Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц)

Глава 14

И рек Господь: «Элизабет,

Веди свой край путем побед!

Ты волю выполнишь мою,

И зло предательства в краю Твоем искоренится!»

Возносят люди сонм молитв, Господь внемлит,

Господь хранит Британии царицу!

Жажда людей хоть краем глаза посмотреть на Елизавету была утолена несколько недель спустя, когда Мария, тоскуя без Филиппа и с трудом перенося присутствие Елизаветы при дворе, позволила ей вернуться в Хэтфилд.

В Лондоне появление принцессы в сопровождении совсем небольшой свиты вызвало настоящий переполох. «На улицы высыпали стар и млад, – записывает свидетель, – и приветствовали ее с таким энтузиазмом и с такими изъявлениями преданности и любви, что Елизавета напугалась, как бы не вызвать ревность при дворе». Взрывы рукоплесканий, приветственные крики, стук каблуков, сотрясая сухой осенний воздух, разносились на несколько кварталов; стоило Елизавете только появиться – грациозной, стройной, живо напоминающей своими тонкими чертами и золотистым отливом волос отца, по-королевски сидящей на красиво гарцующей лошади, как толпа приходила в совершенное неистовство.

Впрочем, как бы ни грел Елизавете душу такой прием, она прекрасно понимала, что лучше не искушать судьбу, иначе сестра вконец разъярится. Она повернула лошадь назад и, разрушив строй ливрейных слуг, заняла место где-то среди придворных, так, «словно хотела скрыться от горожан»; так и оставалась принцесса в тени до самой границы города.

Едва обосновавшись в старом замке, который покинула полтора года назад, Елизавета немедленно занялась своей свитой. Подбирала она людей с величайшим тщанием и осторожностью, тем более что в желающих прислуживать ей недостатка не было. Но приходилось считаться с возможной реакцией королевы. Многим принцесса вынуждена была отказать, но даже их разочарование Елизавета обернула себе на пользу, сославшись на недостаток средств. Она, видите ли, просто не может позволить себе жить на широкую ногу; десяти тысячи крон, что оставил ей отец, решительно не хватает на то, чтобы содержать большой штат прислуги. На самом же деле она, разумеется, просто не отваживалась на роскошь – по той же причине, по которой стремилась умерить восторги встречающих ее жителей Лондона. А ссылаясь на бедность, она зарабатывала лишние симпатии и в то же время бросала тень на Марию, которая, выходит, вынуждает второе лицо в государстве жить в таких стесненных условиях.

Впрочем, денег на то, чтобы призвать к себе самых близких людей, тех, что окружали принцессу в детстве и юности, конечно, хватало. То были Бланш и Томас Перри, а также Кэт Эшли – в царствование Марии ее муж Джон учился за границей, в Падуе. Ну и новые приближенные появились – испытанный мастер придворной интриги Пьедемонто Кастильоне, учитель итальянского, и юный математик Джон Ди, которого только недавно освободили из тюрьмы, где он каждый день ожидал казни.

Ди имел несчастье заняться составлением гороскопов королевы, короля и принцессы Елизаветы; его тут же заподозрили в тайном намерении заворожить Марию, ибо как раз в это время стало выясняться, что с беременностью что-то неладно. В конце концов Джона Ди отпустили, но до этого он успел вкусить все прелести тюрьмы. Его сокамерник Бартлет Грин, деливший с ним жесткий соломенный матрас, был сожжен заживо.

