Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)

Глава 9

Мой взор серебрится,

Мой голос струится.

Из всех ни одна

Со мной не сравнится.

Король-мальчик Эдуард особой крепостью и физическим здоровьем отнюдь не отличался. Дадли всячески приучал его к конной выездке, борьбе и бегу – до чего никогда не допускал юного повелителя Эдуард Сеймур, – но в седле его так трясло, что казалось, будто он вот-вот развалится на части, а написанная на детском лице решимость придавала его облику совсем беззащитный вид. В ноябре 1550 года Эдуард сильно болел, и, хотя недуг всячески скрывали, один иностранный дипломат вскоре прознал, что король был при смерти и у врачей уже не оставалось никакой надежды на выздоровление.

Если Эдуард умрет, не достигнув брачного возраста и не оставив наследника, то, казалось, сменить его на троне должна была – при всем своем неприятии новых церковных веяний – старшая сестра. Однако Мария тоже прихварывала с ранних отроческих лет. Время от времени она впадала в глубокую меланхолию и неподвижность, более напоминающую кому, от щек отливала кровь, черты лица заострялись, и вид у молодой женщины становился совершенно старушечий. Хронический недуг поражал Марию всякий год, усиливаясь «в пору листопада», а иногда и чаще. На ее долгожительство тоже рассчитывать не приходилось. «Состояние у меня ужасное», – писала она членам Совета в начале 1551 года.

Следующей на очереди, бесспорно, стояла «светоносная сиятельная принцесса, Ее Высочество миледи Елизавета» – так ее пышно именовали при дворе; простолюдины тоже называли ее принцессой, вполне отдавая себе отчет в том, что стоит за этим титулом.

Но сколько бы ни предстояло прожить Эдуарду и обеим его сестрам, их грядущую судьбу затмила мрачная угроза черной смерти. Летом 1551 года разразилась очередная, на этот раз чудовищная эпидемия; поначалу каждый день умирало несколько человек, потом десятки, затем сотни. Уже четверть века прошло с тех пор, как в последний раз чума погнала лондонцев из города в отчаянной надежде найти защиту от заразы у самой природы. Это было в 1528 году, запомнившемся страшной жатвой, которую собрала тогда смерть. Теперь все повторялось. Словно настигнутые карающей дланью разгневанного Бога, напуганные мужчины и женщины стенали, шатались, падали на ходу. С трясущимися головами, охваченные лихорадкой, истекая потом, они хотели только одного – уснуть, но уснуть боялись, потому что сон – это забвение и смерть буквально в несколько часов.

Старики, выжившие тогда, много лет назад, говорили, что нынешняя эпидемия еще страшнее, «еще безумнее», и со всей возможной поспешностью покидали город. Король держался до последнего, но когда смертность в Лондоне достигла ста двадцати человек в день, бежал и он. «Еще один из моих придворных, еще один грум заболели и умерли, – бесстрастно записывал он в дневнике. – В сопровождении всего нескольких человек я отправился в Хэмптон-Корт».

Долгое лето все никак не заканчивалось. То было лето гудящих колоколов и закрытых ставнями окон, лето скрипящих по пустынным улицам фургонов и телег, в которые были свалены трупы. Но даже и оказавшись перед лицом смерти, практичные англичане не забывали ворчать на купцов, «внезапно взвинтивших цены на все товары выше всех мыслимых пределов», протестовать против уплаты десятины, выражать свое недовольство инфляцией, а главным образом клеймить членов Совета, в особенности Дадли, за взяточничество и дурное ведение дел в государстве. Для устрашения подданных Совет посылал в графства целые отряды кавалерии, но ропот продолжался. А король, хоть от чумы и спасся, слабел на глазах. На протяжении последних лета и осени он сделался «очень худ и слаб», что заставило Дадли и других особенно серьезно задуматься о линии престолонаследования и соответственно о сравнительных достоинствах и недостатках сестер короля.

