Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)

В надежде хоть как-то оправдаться он написал Сесилу. В письме содержались совершенно немыслимые для такого человека оговорки. Елизавета, по его словам, представляет собою чудесное исключение из общего принципа женской неприспособленности к власти; она вознесена на трон самим Богом, чьи пути неисповедимы. И коль скоро она признает, что следует «Его верховной воле», а не закону человеческому и уж тем более, упаси Господь, не стремится сравняться с мужчинами («против чего восстает природа да и сам закон Божий»), тогда и он, Нокс, более, чем кто-либо иной, готов «поддержать ее законную власть».

Но даже оставляя в стороне такого рода спекуляции, у придворных Елизаветы, особенно не самых знатных, были все основания с надеждой смотреть на ее брак. Консорту, как только он появится в Англии, будет нужна собственная свита, а это означает сотни новых вакансий; а далее пойдут дети, и у них тоже будут пажи, грумы, иные слуги – словом, возможности открываются немалые.

Рождественские празднества, первые с момента восшествия Елизаветы на трон, сопровождались оживленными разговорами о возможном брачном союзе. Сразу после смерти Марии при дворе воцарилась необычайная тишина, развлечения приобрели сугубо приватный характер, но уже в середине декабря «перед ужином немного танцевали», и чем ближе к праздникам, тем веселее там становилось. Поговаривали, что в качестве возможных претендентов королева подумывает о Франсисе Тэлботе, сыне графа Шрусбери, и об Арунделе, недавно вернувшемся из Франции, где он возглавлял английскую делегацию на переговорах о мире. У последнего, разгуливавшего по зале приемов в новых шелках и мехах и вообще «выглядевшего весьма уверенным в себе», шансы, как считалось, были особенно велики. Он набрал серебра в долг у одного итальянского купца в Лондоне, обещая расплатиться, как только женится на королеве, и теперь буквально сорил деньгами, щедро одаривая приближенных королевы в надежде на протекцию.

Утром 14 января 1559 года, накануне коронации, в Лондоне шел негустой снег. Последние дни погода стояла скверная, дождь, перемежающийся со снегом, превращался, падая на землю, в месиво, а затем и просто в грязь, летевшую из-под колес проезжающих экипажей и конских копыт на стены домов и торговых лавок. Еще до рассвета рабочие принялись приводить улицы хоть в какой-то порядок, посыпая проезжую часть гравием и песком, чтобы королевская процессия не застряла в гигантских лужах. На протяжении всего утра к Тауэру стекались придворные, занимая положенные по рангу места; «все так и сверкали драгоценностями и золотым шитьем, даже сделалось светлее», хотя снег шел не переставая.

К двум часам в центре города собрались толпы лондонцев, оттесняемых от проезжей части деревянным ограждением, людьми в ливреях и стражей торговых гильдий. Уже несколько часов наблюдали они нескончаемый поток вестников, церемониймейстеров, сквайров, должностных лиц, церковников, судей, рыцарей и пэров. Процессия была впечатляющей – тысячи, по словам одного очевидца, лошадей в попонах, таких же ослепительных, как костюмы у всадников, – но то было только вступление: люди жаждали увидеть королеву.

И вот она появилась – словно облака рассеялись и на небе засияло солнце. Едва мелькнули вдали королевские носилки в золотой парче, сопровождаемые десятками пеших лакеев в красном с королевскими гербами на пышных ливреях и буквами ER – Елизавета Регина (королева), – как толпа разразилась восторженными криками. Ее приветствовали «молитвами, здравицами, добрыми пожеланиями». Елизавета же, «блистая золотым шитьем», тяжелым, как доспехи, «приветственно махала рукой и раздаривала улыбки тем, кто стоял вдалеке, а к тем, что поближе, обращала ласковые слова».

«Боже, храни королеву!» – кричала толпа.

«Боже, храни вас, англичан! – отвечала Елизавета звонким, сильным голосом. – От души благодарю всех вас».

Кажется, она слышала всякое обращенное к ней слово, кто бы его ни произнес, говорила Елизавета не столько со всей толпой, сколько с каждым в отдельности. Был у нее – как в свое время и у ее отца – дар заставлять человека верить, что беседует она с ним, и только с ним одним.

То был момент чистой радости, величайшей близости между повелительницей и подданными. Вот как о нем отозвался наблюдательный свидетель: «Один лишь восторг, только молитва, только душевный покой».