Ну а помимо них – Роджер Эшем, некоторое время прослуживший в качестве латиниста при дворе Марии и Филиппа, а теперь вернувшийся к Елизавете. После удаления из Хэтфилда несколько лет назад он отправился с английским посольством в Германию, затем вновь очутился в Кембридже, где дела у него совсем не пошли. Наконец он получил назначение при дворе, с которым пришли относительное материальное благополучие и ферма в Эссексе, а он сильно нуждался и в том и в другом, поскольку только что женился на некоей Маргарет Хау. Как ни странно, протестантское вероисповедание практически не помешало ему при дворе; Мария ценила его, несмотря ни на что, а кардинал Поул относился «вполне дружески» – интеллектуальная близость оказалась сильнее конфессиональных различий. В общем, теперь он вполне наслаждался жизнью. «Ничего мне больше не надо, – писал он близкому другу, – видит Бог, все у меня хорошо».

И как прежде, особую радость доставляло ему совместное с Елизаветой чтение греков. Теперь они занялись Демосфеном, его речью «О короне». «Она читает ее мне, – передает свои впечатления Эшем, – и, кажется, схватывает все – не только особенности языка и смысл высказывания, но и… нравы людей, стиль жизни, характер городского быта. Просто поразительно».

Политическое чутье Елизаветы обострялось с каждым годом, чему в большой степени способствовало ее положение – при Марии она постоянно как бы ходила по острию ножа. Елизавету никогда не учили искусству управления, но чтение классиков немало открыло ей в механизме жизни античного общества, и к тому же отрезвляющим практическим (хотя и негативным) уроком стало пристальное наблюдение за двором королевы.

Мария, отмечала она, приступила к делу с величайшим усердием, однако же ее стремления подрывались окружением, видевшим в ней только слабую женщину. Замужество лишь укрепило этот взгляд, к тому же Мария выказывала принцу Филиппу величайшее почтение, едва ли на троне ему место не уступила, пусть и продолжала усердно трудиться как за рабочим столом, так и за столом заседаний Тайного совета. Таким образом, она сама отодвинула себя в тень – всего лишь королевская жена, а не самодержица; помимо всего прочего, это дурно сказывалось на ее душевном здоровье, отнимало веру в себя.

Ясно видя, что Елизавета стремительно растет как политик, Эшем тем не менее в первую очередь восхищался ее лингвистическими дарованиями и неотделимым от них ораторским искусством. Да и сама Елизавета, возвращаясь много лет спустя к этим временам, отмечала, что примерно к двадцати пяти годам свободно говорила на шести, помимо родного, языках. В общем – выдающаяся личность. Имея в виду и образованность ее, и царственный вид, один ученый, оказавшийся проездом в Хэтфилде (Эшем называет его просто Метеллом), отмечает, что «познакомиться с Елизаветой для него было важнее, чем познакомиться с Англией».

Окруженная в Хэтфилде самыми близкими людьми, Елизавета могла наслаждаться видимостью свободы. И все-таки то была лишь иллюзия: у Марии повсюду были осведомители. Гвардейцы и королевские агенты патрулировали дороги, тщательно прочесывали близлежащие деревни, следили за приезжающими и отъезжающими и докладывали обо всем увиденном и услышанном королеве. На самом деле волю Елизавета так и не обрела, ее просто перевели в более комфортабельную тюрьму, а тюремщик – Мария на протяжении всей осени держала ее под контролем.

В начале нового, 1556 года появились первые признаки очередного, на сей раз необыкновенно широкоохватного и грозного заговора, имевшего своей целью силой свергнуть Марию и заменить ее на троне Елизаветой. И вновь, сколь бы ни были подозрительны косвенные свидетельства, принцесса как бы оставалась в стороне от событий. Ее воинственные приверженцы могли на всех углах повторять с жаром, что Елизавета «добросердечная госпожа, не то что ее неблагодарная сестра», они могли поглядывать на «свою соседку в Хэтфилде» в надежде вернуть земли и получить благодарность за свои услуги. Но никто не мог бы похвастаться полученными от нее письмами изменнического содержания, никто не мог бы воспроизвести ее речей, направленных против королевы.