Тем временем Елизавета погрузилась в ведение своего большого хозяйства в Хэтфилде. Оно теперь полностью принадлежало ей. Дадли, получивший дом от короля, передал его Елизавете, не забыв закрепить за ней обширные земли – те самые, которыми так интересовался Томас Сеймур. Должно быть, Елизавете было радостно осознавать, что замок со всеми его гигантскими парками, с «вековыми деревьями», со всеми садами и оранжереями, «со всем своим величием», замок, бывший ей домом на протяжении стольких уже лет, сделался теперь ее пожизненной собственностью – как островок спасения в океане мирских тревог.

Книга домашних записей, сохранившаяся от этих лет, мало что говорит о жизни хозяйки Хэтфилда. Самый вид ее свидетельствует о королевском достоинстве: на переплете – лепестки алых и белых роз, знак Тюдоров и Плантагенетов, с инициалом «Е» посредине, абзацы тоже открываются с буквицы в виде розы, на нижнем обрезе каждой страницы имя гофмейстера двора и затейливая подпись самой Елизаветы. Томас Перри вновь получил свою казначейскую должность, но от составления подробных отчетов его отстранили. Судя по бухгалтерии, жизнь в Хэтфилде была поставлена на широкую ногу: тринадцать пажей, бог знает сколько фрейлин, образующих свой, пусть и небольшой, двор, десятки йоменов и грумов, не говоря уже о бесчисленных слугах, в чьи обязанности входило отапливать и убирать помещения, готовить еду, следить за гардеробом, ухаживать за домашними животными и так далее. В платежной ведомости постоянно мелькает имя четы Эшли, а также Томаса и Бланш Перри, которая находилась на службе у Елизаветы уже больше десяти лет и практически отказалась ради нее от нормальной семейной жизни.

Но одно знакомое нам имя из ведомости исчезло – имя Роджера Эшема. Он оставил свою службу где-то в конце 1549 или в начале 1550 года, «сметенный недавним ураганом при дворе». Отослала его не сама Елизавета, а мажордом; она же, напротив, сохраняла к нему близкую привязанность, и благодаря ее покровительству Эшем вновь получил работу в Кембридже. Тем не менее для него этот поворот судьбы знаменовал новое разочарование, и, вернувшись к научным занятиям, он находил утешение в своей любимой стрельбе из лука и петушиных боях, на которых он и заработанное просаживал, и изживал остатки молодости.

Хэтфилд – это целое хозяйство: огромный дом, поместье, ферма, обширные поля и пастбища. Разнообразные мясные блюда, которые в изобилии подавались к господскому столу, – дань этих полей и этих пастбищ; свиное сало – материал для свечей и мыла; овечья шерсть – для пошива одежды, шкуры – подстилки, ну и так далее. В общем, в те годы (1551–1552) имение процветало, так что и продуктов, и свечей, и леса, и свежей рыбы хватало не только для себя, но и для нужд короля Эдуарда.

Распорядок жизни в замке определялся сменой времен года: весной – распашка земли, прополка сорняков, лесоповал, в июне – косьба, и наконец – пик сезона: снимается богатый урожай, толпятся поставщики, зерно и свежезаготовленное сено складываются на зиму в амбары. Осенью работа не утихала – начинались сбор фруктов, заготовка дров и сухого тростника на зиму. С наступлением первых холодов вычищались камины, клумбы с цветами и грядки с клубникой укрывали на зиму, и все собирались у камина отметить окончание работ – до весенней оттепели.

За строками Елизаветы проглядывает хозяйственная жилка деревенской женщины. Ничто не пропадет даром. Удобрения, оленьи шкуры, коровьи кишки, отмечает она, проданы. Большой доход приносила овчина – по крайней мере до 1551 года, когда спрос на английскую шерсть сильно упал и, судя по записям в амбарных книгах Хэтфилда, продавать пришлось даже мясо больного скота, а наряду с поступлениями от продажи шерсти разного качества есть запись о «шкурах сдохших овец». Но экономия не препятствовала благотворительности. В числе расходов фигурируют выплаты нуждающимся ученым из Оксфорда и Кембриджа, подаяния некоей «бедной женщине из Ирландии», а также неназванным лицам. Щедро оплачивались расходы ближайших родичей Елизаветы. Семьдесят фунтов стерлингов были переданы «Эдмунду Болейну, дяде Ее Высочества», денежные подарки вручены «на крестины ребенка мистера Кэри» и «в честь отъезда из Хэтфилда миссис Кэри»: возможно, хотя и не наверняка, речь идет о сыне Марии Болейн и, стало быть, двоюродном брате Елизаветы, Джордже Болейне и его жене.