И так продолжалось на протяжении всего пути. Стоило процессии остановиться, как мгновенно возникал какой-то импровизированный карнавал, или песнопения, или чтение стихов, и Елизавета, понимая, что все взгляды устремлены не на исполнителей, а на нее, королеву, откликалась настолько непринужденно, словно и сама была участницей труппы. У одной церкви к ней обратился со стихами какой-то малыш, и на протяжении всего этого достаточно продолжительного чтения неуклюжих строк Елизавета не переставала ласково улыбаться. На лице ее не только «читалось пристальное внимание» – «сама мимика свидетельствовала, насколько живо воспринимает слушательница слова, затрагивающие ее душу, как и сердца людей». Ее улыбка говорила сама за себя: всякое слово будто отпечатывалось в сознании Елизаветы. В игре она принимала участие наравне с малышом, и, когда спектакль закончился, зрители разразились шумными рукоплесканиями.

Озабоченная тем, как бы ничего не пропустить, Елизавета посылала вперед людей, чтобы узнать заранее тему каждого действа, а заодно утишить приветственные клики – иначе не было слышно музыки и стихов. Она отмечала глубину и искренность всего происходящего, что свидетельствует о хорошей наследственности, мудром воспитании, триумфе Времени, когда королевство наконец вырвалось из тьмы и идолопоклонства, затмивших английский горизонт в годы царствования Марии, и обернулось к свету божественной истины. В ходе этого праздника Времени, любимого символа протестантизма, Елизавете преподнесли Библию на английском, и, к восторгу толпы, она, приняв ее, поцеловала и воскликнула, что отныне, перед тем как сделать любой шаг, будет «обращаться к этой книге».

В глазах и королевы, и ее подданных в этом праздновании Времени имелся и несколько иронический оттенок, ибо пять лет назад, когда короновалась Мария и на улицах Лондона тоже было полно народа, в одном месте взметнулось полотнище с ее любимым девизом: «Истина, дочь Времени», девизом, который она подкрепила щедрой раздачей денег. Но для протестантов истина Марии – это ложь католицизма, и теперь, должно быть, Елизавета находила немалое удовлетворение в том, что этот девиз ненавистной сестры получил новый смысл.

В дальнем конце Чипсайда городской архивариус преподнес Елизавете кошелек с монетами, и она ответила ему (и лондонцам) проникновенной речью.

«Благодарю вас, милорд и братья, – начала Елизавета, – благодарю и заверяю, что буду всем вам доброй госпожой и королевой и навсегда останусь со своим народом». Слушатели впитывали ее слова, восхищенные не только красноречием, но и «поистине королевским голосом, от одного звука которого задрожит любой враг». «Вы можете положиться на мою волю, – продолжала Елизавета, – и на мою решимость править страной, как должно. И пусть никто из вас не усомнится в том, что ради общего покоя и благополучия я не пожалею ничего, в том числе и собственной жизни. Да благословит вас Бог!»

Речь была встречена настоящим взрывом восторга, и, пока королевские носилки медленно двигались в сторону Вестминстера, толпа, казалось, забыла, что перед ней, в сущности, двадцатипятилетняя девушка довольно хрупкого сложения, с длинными, по-девичьи распущенными рыжими волосами, выбивающимися из-под королевского венца. В глазах людей Елизавета разом сделалась повелительницей.

Во время последнего действа Елизавета явилась в облике Деборы, «судии и восстановительницы дома Израилева», со скипетром в руках и в пышном королевском одеянии. Это был достойный ответ на происки Нокса и завет на будущее. Елизавета была тронута до слез. «Будьте уверены, – обратилась она к толпе, когда действо закончилось, – что я стану вам доброй королевой…» Дальнейшие ее слова потонули в приветственных возгласах. Начиналась последняя часть торжественного пути – от Темпл-Бара к Вестминстеру.

С самого начала и до конца процессия проходила под знаком триумфа – не только Елизаветы, но в каком-то смысле и ее бедной матери, которую во время торжеств тоже изображали со скипетром и диадемой, не говоря уже о королевском титуле. Это был также и триумф ее отца-гиганта, чей образ с началом нового царствования вновь возник в народной памяти.