Опасность исходила не от самой Елизаветы, опасность таилась в постоянно растущей поддержке ее в народе. Оказавшись под владычеством, как выяснилось, бесплодной королевы, повелительницы, прибегающей к самым жестоким методам правления, подданные все больше поглядывали в сторону принцессы. Иные считали, что таких в Англии уже большинство, а судя по сумасшедшей скорости, с которой сновали курьеры между английским двором и Брюсселем, где в настоящий момент пребывали принц Филипп с отцом, над короной и впрямь сгустились грозные тучи.

Мария пришла к убеждению, что сестру следует выслать из страны, возможно, отправить в Испанию и обручить, коли королева действительно окажется бездетной, с малолетним Доном Карлосом, сыном Филиппа от первого брака. В апреле она впервые раскрыла свой замысел членам Совета, пытаясь заручиться их поддержкой и отправляя одного за другим посланцев в Брюссель, дабы добиться согласия Филиппа.

От широкой же публики этот план держался в глубоком секрете. Но действовать надо было быстро и решительно, ибо нити заговора тянулись все ближе и ближе к самой Елизавете. К июню были обнаружены и брошены в тюрьму десятки изменников, связанных с принцессой либо службой, либо родственными узами. Именем королевы в Лондон были срочно вызваны лорд-адмирал Уильям Хауард, Франсис Верней, находившийся под подозрением еще со времен вудстокского заключения Елизаветы, Кастильоне, которого уже несколько раз бросали в тюрьму, и, наконец, Кэт Эшли.

В Хэтфилд явились королевские гвардейцы и с мрачным видом потребовали, чтобы миссис Эшли сдалась добровольно. Насколько можно судить, Елизавета, хотя наверняка и возмущенная подобным вторжением и встревоженная судьбой любимой гувернантки, открытого сопротивления не оказала. К тому же обвинение, выдвинутое против Кэт, было таково, что тень могла упасть и на принцессу. В ее лондонской резиденции Сомерсет-Хаус был обнаружен целый сундук с брошюрами и иными материалами, направленными против Марии и Филиппа. Следующий шаг – обвинение самой Елизавете в хранении и, возможно, чтении этой подрывной литературы, казался столь естественным, что в день ареста Кэт весь двор буквально замер в предчувствии неизбежного.

Этот арест, записывает Мишель, «вызвал настоящий ужас», однако же то был последний удар, который Мария нанесла сестре в их затянувшемся поединке.

Ибо она и сама постепенно теряла почву под ногами, сталкиваясь с открытой враждебностью либо притворной лояльностью. Куда ни взгляни, повсюду прорастали зерна измены. В сельской местности заговорщиков поддерживали далеко не последние люди – королевские чиновники, знать, крупные землевладельцы. Придворные, некогда стоявшие на стороне королевы и даже клявшиеся жизнь положить за нее и ее дело, теперь отвернулись от нее, и даже члены Совета как будто оказывали молчаливую поддержку смутьянам. Да что там, в ближайшем окружении Марии были настоящие убийцы; говорят, собственный духовник покушался на ее жизнь. Мария избегала появления на публике, а те немногие, кто видел королеву, были совершенно потрясены ее видом – она едва ли не на десять лет постарела.

Как и прежде, Мария гневалась в основном на сестру, но тут она вынуждена была считаться с Филиппом. Как бы ни жаждала королева мести, рисковать нельзя, нельзя отталкивать принца от своей естественной преемницы на английском троне. Ибо, как теперь было молчаливо признано, Мария бесплодна. Елизавета неизбежно наследует ей, весь вопрос только в том, когда и как. Филиппу потребуется добросердечное отношение новой королевы, как и добросердечное отношение всех тех, кому явно не понравится чрезмерно суровое обращение с ней со стороны Марии и ее мужа.

Так что взамен повеления отправиться в темницу Елизавета получила от сестры весьма любезное послание (составленное, можно предположить, Филиппом), в котором выражалось «сочувствие» в связи с арестом приближенных, а в утешение к нему прилагалось кольцо стоимостью в четыреста дукатов.