Хозяйственные счета в какой-то степени передают аромат повседневной жизни. В них отражены затраты на содержание двух жеребцов Елизаветы, на струны для лютни, цветы и травы, которыми она любила украшать и собственную комнату, и другие помещения замка. В счетах от Уоррена, портного, фигурируют как обыкновенные ткани вроде фланели и хлопка, так и изысканный черный бархат на мантии и капоры. Здесь же почему-то упоминаются два экземпляра Библии, что явно отражает новый образ Елизаветы-праведницы. Иные записи напоминают о высоком положении хозяйки: дорогие вещицы – официальный новогодний дар королевского двора, заказы ювелирам – ответный жест в сторону Эдуарда и тут же перечень подарков его лакеям, грумам, музыкантам (след визита в дворец Сент-Джеймс в 1552 году), деньги участникам театральных представлений, разыгранных в ее честь.

Жизнь в протестантском Хэтфилде текла мирно и покойно, особенно в сравнении с многочисленным католическим окружением Марии, где выработался настоящий психологический комплекс обитателей осажденной крепости. С самого начала нового царствования отношения Марии с правителями страны становились все хуже и хуже; короля Эдуарда убедили, что само вероисповедание сестры настраивает ее против него, что же касается Сомерсета, а следом за ним и Дадли, то оба считали, что католическая вера не только губит душу, но и представляет опасность для государства.

Совсем недавно Мария сама обнаружила масштабы этой опасности. В июне 1550 года она попыталась бежать из Англии. Непосредственное участие в этом деле принимал Карл V: он послал в Эссекс торговое судно, которое должно было подобрать переодетую беглянку и доставить ее во Фландрию. В последний момент что-то не сладилось, но готовность Марии в любой момент пойти на авантюру ни для кого не оставалась секретом, и если ей когда-нибудь удастся осуществить свой план, последствия могут быть слишком серьезными. Поговаривали, что император собирается выдать ее за своего сына Филиппа, который в таком случае может претендовать на английский трон. Схема такова: Филипп вторгается в Англию, смещает Эдуарда как еретика и бастарда и начинает править страной от имени жены, но в интересах Габсбургов.

Контраст между двумя королевскими дочерьми становился все острее. Лондонцы уже привыкли наблюдать их передвижения во дворец и обратно и вполне могли оценить, как выглядит в каждом случае свита. Когда Елизавета оказалась в столице в последний раз – это было на Рождество, – ее, как отмечает один внимательный наблюдатель, сопровождала «целая процессия» знати, не говоря уже о сотне всадников из королевской гвардии. Бросались в глаза и знаки внимания, которые неизменно оказывал ей Совет; его члены, писал габсбургский посол, «сознательно ведут себя так, чтобы народ понял истинное значение принцессы, которая, будучи в лоне новой веры, стала по-настоящему величественной дамой».

Рождество отметили пышным приемом, Елизавета сидела на почетном месте чуть ниже Эдуарда, а по окончании застолья для короля и принцессы устроили различные представления, вроде охоты на медведя. Елизавете только что исполнилось семнадцать, Эдуарду – тринадцать; сидя рядом, похожие друг на друга и цветом кожи, и тонким овалом лица, они вполне могли произвести впечатление брата и сестры из любой знатной семьи, увлеченно наблюдающих за происходящим. А Дадли, устроившийся неподалеку и занятый беседой с французским посланником, всем своим видом походил на великодушного опекуна, которому нечего беспокоиться за судьбу трона.