«Вспомним старого Генриха!» – раздался голос из толпы, когда носилки с Елизаветой остановились у Чипсайда, и все заметили, что королева широко улыбнулась. Она не сомневалась, что, доживи отец до этого момента, момента торжества ребенка Анны Болейн, ребенка своих лучших надежд и самых горьких разочарований, доживи Генрих до этого момента, он испытал бы подлинную радость.

Глава 16

В апреле 1559 года, через три месяца после коронации, совершенно неожиданно и к опасению многих, при дворе большую силу набрал Роберт Дадли. Королевский конюший, высокий, мускулистый атлет, по всеобщему мнению, «на редкость красивый молодой человек», некоторые даже считали, что самый красивый в окружении Елизаветы, Дадли был на виду с первых дней царствования, но столь стремительной карьеры предсказать тогда не взялся бы никто. На торжествах по случаю коронации Дадли явно выделялся: в гордом одиночестве двигался он непосредственно за королевскими носилками, ведя неоседланную лошадь ее величества, и все, казалось, только и ждали, что он украсит собою игрища, маскарады, карнавалы в честь восшествия Елизаветы на трон. И все равно никто не предполагал, что вскоре он сделается любовником королевы.

«В последнее время лорд Роберт вошел в такой фавор при дворе, что, по сути, самолично ведет все дела, – с неудовольствием отмечал Фериа. – Более того, говорят, что Ее Величество целыми днями да и ночами не выходит из его покоев».

Смелое, при всех оговорках, утверждение; правда, вскоре молва об интимных отношениях королевы со своим конюшим распространилась так широко, что зарубежные дипломаты испытывали немалую неловкость, пересказывая истории, которые были у всех на слуху и на устах. Именно так и писал своему начальству в Венецию Мантуан иль Шифанойа: «Здесь все говорят такое, что я и повторять не осмеливаюсь». Де Куадра, сменивший Фериа на посту испанского посла, отмечал, что о королеве и Роберте Дадли рассказывают самые невероятные истории и он ни за что бы в них не поверил, если бы Тайный совет в полном составе «не делал ни малейшей тайны» из их отношений.

Об этих отношениях знали все, и, возможно, поэтому в письменном виде никто о них особенно не распространялся. К тому же для молчания была еще одна веская причина: писать на эту тему, сплетничать было чрезвычайно опасно. И даже имея в своем распоряжении массу косвенных свидетельств и подтверждений, смысл которых прочитывается безошибочно, мы не располагаем никакими бесспорными доказательствами того, что королева потеряла невинность именно в 1559 году (а не раньше – не будем забывать о Томасе Сеймуре).

На намеки самой Елизаветы полагаться нельзя, так как, помимо всегдашней склонности к разнообразным фантазиям, королева находила какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы бросить вызов общественному мнению. Она нечасто придавала значение тому, что говорит, и всегда, не задумываясь, уступала непреодолимому желанию подразнить, смутить, вогнать в краску окружавших ее важных персон.

Так что глупо было бы слишком доверять и ее собственным заверениям в чистоте и невинности и, с другой стороны, кроткому «признанию», которое она сделала де Куадре в 1561 году: мол, я «не ангел» и с Дадли действительно что-то было. Впрочем, скажи она, что ничего не было, слова эти слишком явно разошлись бы с ее поведением, ибо скандал разгорелся, в частности, еще и потому, что Елизавета выказывала Дадли недвусмысленные знаки внимания на публике.

Быть может, она взяла его в любовники просто из чувства протеста и желания самоутвердиться. Ибо в первые годы своего царствования Елизавета вела себя на редкость самовластно и агрессивно. «Подобно крестьянину, которому вдруг пожаловали дворянство, – пишет габсбургский посол, – она, как только взошла на трон, раздулась от самодовольства и считает, что ей все позволено». Елизавету никогда не готовили к роли королевы, и при всем присущем ей обаянии, свойстве располагать к себе людей и даже магнетизме ей катастрофически не хватало сдержанности. Никто и никогда не учил ее тому, что ради блага государства следует подавлять свои порывы; более того, вынужденная смолоду ограничивать себя во всем, она теперь решила потакать любым своим желаниям. По словам одного биографа, Елизавета отличалась «таким упрямством и своеволием, что вела себя, даже не задумываясь о собственном благе, не говоря уже о благе королевства».

