенный увиденным и услышанным.

Темноволосый, высокий, необыкновенно привлекательный молодой человек, Хэттон навлек на себя подозрения не в последнюю очередь потому, что слишком быстро занял привилегированное положение при дворе. Он был юристом, и весьма одаренным, но королеву, как говорили, привлек прежде всего как превосходный танцор. Она поставила Хэттона во главе гильдии адвокатов, одновременно удерживая его подле себя как партнера по танцам и робкого воздыхателя. Впрочем, что бы там о нем ни судачили, Хэттон по природе своей был скорее склонным стать добропорядочным семьянином, нежели быть повесой; перед Елизаветой он преклонялся, а она всячески поощряла это чувство, называя его «барашком»; впоследствии королева сделала его лорд-канцлером.

Тем не менее в глазах общества Кристофер Хэттон пополнил список ее возлюбленных. Репутация королевы продолжала стремительно падать. Да, народ считал ее достойной дочерью Генриха VIII, наделенной неукротимой энергией и исключительным мужеством; но унаследовала она у отца также склонность к бесстыдной распущенности, а этого люди перенести не могли. Елизавета уводила мужчин от их жен или, как в случае с Хэттоном и Лестером, не позволяла жениться вообще (для последнего это было чревато пресечением рода, ведь и его брат Эмброз Дадли был бездетен). Она превратила двор в настоящий гарем, избавляясь от достойных вельмож старой выучки и заменяя их юными хлыщами и распутниками. Она без стеснения заигрывала со своими фаворитами на глазах у всего двора, поощряя тем самым невоздержанность и в других. Приближаясь к сорока, Елизавета распростилась с молодостью, но так и не сделалась почтенной замужней матроной. В лучшем случае она являла собою пример тяжелой аномалии, в худшем – была просто шлюхой. Такой представала Елизавета в общественном сознании.

Мэттью Паркер, архиепископ Кентерберийский, был настолько обеспокоен падением репутации королевы в обществе, что «в смятении души» отправил своему старому другу Сесилу специальное послание на эту тему. В Дувре, говорилось в нем, схватили одного человека, «крайне неприлично» отзывавшегося о ее величестве. По словам клеветника, Лестер и Хэттон находятся с ней в таких отношениях, о каких и говорить-то стыдно, не то что описывать – бумага краснеет. Это и заставляет Паркера поделиться своими тревогами. Тому есть несколько причин. Во-первых, он чувствует определенную личную ответственность перед Елизаветой и памятью покойной Анны Болейн, чьим духовником он был в последние два года ее жизни, в те два года, когда ее особенно жестоко третировал непостоянный и деспотичный муж и когда королеве приходилось выслушивать ту же хулу, что обрушивается сейчас на дочь. Он хорошо помнит, как Анна говорила с ним о ней, тогда еще малютке, и именно эта память заставляет его быть столь откровенным.

Во-вторых, он выступает как глава церкви, вернее, как ближайший помощник королевы в деле защиты истинной веры. Его, как архиепископа, долг – облегчить свою совесть и, более того, указать, скажем, не на недопустимое поведение, ибо обвинения по адресу королевы остаются недоказанными, но на слухи об этом поведении, которые множатся не по дням, а по часам и наносят чести ее величества непоправимый ущерб.

Если говорить прямо, продолжает архиепископ, пресечь разговоры людей, которые в нынешние времена буквально помешались на прелюбодеянии, практически невозможно. Да, конечно, придворных, в том числе и самых именитых, можно арестовать, подвергнуть допросу, может быть, и с пристрастием, бросить в темницу и даже пригрозить казнью. Эти и иные меры давно в ходу, а некоторым, особенно неугомонным, отрезают языки и уши. Но пока Елизавета не переменит стиль поведения, все останется по-прежнему, сплетни не утихнут. Она сама себе главный враг, и женщина, которую Елизавета столь безжалостно унижает, – это сама священная особа ее величества, это священная особа церковного главы государства. И если она не поостережется, заключает Паркер, королевская власть будет втоптана в грязь, и ее величество не выдержит напора врагов.

Ибо человек, которого схватили в Дувре, не только о распущенности королевы говорил. Он предвидел гражданскую войну, в ходе которой в Англии может пролиться не меньше крови, чем во Франции, только что пережившей трагедию Варфоломеевской ночи. «Католики пойдут стеной на протестантов», – вещал он. И года не пройдет, как с правлением Елизаветы будет покончено, к власти придут католики и начнется такая резня, в сравнении с которой гонения на протестантов во времена королевы Марии покажутся невинной забавой. Саму Елизавету убьют или казнят, а тело предадут огню в Смитфилде, как и тело ее отца.

Картина впечатляющая, особенно если учесть, что из Франции приходят все новые вести об ужасах, творящихся после столкновений на религиозной почве. Со времен крестовых походов не было в Европе ничего подобного нынешней войне между католиками и протестантами. Никаких хитроумных маневров, бесконечно длящихся осад, рыцарских побед и поражений в духе феодальной эпохи – просто безжалостная резня, которую вершат обезумевшие мужчины и женщины, заряженные внутренней решимостью смести с лица земли, с корнем уничтожить всех инакомыслящих. Это была война морали с имморализмом, добра со злом, благодати с грехом. И ничто, кроме массового истребления, не удовлетворит разгневанного Бога, именем которого эта война и ведется!

Королевству, на троне которого в этой атмосфере полной религиозной нетерпимости сидит монарх-иноверец, грозит большая беда, особенно если иметь в виду, что сколько-нибудь надежных союзников у него в Европе нет и полагаться государство может только на свою островную защищенность. Учитывая как раз эту грозную опасность, архиепископ и выражает свою «глубокую обеспокоенность» падающим престижем королевы в глазах всего христианского мира. По его сведениям, пишет он Сесилу, клеветника из Дувра, подвергнув допросу, отпустили на свободу, и теперь он снова будет распространять злостные слухи. «Если это действительно так, – заключает архиепископ, – то остается надеяться только на милосердие Божье». И еще на то, что ее величество с достоинством перенесет свалившееся на нее тяжелое испытание. А ему теперь, когда высказано все, что лежит на сердце, остается только молиться. «Бог да хранит королеву и верных друзей Ее Величества».