Но и Мария, независимо от отношения к ней со стороны Совета, вполне могла явить себя «величественной дамой». Через два месяца она въехала в Лондон в сопровождении огромной процессии. Впереди двигались пятьдесят стражников в ливреях, а позади – восемьдесят знатных дам и господ (и это при том, что Совет никакого эскорта Марии не предоставил); к тому же на всем пути ее приветствовали, сопровождая до самого дворца, сотни обыкновенных горожан. Все конники и наверняка многие из пеших перебирали четки, так что государственный въезд превратился одновременно в религиозное шествие. Все это напоминало сакральное действо. Свидетели утверждают, что по ходу продвижения Марии и ее спутников на небе появлялись знаки: всадники в доспехах, светила, полыхающие нездешним огнем, – а земля мощно содрогалась.

Неудивительно, что Дадли опасался Марии, – она пользовалась популярностью в народе и воплощала как дух старой веры, так и прежние, более спокойные времена. И до сих пор, несмотря на все предупреждения и угрозы, ему не только никак не удавалось заставить ее отказаться от мессы, но даже молиться в одиночку, не привлекая к богослужениям своих многочисленных и влиятельных сторонников. А ведь, как утверждают, Дадли был «абсолютным властителем»; при содействии Уильяма Парра, графа Нортгемптона, и «этого безумца и забияки» Уильяма Херберта, который в непродолжительном времени сделается маркизом Пембруком, он полностью подавил Совет, перечить ему не смел никто. Кроме Марии. И Дадли все никак не мог отыскать способ заставить ее, как всех остальных оппозиционеров, повиноваться.

С Эдуардом Сеймуром, единственным серьезным потенциальным соперником, было почти покончено. Бывшего регента освободили из Тауэра в начале 1550 года, вернули в Совет, и он, как бы признав поражение, выдал свою дочь за старшего сына Дадли. Но уже весной следующего года Эдуард организовал заговор, который должен был привести к аресту Дадли, Нортгемптона и Пембрука, и, хотя вскоре был вынужден отказаться от своего плана ввиду его совершенной неосуществимости, некоторые из его сообщников успели распустить язык. В результате взяли под стражу самого Сеймура, которому было предъявлено обвинение в государственной измене.

В день ареста Сеймура Дадли предпринял такие меры безопасности, каких не видели со времени больших волнений 1549 года. Все подходы к столице были блокированы конной стражей; установили ночной дозор; из столицы удалили всех бродяг и вообще сомнительных личностей, за которых не могли поручиться добропорядочные граждане. Дабы предотвратить возможный всплеск общественного негодования, когда об аресте станет известно всем, в гильдиях лондонского Сити была распространена официальная версия о злонамеренных замыслах Сеймура. Он якобы собирался захватить Тауэр, а затем «разрушить Лондон и предать смерти самых уважаемых граждан». В конце концов, когда Сеймура в январе следующего года казнили – последними его словами были: «Спаси меня, Бог», – кое-какой ропот по толпе прошел, но бунта не было.

Опасения Дадли и предпринятые им крайние меры безопасности свидетельствуют о большой внутренней неуверенности, а более всего он боялся, что эту неуверенность почувствуют и другие и тогда зреющие гроздья бунта прорастут ураганом, сметающим на своем пути все. Рассчитывать оставалось только на преемственность власти и мгновенное и суровое подавление любого малейшего недовольства. Пребывая в убеждении, что действовать следует с максимальной быстротой, Дадли окружил себя полупрофессиональной армией наемников и отрядами во главе с доверенными членами Совета и пэрами, содержащимися за счет государственного бюджета. Он надеялся на то, что именно эти «лорды-военачальники» сумеют поддерживать в стране порядок, пока Эдуард не достигнет совершеннолетия, чего ждать оставалось недолго. Уже в 1551 году Дадли начал приглашать его на заседания Совета, всячески поощряя для начала применить на деле свое прекрасное образование и перевести на изысканную латынь с уже готовых оригиналов развернутые аналитические записки, касающиеся государственной политики. Молодой человек приобщался к управлению страной, и только одного ему не хватало, чтобы сделаться подлинным правителем, – силы и здоровья.