А где самоутверждаться, как не в любви, каковая издавна служит источником конфликтов между молодыми и старыми, между родителями и детьми? Родителей Елизавете с младых ногтей заменяли Кэт Эшли и Томас Перри, и неудивительно, что ее роман с Робертом Дадли сильно испортил их отношения.

Перри, как говорят, впал в глубокую депрессию, а тут еще и нездоровая полнота начала стремительно увеличиваться – словом, в начале 1561 года он преждевременно сошел в могилу. Кэт Эшли, на которую, как на старшую фрейлину королевы, сплетни, должно быть, обрушивались в первую очередь, предприняла отчаянную попытку воззвать к здравому смыслу своей госпожи.

Начала она с того, что молча опустилась перед ней на колени. В чем дело? – вопросительно посмотрела на нее королева, и Кэт приступила к заранее подготовленной и тщательно отрепетированной речи.

Во имя Всевышнего, умоляла Кэт, ее величеству следует выйти замуж и положить тем самым конец ужасным слухам, которые о ней распространяют. Ее взаимоотношения с Дадли заставляют всех считать, что они, по существу, живут в браке либо впали в грех прелюбодеяния, ибо конюший уже женат. Кэт никак не могла остановиться, и чем дольше она говорила, тем ниже представала в глазах окружающих королева, столь открыто демонстрирующая свою привязанность к этому человеку.

Неужели она не видит, к чему все это может привести? Кэт решительно перешла к главному, сообразив вдруг, что только она может позволить себе говорить с Елизаветой в таком тоне, ни от кого другого та бы этого не потерпела. Неужели королева не понимает, что пройдет еще немного времени, и подданные сначала просто отвернутся от нее, потом начнется ропот и, наконец, схватка за трон, который она более недостойна занимать? Пролитая кровь падет исключительно на голову королевы; Бог призовет ее к ответу, а верноподданный народ проклянет ее имя.

И что же – столь прекрасно начавшееся царствование придет к столь жалкому и постыдному концу. Чтобы не видеть его, заключила Кэт, лучше бы ей «задушить Ее Величество еще в колыбели». Выговорив эти слова, она умолкла.

Елизавета, у которой на кончике языка постоянно вертелась собственная и тоже отрепетированная речь в защиту своего незамужнего положения, поначалу откликнулась на это пламенное выступление вполне терпимо; она понимает, конечно, что слова Кэт «идут от сердца и продиктованы верностью и любовью»; в принципе она, Елизавета, готова вступить в брак уже хотя бы для того, чтобы утешить Кэт и вернуть покой людям. Но дело это серьезное, его следует основательно обдумать, и миссис Эшли не следует забывать, что в настоящий момент королева «к браку не готова».

Не удовлетворенная этим ответом – тем более что она прекрасно знала умение Елизаветы произносить слова, не говоря, в сущности, ничего, – Кэт опять подступила к ней со своими увещеваниями.

Ради Бога, продолжала она, Елизавете не следует связывать себя ни с одним из претендентов, что вьются вокруг нее при дворе. Надо остановиться на достойном, ответственном человеке, который будет ей ровней и которого примет народ, при этом медлить нельзя, иначе можно навлечь на себя гнев Господен. А Бог в гневе своем страшен, он может «до времени призвать ее к себе», – в голосе Кэт зазвучали апокалиптические ноты, – и поскольку чрево ее еще не отверзлось, наследника нет, то трон станет причиной распри и хаоса.

На это Елизавета ответила довольно двусмысленно. Начала она с рассуждения о том, что Бог, сберегший ее для трона, и впредь, можно надеяться, будет оказывать ей – и Англии – свои милости; а вообще-то жизнь ее или смерть – это такая малость в его неведомом промысле. Сделав это заявление, Елизавета принялась защищать себя от сплетен касательно «нечестивого союза» с Дадли, и чем дальше, тем напористее становилась ее речь. Она не дала никаких поводов обвинять себя, решительно заявила Елизавета, и не даст впредь. В то же время – тут в голосе ее зазвучали жалобные нотки – видела она «в этой жизни так много тоски и несчастий и так мало радости». Намек ясен: разумеется, она заслужила то счастье, что приносит ей Дадли. Ко всему прочему, если она и обратила на него свое милостивое внимание, то разве не заслужил он его «своим высоким духом и добрыми деяниями»? И в любом случае, что бы там между ними ни было, все происходит в присутствии придворных дам и фрейлин – это заявление могла бы подтвердить либо опровергнуть лишь сама Кэт Эшли.

