Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

Глава 24

Колокола звонят-гудят,

Народ бьет в барабаны, рад,

Поет и пляшет народ, —

То Королева Королев,

Наичистейшая из Дев

Свой край от беды бережет!

17 ноября 1770 года, в двенадцатую годовщину правления королевы Елизаветы, по всей Англии, как пишет историк Кэмден, звонили колокола, разыгрывались рыцарские турниры, все добропорядочные горожане и сельский люд праздновали эту радостную дату, выражая искреннюю любовь к своей монархине.

Медленно и торжественно раздавался колокольный звон в городах и селах, сливаясь в единое звучание «в честь благополучного царствования Ее Величества», пока наконец звонари не пришли в полное изнеможение и не вынуждены были ненадолго прерваться, чтобы что-то перекусить и промочить горло. В прошлом году празднование получилось стихийным и быстро охватило всю страну, а теперь, в очередную годовщину восшествия королевы на престол, к колокольному звону и турнирам прибавились оратории, театральные представления, танцы вокруг огромных костров – праздник продолжался весь день.

В каждом месте и местечке событие отмечалось на свой лад. В Йорке городские власти устроили церковное шествие, мэр Ливерпуля велел разжечь гигантский костер на рыночной площади и костры поменьше во дворах частных домов. В Мейдстоуне устроили салют, и под громкий звон колоколов местный люд вовсю пировал на открытом воздухе – запахи жареной дичи доносились отовсюду. В Оксфорде звучала музыка, в церквах читали проповеди, в тюрьмах от имени королевы заключенным раздавали подарки, а беднякам на улицах – даровой хлеб.

Самые пышные празднества состоялись в столице, где прилегающие к Вестминстеру земли сделались ареной разнообразных карнавалов и состязаний между юными придворными. График передвижений королевы был составлен таким образом, чтобы это явилось кульминацией торжеств. Они приурочивались к возвращению ее величества в Лондон после продолжительных летних поездок по стране; зиму же предстояло провести в столице, и игры на ристалище перед Вестминстером становились чем-то вроде праздника в честь возвращения в родной дом.

Казалось, участники торжеств вздохнули наконец с облегчением. Бунт было вспыхнул, но был быстро подавлен. Измена в Совете и ропот в парламенте стали для королевы испытанием на прочность ее власти, и она это испытание успешно выдержала. Преодолен был самый тяжелый кризис, случившийся в царствование Елизаветы, так что в будущее, чем бы оно ни грозило, можно было смотреть с уверенностью.

Уже больше десятилетия даже самые уравновешенные англичане предсказывали близкую катастрофу слабо защищенного государства, тем более что правила им безмужняя королева. Но вот кризис разразился, и ничего – государство устояло, иноземного вторжения не произошло. И хотя на государыню-женщину по-прежнему посматривали искоса и с подозрением, она приобрела теперь и героические черты.

Но в день восшествия на трон не только возносили молитвы во здравие монархини. Звон церковных колоколов – на протестантских церквах – был направлен против папы. Ибо в конце концов он все-таки отлучил Елизавету от церкви, и сделалась она в глазах католического мира парией. Отныне ее подданные-католики не обязаны были сохранять ей верность, больше того, совесть требовала от них отвернуться от еретички и восстать против нее. В 1571 году затеялся было (хотя по преимуществу в изобретательном уме самого вдохновителя) очередной заговор с целью свержения Елизаветы и замены ее на троне Марией Стюарт – католический заговор, разработанный флорентийским банкиром Ридольфи с опорой на переменчивого, слабого Норфолка и все еще пребывающую в заточении королеву Шотландии. Замысел быстро рухнул, ибо ожидаемая помощь из Рима и Мадрида, а более всего – от пребывающего в Нидерландах могущественного герцога Альбы так и не пришла. Столь очевидный провал очередной католической интриги против Елизаветы, завершившейся казнью Норфолка в июне 1572 года, словно добавил пыла протестантским по своему духу празднествам в честь годовщины восшествия ее величества на английский трон.

Помимо того, происходили и другие события. Варфоломеевская ночь заставила многих англичан осознать, каким опасностям подвергаются их единоверцы на Континенте. Услышав трагическую весть о безжалостной резне в Париже, Елизавета с придворными погрузилась в глубокий траур, и, когда в Вестминстере появился французский посол, он застал всех в черном, в торжественном молчании, королева же, казалось, все отказывалась поверить, как могли французские католики столь бесчеловечно обойтись со своими соотечественниками-гугенотами. Ну и ко всему прочему в 1572 году Елизавета в очередной раз заболела, в результате чего в королевстве опять оживились бесконечные споры о порядке престолонаследия.

Елизавета оправилась, и это исцеление показалось всем знаком небес: словно сам Всевышний наложил длань на свою избранницу, благословив ее на управление избранным народом. То, что прежде было внутренней религиозной убежденностью, в 70-е годы постепенно превращалось во внятно сформулированную позицию: пусть иные движутся своей дорогой, но путь Англии, Англии протестантской, предначертан самим Богом.

Соответственно формировалась новая народная религия – культ королевы. Всегдашнее почитание святости монархини усиливалось преклонением перед Елизаветой как символом протестантизма, символом победы над злом. В ней видели теперь нечто вроде национального талисмана, приносящего удачу, а слабое здоровье и отсутствие наследника лишь укрепляли в народном сознании ее святость.