Здоровье же зависело от судьбы, и с течением времени становилось все яснее, что судьба к Эдуарду немилосердна. Вот уже несколько лет придворные говорили между собой, что долго тот не протянет, а астрологи предсказывали близкий конец. Осенью 1552 года короля осмотрели врач и астролог-медик Джироламо Кардано, который отметил резкий контраст между поразительной красотой мальчика, его интеллектуальными способностями и врожденной физической немощью. Кардано был согласен с оценкой одного заезжего французского аристократа: король – это «ангел во плоти», лицо его и фигура отличаются подлинным совершенством. Но его жизненные силы, отмечал итальянец, едва теплятся, и во всем облике «можно увидеть признаки ранней кончины».

Заключительная стадия болезни началась приступами кашля, которые буквально сотрясали хрупкое тело мальчика и, казалось, забирали у него последние силы. Вскоре началось кровохарканье, руки, ноги, и без того слабые, становились совсем прозрачными, Эдуард уже едва поднимался с кровати. Исход был ясен, врачи подтверждали это, хотя горожанам, распускающим слухи о близкой или уже произошедшей смерти короля, отрезали в назидание другим уши. К середине мая исчезли последние сомнения, остался только один вопрос: когда? У Эдуарда развилась язвенная болезнь, и его распухший живот – он уже ничего не мог есть и держался только на каких-то вонючих смесях, прописанных аптекарями, – являл собою устрашающий контраст с иссохшим тельцем. Кашлял он беспрерывно.

Насчет наследника высказывались самые разнообразные предположения. Представлялось маловероятным, что по смерти Эдуарда на трон взойдет католичка Мария, хотя, согласно Акту о наследовании, принятому в 1544 году, и завещанию Генриха VIII, именно она была ближайшей претенденткой. Мария – женщина, притом женщина одинокая, но даже не в этом дело; ее воцарение будет означать конец церковной реформы, которая с принятием в прошлом году второго Акта единоверия и появлением нового Молитвенника приобрела, казалось, необратимый характер. Церковный ритуал, как он описывался в нем, не имел ничего общего с мессой, по существу представляя собою скорее обряд поминовения, нежели восславления чудесных деяний Христа, принявшего на себя грехи человечества. Мария наверняка восстановит традиционную католическую литургию, отменит все новшества, появившиеся за последние двадцать лет, и столь крутые перемены заденут такое количество людей – и более всего новых владельцев бывших монастырских земель, – что допустить это невозможно.

Но если не Мария, то, стало быть, Елизавета. По слухам, она должна скоро оказаться в Лондоне, где с ней вступит в брак, разведясь с нынешней женой, старший сын Дадли Джон. Предположение, конечно, совершенно невероятное, хотя Роберт, младший сын Дадли, мог, наверное, прийтись Елизавете по вкусу. Товарищ ее детских игр, он и в отрочестве поддерживал с ней отношения: Эшем был учителем обоих. В 1551 году Роберт женился на Эми Робсарт из рода Норфолков, но брак оказался бездетным. Если уж кому-нибудь из Дадли и суждено вступить в семью Тюдоров, то это может быть только Роберт.

Однако же, судя по всему, в последние месяцы жизни Эдуарда Дадли-старший был не слишком расположен к Елизавете. Он всячески утаивал от нее истинное, все ухудшающееся положение короля, а когда она вознамерилась приехать к брату, перехватил ее на пути в Лондон и отправил назад.

Естественно, Совет в предвидении скорой развязки принимал свои меры. Дадли с единомышленниками спешно собирали деньги, используя, в частности, для пополнения казны распродажу церковной утвари. Одновременно приводились в состояние боевой готовности главные оплоты вроде Виндзора. К «лордам-военачальникам» срочно отправлялись курьеры с соответствующими предписаниями.