Худшее, что пришлось Елизавете пережить, так это появление новых слуг, безусловно, преданных королеве Марии. Но и тут Мария спешит подсластить пилюлю, заверяя сестру, что если «она будет и впредь вести себя подобающим образом», то «сохранит благосклонность и приязнь королевы». Разумеется, ей придется примириться с новой гувернанткой, «вдовой знатного происхождения», которой она, Мария, доверяет полностью и безусловно, а за общим порядком при дворе будет присматривать «богатый и добропорядочный» господин – сэр Томас Поуп. Принцесса повиновалась, хотя сам Поуп, как в свое время Бедингфилд, «сделал все возможное, чтобы избежать этой доли» (служба Поупа в Хэтфилде оказалась непродолжительной и безоблачной; всякие красочные истории, с нею связанные, – это плод воображения антиквара XVIII века Томаса Уортона).

В ком Елизавета действительно, по всеобщему мнению, нуждалась, так это не в надсмотрщике, а в строгом муже. Мария детей иметь не может; раньше или позже Англией будут править Елизавета и ее муж – если, конечно, чего кое-кто опасался, Филипп не предпримет вооруженного вторжения и не присоединит Англию к габсбургской империи. Быть может, про запас он держал и такую возможность, но пока, во всяком случае, вел дело к тому, чтобы найти Елизавете достойного супруга, который заодно будет представлять его интересы в Англии.

Дома такового не находилось. Недолгая ссылка Кортни закончилась трагически – простудившись на охоте, он умер осенью 1556 года. Юный лорд Мальтраверс, чьи добродетели и «привлекательная наружность» сделали его на какое-то время возможным претендентом, тоже скончался в возрасте всего лишь двадцати одного года, оставив несчастной не только молодую вдову, но и отца, ибо он был единственным сыном и с его смертью оборвался род. Но для Елизаветы это печальное событие стало как будто избавлением. Стоило Марии настоять на браке с Мальтраверсом, и это она сейчас была бы вдовой. И к тому же, не дай Бог, с младенцем.

Ну а коли не англичанин, то, стало быть, иностранец (или полуиностранец вроде Поула, которого протестанты, не скрывая насмешки, подбивали «сбросить мерзкую кардинальскую шапку», жениться на Елизавете и самому сделаться королем – не только фактически, как сейчас, но и формально). Рассматривался в этом качестве какое– то время и сын датского короля, в будущем Фредерик III. Что касается возможных испанских претендентов, то, как бы такая перспектива ни грела сердце Филиппа, это слишком большой риск, пойти на него он не отваживался. «Зараженная тлетворным духом английских сект», принцесса либо ее приближенные «могли оказаться замешанными в делах, которые не понравятся святой инквизиции». Тогда разразятся скандал, смута, а может, кое-что и похуже, ибо в 50-е годы XVI века протестантизм в Испании, как, впрочем, во всей Европе, далеко еще не был искоренен.

К осени 1556 года осталось только три серьезных претендента. Один – Дон Карлос. Сейчас ему одиннадцать, так что речь может идти лишь о помолвке, реальный брак возможен приблизительно лет через пять-шесть, впрочем, сомнительно, чтобы он мог оказывать какое-то реальное воздействие на английскую политику. Другой – двадцатисемилетний эрцгерцог Фердинанд. Он – Габсбург, у него подходящий возраст, но мешают уже имеющаяся в наличии жена, «заносчивый и нетерпимый» характер, а также зависть к Филиппу, особенно к его владениям во Фландрии. К тому же, по слухам, он слишком близок французам.