И наконец, были сказаны слова, которые до некоторой степени подтверждают достоверность слухов о распущенности королевы. Если бы она, Елизавета, решилась на что-то или находила удовольствие в таких нечестивых делах, от которых, конечно, убереги Бог, то нет человека, который мог бы запретить ей это.

Это было последнее слово, непререкаемый королевский вердикт. И он, должно быть, поверг Кэт Эшли в отчаяние.

Эта беседа была подслушана личной прислугой Елизаветы, а содержание ее передано или скорее всего продано одному из агентов императора Священной Римской империи Фердинанда I, который, подобно большинству других европейских монархов, был далеко не равнодушен к событиям личной жизни английской королевы. Примерно тогда же до императора дошли и иные сведения. По клятвенным заверениям фрейлин, ее величество «неизменно блюдет свою честь», и никто из них «ничего такого особенного» не замечал. При этом Елизавета продолжала осыпать своего конюшего все новыми милостями и обласкивала его «более откровенно, нежели то приличествует ее положению и достоинству». Она возвела его в сан рыцаря Подвязки, предпочтя графу Бедфорду, что всеми, а последним в особенности, было сочтено явной несправедливостью. Елизавета передала конюшему несколько монастырей, подарила дом в Кью, лицензии на ведение перспективных коммерческих дел, а также – поистине королевский дар – 12 тысяч фунтов серебром «на покрытие расходов».

Со стороны обычно бережливой королевы такая щедрость, несомненно, была знаком настоящей любви – и настоящего сумасбродства. Неудивительно, что испанский посол докладывал своему повелителю, что теперь Дадли наряду с Сесилом «правит бал» и королю Филиппу лучше бы поскорее договориться с выскочкой-конюшим, который наверняка и в скором времени станет королем Англии.

Откровенный роман королевы с женатым мужчиной был лишь последним – хотя и наиболее вызывающим – свидетельством ее непредсказуемости и пренебрежения общепринятыми нормами. Вопрос состоит в том, была ли она бездумной ветреницей, как считал Фериа, или то была лишь маска и на самом деле королева рассчитывала каждый свой шаг, в том числе и свое поведение во время этого скандального романа?

«По правде говоря, – писал Филиппу тот же Фериа незадолго до своего отъезда из Англии, – не могу сказать Вашему Величеству, что у нее на уме, да и те, кто знает ее ближе, чем я, тоже не могут». Де Куадра, преемник Фериа, пребывал в той же растерянности. «Ничего не могу о ней сказать, – писал он, – ибо просто не понимаю ее».

Одно, впрочем, представляется очевидным: при всем своем экстравагантном поведении Елизавета в первые же полгода царствования добилась значительного успеха в решении многих запутанных проблем, с которыми столкнулось королевство. Самой болезненной из них была проблема вероисповедания, она досталась Елизавете в наследство от Марии, когда в результате безжалостного истребления еретиков рана стала буквально кровоточить.

Если брать всю страну в целом, то в 1559 году протестанты составляли ничтожное меньшинство населения; но большая их часть проживала в Лондоне, и когда люди собирались сотнями и распевали псалмы, голоса их будто сливались в один мощный глас, неукротимый и пылкий. Весной 1559 года признаки растущего недовольства католической церковью наблюдались повсюду: в церквах били окна, с алтарей срывали украшающий их орнамент, распятия распиливали на куски, статуи святых сбрасывали с пьедесталов и предавали огню либо топору. Столица была настолько обезображена, что казалось, «будто по ней прокатилась вражеская колесница», а приезжие отмечали стремительный рост антикатолической, в том числе и стихотворной, литературы, продававшейся на каждом углу; в тавернах и на постоялых дворах разыгрывались пьесы, клеймившие покойную королеву, ее мужа и кардинала Поула; духовенство, стоило им устроить процессию на улицах города, становилось объектом самых язвительных насмешек.

Никто не сомневался, что, дабы сбить волну недовольства, Елизавета должна будет восстановить веру своих отца и брата, но в сложившейся ситуации требовалось действовать с величайшей осторожностью. Да, не только в городе, но и при дворе разыгрывались антиклерикальные представления, в которых вороны могли появляться в кардинальских шапках, ослы – в мантиях епископа, а волки выглядели точь-в-точь как аббаты, однако же в парламенте поначалу религиозное законодательство проходило медленно и туго, и это можно понять: церковная реформа была самым непосредственным образом связана с опасными подводными течениями в английских отношениях с континентальной Европой.