Примерно в это время – то была середина мая – Эдуард собственноручно переписал проект документа, исключающего из числа наследников Марию и Елизавету и передающего право престолонаследия Джейн Грей. Чья это была инициатива, не вполне ясно, но так или иначе новое волеизъявление соответствовало и желанию самого Эдуарда защитить в стране протестантизм, и стремлению Дадли сохранить власть во время нового царствования. Интересы совпали, но из этого замысла, как показало ближайшее будущее, ничего не вышло. Скорее всего ни король, ни герцог – после ареста Эдуарда Сеймура Дадли был пожалован титулом герцога Нортумберленда – просто не способны были до конца продумать весь исторический смысл династической революции, которую они, по существу, замышляли. Эдуард был прикован болезнью к кровати, а Дадли, чье здоровье тоже оставляло желать лучшего, погрузился в глубокую меланхолию. «Силы оставляют меня», – признавался он одному из друзей; ныне, при умирающем короле, он нередко отправлялся в кровать «с болями в сердце и совершенно разбитый».

Существенно важным событием в деле передачи власти стал брак провозглашенной наследницы Джейн Грей и единственного неженатого из сыновей Дадли Гилфорда. Бракосочетание было пышно отпраздновано в лондонском доме Дадли, но именно это-то веселье и казалось совершенно неприличным в свете ужасных мучений, которые претерпевал товарищ детских забав невесты – король. В самые последние дни голова его распухла, как арбуз, и все волосы выпали. Что-то слишком долго он умирал. Подобное разложение организма, шептались в народе, противоестественно. Все указывает на то, что короля отравили.

Бракосочетание Джейн Грей и Гилфорда Дадли состоялось 21 мая. Шесть недель спустя агония Эдуарда все еще продолжалась. Как труп, лежал он в своей роскошной королевской постели; даже дышать ему было трудно, а неподвижное тело покрылось струпьями. Врачи и аптекари уступили место одной знатной даме, которая заверяла, что способна исцелить мальчика, если только ей не будут мешать. Но благодаря ее знахарскому уходу он впал «в полную прострацию», его «жизненно важные органы практически перестали действовать», пульс почти не прощупывался, а кожа изменила цвет.

Мария по-прежнему мирно пребывала в Хансдоне, хотя ясно было, что долго так продолжаться не может. Как только Эдуард скончается, Дадли немедленно провозгласит королевой Джейн Грей и подавит любое сопротивление; а поскольку ожидать его приходится прежде всего со стороны Марии и ее единомышленников, то необходимо будет взять ее под стражу. Угрожающую ей опасность Мария видела ясно, хотя трудно сказать, знала ли что-нибудь о позиции судей и членов Совета, выдвигавших возражения против нового закона о престолонаследии; заставили их подписать документ лишь предсмертные хрипы Эдуарда да жестокий напор Дадли. Мария не сомневалась, что по смерти короля многие в стране станут на ее сторону – одни из верности римско-католической церкви, другие из ненависти к Дадли, третьи из простого уважения к законным правам Тюдоров. В глазах этих последних Джейн Грей, пусть и была она праправнучкой Генриха VII, на трон претендовать не могла. Повелительницей их была Мария, и не важно, что ей ближе – месса или обедня. Как показало развитие событий, растянувшиеся на годы жизни целого поколения церковные распри не подорвали уважения англичан к освященному веками праву престолонаследия.

За несколько дней до смерти Эдуарда Марию предупредили, что лучше бы ей перебраться в более безопасное место. Примерно тогда же и ее, и Елизавету призвали к смертному одру брата-короля. Елизавета никак не откликнулась, Мария же поначалу было двинулась в сторону Лондона. Но уже по дороге, поздним вечером 6 июля, до нее донеслась весть, что Эдуард наконец испустил дух, и она немедленно, сопровождаемая лишь небольшим эскортом, круто повернула на север и направилась в Саффолк, где у нее была сильная поддержка в лице сельской знати.