Предпочтительнее других казался двадцатисемилетний Эммануэль Филибер, герцог Савойский, отважный солдат и красавец мужчина с изысканными итальянскими манерами, весьма ценимыми в Англии. В настоящий момент самого герцогства у него, правда, не было (Франция присоединила Савойю к себе), но он был королевской крови (смешанной: франко-испанской) и имел, как утверждалось, «саксонские корни, как и у самих англичан». Эммануэль Филибер приходился Филиппу кузеном и узам кровного родства был верен. А помимо того, он – правоверный католик, можно рассчитывать, что и Елизавету герцог удержит в лоне римско-католической церкви. После заключения этого брака тайные протестантские симпатии Елизаветы перестанут быть стимулом для еретиков, и, даже если она взойдет на трон, муж-католик не даст ей открыто исповедовать свою веру и уж тем более менять в Англии государственное вероисповедание.

Словом, если уж выдавать Елизавету замуж, то желательно за герцога Савойского – такова была позиция Марии. Но сама-то Елизавета к браку вовсе не стремилась, и, когда в конце ноября 1556 года сестры встретились, чтобы обсудить этот вопрос, договориться им так и не удалось. Однако же поездка Елизаветы в Лондон ознаменовалась еще одним событием – наконец-то лицом к лицу она встретилась с кардиналом Поулом. Встреча состоялась в апартаментах последнего, разговаривали они наедине, и никаких письменных свидетельств об этой беседе не осталось. Но предположить кое-что можно. Скорее всего кардинал был устало-добродушен, вероятно, состоялся поединок острых умов, и в лице Поула Елизавета обращалась к самой королеве или по крайней мере к ее alter ego, говоря же с Елизаветой, Поул обращался к следующей правительнице Англии.

Уговаривал ли ее кардинал вступить в брак – что вообще-то, имея в виду его представление о женщинах как о существах слабых, должно было казаться ему наилучшим решением вопроса, – сказать трудно; ведь и сама Мария проявляла на этот счет большие колебания. Филипп велел ей убедить сестру выйти замуж, но Мария брака сестры страшилась, ибо даже начать переговоры на эту тему с каким-нибудь иностранным принцем или просто с высокородным вельможей – значит признать Елизавету законной дочерью Генриха VIII и наследницей английского трона. Поэтому упрямство Елизаветы было ей скорее на руку: появилась возможность потянуть время, вообще хоть ненадолго выкинуть ее из головы, предаться раздумьям о собственной судьбе.

В марте 1557 года, когда Филипп вернулся в Англию, в душе Марии вновь затеплилась надежда. Впрочем, вернулся он не потому, что соскучился по жене, – возникли чисто практические проблемы. Габсбургская империя вела войну, и Филиппу были нужны люди, а особенно деньги на операцию в районе франко-фламандской границы. В знак признательности за возвращение мужа Мария согласилась потребовать то и другое у Тайного совета, и после трех месяцев жарких споров и увещеваний (более того, Мария даже позволила себе пригрозить своим ближайшим помощникам казнью либо конфискацией имущества) те сдались. Так Англия вступила в войну.

Но, увы, Марии предстояло убедиться, что Филиппу этого недостаточно. Он по-прежнему намеревался выдать замуж Елизавету и уговорил духовника Марии Фреснеду, чтобы тот, используя свое влияние на королеву, – а она ему, безусловно, доверяла, – вынудил ее к согласию. Фреснеда повиновался. Религия, благочестие, интересы государства – все, настаивал он, требует того, чтобы возможная преемница Марии вступила в брак. А что, если Елизавета, обиженная небрежением со стороны сестры, сама выберет мужа? И этот муж «все королевство повергнет в смуту»? Принцесса – женщина непредсказуемая, своенравная; ей в любой момент может прийти в голову пойти под венец, и, пока не случилось худшего, следует подобрать ей нужную пару.

Испанцы были «дороги сердцу» королевы, и Мария внимательно выслушала духовника; однако же поначалу возразила резко и решительно. Сама мысль о правах Елизаветы на престол казалась ей настолько неприемлемой, что превратилась в навязчивую идею. Мария страстно повторяла то, что не уставала говорить с самого начала своего царствования: Елизавета ей вовсе не сестра, Елизавета вовсе не дочь Генриха, Елизавете ни в чем нельзя идти навстречу, ибо «она дочь дурной женщины, разрушившей жизнь» Екатерины Арагонской да и ее самой, Марии.