Стоит Елизавете совершить роковой шаг – пойти на разрыв с Ватиканом, как папа, чего все боялись, отлучит ее от церкви, и королевство «сделается легкой добычей любого государя, кто на него позарится». Англии не хватает солдат, военачальников, вооружений и даже денег, на которые их можно купить, а крепостные сооружения, по словам Грэнвилла, канцлера Филиппа, «и одного дня массированного артиллерийского обстрела не выдержат». С благословения папы французы и испанцы вторгнутся в страну и расчленят ее на несколько частей, если, конечно, их не убедить, что цели своей можно достигнуть и более простым, не столь дорогостоящим путем.

Как раз тут и показала себя Елизавета прирожденным мастером интриги. Не отзывая своего посла из Ватикана, продолжая служить в церквах мессы (с самыми незначительными отклонениями от канона), всячески оттягивая принятие парламентом церковных реформ, она таким образом предупреждала возможное отлучение; а одновременно поддерживала в Генрихе II Французском и Филиппе Испанском веру в то, что готова выслушать любые брачные предложения. Филипп сватался всерьез; он был первым по рангу и самым могущественным в ряду претендентов на руку Елизаветы, и она в течение нескольких месяцев намекала на то, что, несмотря на любые обстоятельства, готова выйти за него. В то же время она не прекращала тайных переговоров с посланцем Генриха (по слухам, он скрывался в дворцовых покоях Перри), возбуждая во Франции надежду, что может и порвать со своим опасным испанским союзником, если, конечно, Генрих пойдет ей навстречу в вопросе о принадлежности Кале.

Умело заигрывая таким образом и с французами, и с испанцами, Елизавета постепенно собирала воинство и накапливала вооружения, «добывая деньги, где только можно, и почти ничего не тратя на внутренние нужды», так, чтобы восстановить кредит среди антверпенских ростовщиков, которые могли бы финансировать ее военные операции. С первых чисел марта по лондонским улицам стали шнырять вербовщики, на призывных пунктах начало появляться все больше людей, во Фландрии же тем временем английские агенты заказывали порох, латы, палицы, торжественно обещая заплатить не позже чем через месяц – два. В предвидении французского вторжения через Шотландию срочно укреплялся Бервик-Касл, хотя потребовавшиеся на это расходы грозили подорвать и без того скудную государственную казну.

Вообще-то все это был чистый блеф, ибо Елизавета рассчитывала не на войну, а как раз на мир, и в какой-то момент – это было 18 марта, Вербное воскресенье, – ей сообщили, что английская делегация на континенте достигла соглашения о прекращении военных действий. К сожалению, Кале по этому договору должен был оставаться за Францией по крайней мере в течение ближайших восьми лет; затем при передаче города под владычество английской короны французы должны были в качестве компенсации выплатить пятьсот тысяч крон. Из этого следовало, что в конце концов Кале будет все-таки возвращен, к тому же не исключалось, что еще ранее могут вновь нарушиться дружественные отношения между Францией и Испанией.

Теперь, по достижении мира, парламентская процедура пошла живее, и в конце апреля были приняты Акты о верховенстве и единстве. По ним королева становилась главой церкви в Англии (хотя сама она предпочитала называться несколько иначе – «высшим предстоятелем»), и вновь пускался в обращение выпущенный еще при Эдуарде (в 1552 году) Молитвенник. Посещение мессы каралось тюремным заключением – пожизненным в случае трехкратного нарушения. Официально католической Англии пришел конец, хотя еще столетия она продолжала подпольное существование. Для испанцев это был день разочарования и гнева. «Мы утратили королевство – и тело его, и душу», – с горечью писал Фериа.