В течение следующих двух недель Елизавета пребывала в Хэтфилде, издалека наблюдая, как сестра и герцог Нортумберленд сражаются за престол. На стороне герцога были едва ли не все преимущества. У него в руках Тауэр, королевский арсенал, наконец, двор новой королевы Джейн. И казначейство тоже, не говоря уже о вооруженных силах; казалось, солдаты его, корабли, артиллерия представляют собою несокрушимую мощь. Но всему этому Мария могла противопоставить верность народа и собственное незаурядное мужество. Под знамена ее во Фрамлингэм-Касл собрались сначала десятки, потом сотни, потом тысячи людей. Ежедневно местные сквайры приводили в замок своих йоменов – конных и пеших. Доставлялся провиант, деньги, оружие; в конце концов «образовалась целая армия простолюдинов».

Дадли просчитался. Он послал своего сына Роберта во главе трех сотен людей захватить Марию, но та перехитрила его, и теперь нужно было уже собирать настоящую армию. 14 июля герцог самолично выехал из Лондона во главе поспешно сформированного отряда, полный дурных предчувствий относительно неверных горожан и готовых в любой момент предать членов Совета, которых он оставлял у себя за спиной. Так оно почти сразу и получилось. До Совета дошло, что Мария собрала могучую силу, а команды кораблей, которые Дадли послал патрулировать побережье Норфолка, перешли на ее сторону. Не найдя в своих рядах сильного лидера, советники впали в панику. Можно представить себе, как обойдется с ними Мария в случае победы! Дадли остановился у Кембриджа, колеблясь относительно дальнейшего продвижения в сторону Фрамлингэма, а Совет тем временем объявил премию за его поимку и уже на следующий день провозгласил королевой Англии Марию.

Что Елизавете было известно об этом стремительном, бескровном перевороте, сказать трудно – не сохранилось никаких свидетельств. Возможно, она знала о провозглашении – весьма враждебно встреченном жителями Лондона – своей шестнадцатилетней троюродной сестры Джейн королевой, как и о пламенных проповедях Латимера, всячески убеждавшего паству, что ни она, Елизавета, ни Мария править страной не могут. Возможно, она с радостью узнала о победе сестры и поражении Дадли, стремительно терявшего своих сторонников. Можно предположить, что она опасалась за Роберта Дадли, которого теперь, после провала попытки захвата Марии, – на что так рассчитывал его отец – явно не ждало ничего хорошего.

Так или иначе, по получении известий о капитуляции Дадли в Кембридже и скором возвращении Марии в Лондон, где ее ожидал английский трон, Елизавета решила без промедления засвидетельствовать преданность новой королеве. Она отправила Марии письмо с поздравлениями и начала готовиться к встрече, чтобы принять участие в торжественном въезде в столицу.

Новая королева вступила в Лондон прохладным августовским вечером. Со всех сторон ее окружала охрана, восторженные подданные кричали, распевали песни, подбрасывали в воздух шляпы. Мария была одета в алый королевский бархат, платье, перевязь, головной убор – все сияло бриллиантами. После двадцати лет страданий, забвения, непрекращающихся преследований она наконец стала королевой, и, по мере того как Мария, улыбаясь, медленно продвигалась сквозь толпу, в глазах ее явственно разгорался зловещий огонек. С точки зрения Елизаветы, самым опасным была полная убежденность Марии в том, что сам Всевышний сберег ее для этого мига, не дал сгинуть, разметал врагов, чтобы она могла возродить в Англии католическую веру. Лишь чудо вознесло ее на вершину власти, и теперь она обязана была приложить сверхчеловеческие усилия, дабы стать достойной воли небес. И чего ей следует ожидать – или опасаться – со стороны своей умной, популярной в народе сестры-протестантки и ближайшей престолонаследницы?

Сопровождаемая приближенными и слугами, Елизавета двигалась в сгущающихся сумерках в общей процессии, отвечая на приветствия толпы и поворачиваясь направо и налево, чтобы все насладились ее цветущим видом. Елизавета знала, что сегодня на внимание со стороны Марии ей рассчитывать не приходится, но что плохого в том, что люди увидят ее во всей красе.