Духовник, ничуть не смутившись вспышкой королевского гнева, продолжал настаивать на своем, причем «так искусно и решительно», что Мария в конце концов уступила. Желание угодить Филиппу и уберечь католическую Англию пересилило соображения личной чести и достоинства. По-видимому, еще до отъезда Филиппа из Англии составили проект брачного контракта, согласно которому Елизавета должна была стать герцогиней Савойской и наследовать английский трон. После рождения первого ребенка, говорилось далее в документе, герцог передает в качестве залога все свои замки Ниццы и Вильяфранка Филиппу; а если этот ребенок становится королем или королевой Англии – или если Елизавета умрет бездетной и наследует ей на английском троне сам герцог, – Филиппу отходят все его владения вокруг Ниццы, а также весь город и порт Вильяфранк. Словом, рассчитано было все, учтены все возможности, и в любом случае больше всех выигрывал Филипп. Имя Марии в документе даже не фигурировало, и сам этот факт представляется весьма красноречивым. Никто и не думал, что ей суждена долгая жизнь.

Затем, уже дав было согласие, королева через два дня передумала. Все-таки она против брака Елизаветы. Оснований претендовать на престол у нее нет, и к тому же это совершенно недостойная особа. На сей раз Фреснеда ничего не мог поделать. Все сочли и скорее всего справедливо, что изменить свою позицию Марию заставил кардинал Поул. Так или иначе, дело снова застопорилось, а потом на время и вовсе забылось за военными приготовлениями и непродолжительным «повторным медовым месяцем» королевы и принца-консорта, хотя, по слухам, радость воссоединения с мужем Марии отравляло присутствие при дворе очередной любовницы Филиппа.

В начале нового, 1558 года англичан потрясла тяжелая весть: Кале, последний английский город на континенте и жизненно важный центр национальной торговли шерстью, подвергся нападению французской армии, был захвачен и перешел, таким образом, во владение Генриха II. Вину возложили на Марию. Ей припомнили все. За четыре с половиной года царствования она, выйдя замуж за испанца, поставила Англию в зависимость от иностранной державы; она унизила соотечественников своей ложной беременностью; она задушила страну налогами; при ней по всей Англии запылали костры и прокатилась волна казней. А теперь еще и потеря Кале! И при этом Мария требует новых солдат и новые средства, чтобы угодить своему неблагодарному мужу.

«Ослабела тогда Англия чудовищно – и в смысле людских ресурсов, и в смысле денег, и в смысле состояния духа, – пишет один проницательный наблюдатель. – Англичане отправляются на войну, понурив головы, а возвращаются измученными и потерянными. Все у них валится из рук, они просто не знают, за что взяться». И что в этом удивительного, продолжает автор, ведь под откос катится вся страна. «Куда ни посмотришь – одни плахи, четвертования, костры, виселицы; налоги, поборы, нищета; дома приходят в запустение, и за границей то, что вчера было нашим, сегодня уже не наше». Мария как будто впала в оцепенение, преемница, ее бессильна что-либо сделать. Похоже, у измученной страны иссякли все жизненные силы, и «правит ею горстка священников – людей в белых стихарях».

Мария посреди всеобщей разрухи через некоторое время, напротив, почувствовала подъем сил – ей снова показалось, что она беременна (на самом деле то была последняя стадия рака яичников). Естественно, радость ее оказалась недолгой, и когда со времени отъезда Филиппа из Англии минуло десять месяцев, стало ясно, что надежда на рождение ребенка – всего лишь новая иллюзия. Теперь Мария отчаянно цеплялась за остатки власти, приходя всякий раз в гнев, когда гости из-за границы отправлялись в Хэтфилд к Елизавете, не испросив предварительно высочайшего соизволения, и вообще болезненно переживая любое покушение на свои права.