Лето принесло временную передышку в государственных делах – первую на королевском веку Елизаветы. Целую неделю она развлекала французских дипломатов, прибывших на ратификацию достигнутых мирных договоренностей, да с таким размахом, что трудно было поверить, что Англия находится на пороге банкротства. В Уайтхолле, этом величественном дворце, происходили бесконечные празднества, кроме того, устраивались выезды на охоту и роскошные пиршества на открытом воздухе. Одно такое застолье устроили в дворцовой оранжерее, раскинув столы на галереях со шторами из парчи, расшитой золотом и серебром, также украшенных «букетами цветов самой причудливой формы, которые распространяли вокруг себя чудесное благоухание». На председательском месте восседала сама Елизавета в королевском одеянии из алого бархата, «настолько изукрашенном золотом, жемчугом и другими драгоценностями, что выглядела она еще красивее обычного». Впрочем, французские дамы ухитрились перещеголять государыню: юбки с фижмами, еще не виданные в Англии, были настолько широки, что покрывали чуть не весь банкетный стол, заставляя иных английских гостей устраиваться «кое-как прямо на полу». Зато английские одежды отличались неземной красотой – по крайней мере нечто в этом роде Елизавета сказала одному знатному французскому юноше, передавая ему в подарок ненадеванный пышный наряд, оставшийся от покойного короля Эдуарда.

Июнь был заполнен «музыкальными представлениями и иными развлечениями», песнопениями и танцами, а по вечерам речными прогулками на королевском паруснике. 21 июня королева отправилась в путешествие по стране, сделав первую остановку в Гринвиче, где ее ждал большой военный парад.

Перед королевой, окруженной послами и самыми знатными придворными, промаршировали примерно полторы тысячи пехотинцев в латах и полном вооружении. Подняв знамена и взяв на изготовку ружья и пики, они стояли неподвижно, пока Дадли в сопровождении нескольких соратников объезжал строй, рассекая его надвое для предстоящего сражения-игры. Под бой барабанов, звуки труб и флейт, «противоборствующие стороны» бросились друг на друга. Битва разгорелась словно всерьез, «звучали выстрелы, раздавался звон скрестившихся пик; выпавшее из рук оружие поспешно подбирали, а в конце концов все повалились в одну кучу в знак того, что сражение закончено». Елизавета выглядела «чрезвычайно довольной» и велела передать участникам свою королевскую благодарность.

В последующие несколько дней празднования продолжались. Королева отправилась в Вулвич, где спустила на воду новый военный корабль, названный в ее честь, затем вернулась в Гринвич – здесь состоялись очередные военные игры: «жгли огромные костры и палили из ружей до полуночи». То была явная демонстрация, всем следовало знать, что недавно заключенный мирный договор не остудил военного пыла англичан.

Елизавета играла свою роль в этом спектакле с присущей ей энергией, демонстрируя особый подъем чувств, когда мимо проезжал Дадли – либо во главе колонны, либо перед рыцарским поединком. Но было в ее возбуждении нечто искусственное, какая-то нервозность. Она словно подстегивала себя, ощущая, что безрассудная романтическая страсть все сильнее и сильнее наталкивается на недовольный ропот толпы и противодействие окружения, которое повергало ее в депрессию. Да и недуги, которые и прежде Елизавету иной раз беспокоили, теперь давали о себе знать тем сильнее, чем больше оттягивала она выбор мужа и, стало быть, рождение наследника. В июне ей пускали кровь, хотя по какому поводу, свидетельств не осталось. В августе Елизавета подхватила «тяжелую лихорадку», мучившую ее несколько недель; между прочим, начало ее совпало с тем памятным разговором с Кэт Эшли, когда та буквально умоляла ее отдалить от себя Дадли и выбрать достойного мужа.

Каждый день, жаловалась она одному иностранному дипломату, подданные осаждают ее просьбами положить конец одинокой жизни «ради нее самой и ради благополучия королевства». При этом все – Кэт Эшли, Перри, Сесил, члены Совета – выступали со своим предложением. Одни отдавали предпочтение кому-нибудь из-за рубежа, другие – соотечественнику, третьи, и их становилось все больше, с пылом отстаивали кандидатуру Дадли. А самым мучительным было давление со стороны этого последнего, который домогался не только ее сердца, но и доли своего участия в управлении страной; его страстные призывы весьма смущали Елизавету, в какой-то момент она была готова даже уступить ему такими усилиями завоеванную свободу.

К середине августа Елизавета выглядела «какой-то удрученной», а фрейлины ее шептались между собой, что королева и минуты не спит по ночам и вообще пребывает в меланхолии. Она и никогда-то по утрам не чувствовала себя бодрой, а теперь и вовсе поднималась на ватных ногах, и мысль о том, что в приемной зале ее ожидало множество посетителей, и своих, англичан, и из-за рубежа, служила неважным лекарством против бессонницы.