Придворные же, разрываясь между верностью королеве и надеждой завоевать расположение той, кому вскоре предстояло заменить ее на троне, либо придумывали всякие хитроумные уловки, чтобы оказаться в Хэтфилде незамеченными, либо сообщались с Елизаветой через посредников.

Елизавета стремилась, поелику возможно, вести себя тихо и незаметно, дабы не вызывать раздражения сестры, но когда все же ей приходилось появляться во дворце, Мария лишь с немалым трудом скрывала за внешним расположением сжигавшую ее ярость. «Когда они вдвоем оказываются на людях, – записывает Мишель, – Мария держится изо всех сил, пытаясь выказать принцессе всяческое расположение, говорит с нею только о мелочах». И все равно истинные ее чувства угадывались безошибочно, каждый раз при встрече с принцессой перед глазами вставали старые обиды и унижения, пережитые в детстве, отчего она только сильнее начинала ненавидеть младшую сестру. Более того, в глазах Марии Елизавета представляла собою не только минувшие, но и нынешние страдания: предательство, ересь, распущенность и, не исключено, супружескую измену, если Мария все же считала, что слухи о заигрываниях ее сестры с Филиппом небеспочвенны. А хуже всего было то, что Елизавета воплощала собою юность, жизнь и будущее.

Один проницательный наблюдатель, оказавшийся при дворе Марии в 1556 году, отмечал, что не встретил там практически ни одного человека моложе тридцати пяти лет, который был бы правоверным католиком. За некоторыми, впрочем, весьма существенными исключениями протестанты, погибшие в годы царствования Марии на кострах, были людьми молодыми, но ей оказалось отпущено слишком мало лет, чтобы новое поколение англичан выросло в католической вере. Бог и истинная вера были, возможно, на стороне Марии, но время было на стороне Елизаветы. Подобно своей матери, Екатерине Арагонской, Марии было суждено умереть, не произведя на свет сына, вдали от мужа и при виде триумфального восхождения к власти своей соперницы.

Ко второй половине 1558 года неофициальный двор в Хэтфилде уже затмевал двор официальный. Туда-сюда сновали курьеры с тайными посланиями, касающимися дел престолонаследования. Теперь уже не Марии, но Елизавете свидетельствовали свое почтение знатные вельможи, почти равнодушные к тому, как на это посмотрит королева. В то лето над Северной Европой пронеслась большая и яркая комета, а по давнему поверью, это было знаком близкой кончины большого человека, так что англичане лишь глубокомысленно покачивали головами, готовясь к близящимся переменам на троне.

Филипп тоже прикидывал, что скоро, судя по всему, останется вдовцом и, дабы сохранить свое влияние в Англии, ему было необходимо сблизиться с Елизаветой. Он отправил к ней аскетичного, прекрасно подготовленного к такого рода конфиденциальным переговорам посланника – графа Фериа, и тот, слишком осторожный, чтобы доверить беседу бумаге, сообщил, что принцесса «чрезвычайно удовлетворена визитом», и вообще дал понять, что миссия его завершилась успехом.

В общем, ясно, что Англия постепенно поворачивалась в сторону преемницы Марии и, судя по всем внешним признакам, смена власти должна была пройти гладко и предсказуемо. В первых числах ноября собралась сессия парламента, чтобы обсудить процедуру передачи власти и обеспечить преемственность и стабильность, когда на трон взойдет новая повелительница. Совершенно утратившая волю, Мария, хоть и со скрежетом зубовным, но все же официально провозгласила Елизавету своей преемницей. Двое королевских посланников срочно поскакали в Хэтфилд с вестью, что отныне Елизавета «является законной наследницей трона»; толпы ее приверженцев, которые давно уже осаждали ворота замка в ожидании радостной вести о смерти Марии, шумно приветствовали это сообщение, за которым, надо надеяться, вскоре должны были последовать и иные, еще более вдохновляющие события.

Ну а пока все гадали, кого все-таки Елизавета возьмет в мужья, ибо никто не сомневался, что ей понадобится на троне мужская поддержка. Иностранца, в общем, не хотел никто, хотя какое-то время поговаривали о претендентах из Швеции и Дании, а в начале года Елизавете нанес визит посланник шведского короля Густавуса Вазы с предложением руки своего сына Эрика. Из англичан же наиболее оживленно обсуждались кандидатуры графов Арундела и Вестморленда, а также юного герцога Норфолка – наиболее близких ей по положению членов семейства Хауардов.

До Фериа донеслось, что Елизавета подумывает о ком-нибудь из своей шотландской родни, что побудило его обратиться к своему повелителю с советом действовать как можно более энергично. В свою очередь, придворные чрезвычайно опасались того, что Елизавету уговорят-таки выйти за своего зятя, расположение к которому она неизменно выказывала на виду у всех. По мере того как жизнь Марии неуклонно катилась к закату, «эгоистические поползновения» Филиппа беспокоили окружение Елизаветы все сильнее, и им оставалось лишь надеяться на ее здравый смысл.

Внимание замершего в ожидании перемен двора сосредоточилось на будущем принце-консорте, у военных же были свои заботы, более практические. В продолжение октября – ноября 1558 года принцесса лично либо через доверенных лиц вела с ними переговоры, стараясь заручиться поддержкой ввиду предстоящего коронования. В одном дошедшем до нас письме, датированном концом октября, она благодарит некоего вельможу за предоставленных в ее распоряжение людей, обещая, что «в должный момент» его услуги будут вознаграждены. В то же время Елизавета обращается и к другим, вроде Томаса Маркэма, начальника крупного военного гарнизона в Бервике, с просьбой послать вооруженный отряд на юг, дабы обеспечить ей поддержку «королевского положения, титула и достоинства». Маркэм не только откликнулся и принес клятву верности, но и явился с посланиями от других верных военачальников на севере страны, в которых они выражали готовность положить за Елизавету «свою и своих солдат жизнь, а числом их около десяти тысяч».

Лишними такие заверения не казались, ибо, хотя явных соперников в борьбе за престол не было видно, оставались в королевстве и те, кому хотелось бы сохранить и продолжить политику Марии. Речь идет прежде всего о церковных иерархах. Кардинал Поул, это многолетнее знамя верхушки католической церкви, а в последнее время фактический соправитель Марии, не выказывал никаких признаков того, что покорится Елизавете без борьбы. Пусть немощный физически, пусть слабеющий умом, он по-прежнему цепко держался за власть. Совсем недавно кардинал предал огню «одного из ближайших и самых преданных слуг» Елизаветы, что, по слухам, привело ту в совершенную ярость. Чтобы как-то уравновесить влияние Поула, Елизавета обратилась за поддержкой к архиепископу Йоркскому Николасу Хиту. Последний, как, впрочем, и все остальные, прекрасно понимал, что, взойдя на трон, она в той или иной форме возродит протестантизм, и тем не менее выразил готовность вступить с ней в союз, ибо в отличие от Поула, для которого на первом месте всегда стояла религия, превыше всего ставил верность потомкам Генриха VIII.

Помимо Поула и иных стойких приверженцев католицизма, опасность исходила от шотландцев, французов, папы Павла IV, наконец, от Филиппа, который, в случае если Елизавета отвергнет его брачные предложения, может, отчаявшись, найти иные методы воздействия и вторгнуться в Англию. Дабы избежать этой печальной перспективы, Елизавета приняла Фериа, когда тот нанес ей визит 10 февраля, с величайшей благосклонностью и повела себя с ним в манере искушенного дипломата.