Латинская надпись на одной из монет того времени как бы напоминала, что лишь по счастливейшему стечению обстоятельств Елизавета выжила и заняла свое место на троне: «То воля Божья, и она священна в наших глазах». Эти слова вырвались у Елизаветы, когда до нее донеслась весть о смерти Марии, означавшая, что теперь, после многих испытаний, она сделалась королевой. И начиная с того самого, 1558 года, ее вело по жизни само Провидение, что совершенно очевидно. На Елизавете, а через нее и на всем народе – благословение Божье. Она пребывает в ореоле этого благословения, под святой защитою небес, даровавших ей царствование.

Вспоминали библейских цариц, рассматривая Елизавету в их ряду. Правда, сам Жан Кальвин писал Сесилу, что женское правление есть «отклонение от изначального порядка природы» и что «является оно проклятием и наказанием не меньшим, чем рабство». Но он же добавлял к этому, что есть женщины, «наделенные исключительными свойствами, внутренним светом, который сам по себе свидетельствует о том, что носительница его благословлена свыше». Именно такова королева английская, взошедшая на трон, «дабы умножить славу Всевышнего».

Парадокс состоит в том, что подданные Елизаветы на всем протяжении ее долгого царствования рассматривали свою избранную небесами повелительницу с двух противоположных точек зрения: испытывая отвращение к неподобающей интимной жизни, они почитали королеву за мужество, небывалое для особы женского пола, и волю, с которыми вел их по жизни этот пастырь.

И действительно, Елизавета была наделена истинно королевским мужеством. В 1572 году напуганные придворные в один голос толковали о грядущих катастрофах, ведь над Англией пронеслась «сверкающая звезда» – комета. Одни говорили – случится землетрясение; другие предрекали войну или гибель королевы; третьи – что в результате какого-нибудь страшного возмущения природы все наши «тела истлеют и сгорят в геенне огненной». А глаза на небо, подающее столь страшный знак, и вовсе поднимать нельзя, так что многие всячески пытались убедить Елизавету «отвратить от него свой взгляд». Но «с мужеством, достойным величия своего положения, – отмечает один наблюдатель, – Ее Величество распорядилась открыть окно и произнесла следующие слова: «Jacta est alia – жребий брошен». На вызов небес она ответила воистину по-королевски; и вот на протяжении ближайшего года не случилось ничего хуже, чем просто непривычно холодное лето.

Более всего способствовали укреплению культа королевы ее летние поездки по стране. Когда на Лондон опускалась тягостная летняя жара, двор, выстраиваясь в длинную змеевидную процессию, отправлялся в сельскую местность – королева, улыбаясь и отвечая на приветствия толпы, двигалась в самом конце. На протяжении всех сорока пяти лет своего царствования она бесчисленное множество раз пересекла свое королевство, задерживаясь в сотнях городов и сел, останавливаясь в королевских замках и поместьях знати. Тысячам подданных являлась возможность лицезреть свою повелительницу во плоти; многие слышали, как она говорит, другие просто наблюдали, как поднимает она в приветствии руку и ослепительно улыбается встречающим. А те, кому не выпало такой удачи, слышали от соседей; рассказы о ее появлении распространялись с такой скоростью и впитывались так жадно, что, кажется, и темы другой для разговоров не стало.

В глазах угрюмых, с суровыми лицами сельских жителей появление королевы становилось настоящим событием, привносящим в рутинную жизнь тепло и свет сказки. Заслышав о приближении королевы, местный люд высыпал на проезжую дорогу, изо всех сил вглядываясь вдаль, где вот-вот должна была показаться великолепная свита ее величества. Поначалу – но это «поначалу» длилось часами – видны были только сотни и сотни груженых телег и повозок с провиантом, мебелью, багажом и вообще всем, что необходимо для королевского двора во время путешествия. Наконец появлялись первые конные – они расчищали путь, смотрели, как бы не возникло вдруг какое-нибудь внезапное препятствие, оповещали народ: «Ее Величество королева!»

И вот в клубах пыли и в сверкании золота возникала Она. Царственно восседая в своих позолоченных носилках, вся в шелке и парче, украшенная драгоценностями, Елизавета I являлась «богиней, каких изображают художники на своих полотнах». Непосредственно впереди носилок двигались слуги и охрана, пешая и конная, сзади – члены Совета, окруженные, в свою очередь, гвардейцами и двумя десятками блестящих фрейлин, «храбро гарцующих на своих скакунах». Впечатление создавалось такое, словно каким-то образом коронационная процессия Елизаветы из Лондона переместилась в Кент или Суффолк, перенеся в сельскую местность все великолепие столичной церемонии.

В городах же жители, стремясь произвести впечатление, встречали королеву со всевозможной пышностью. Главную улицу чистили до блеска, нищих и девиц легкого поведения либо изолировали, либо сурово предупреждали, чтобы на время визита королевы они убирались куда-нибудь подальше. Виселицы разбирали. Рабочие драили фронтоны жилых домов, церквей, учреждений; домохозяева убирали дворы и загоняли кур да гусей в клетки либо куда-нибудь на зады. Маляры красили рыночные ворота, звонари стояли наготове, чтобы приветствовать появление процессии мощными ударами колоколов. Плотники поспешно сбивали помосты для костюмированных представлений и приветственных речей, а школьники героически заучивали цветистые строки, написанные учителем по случаю визита государыни. И вот – столы ломятся от яств, музыканты настроили инструменты, самые почетные жители города собраны – появляется более или менее в назначенное время королева, и разом звучат фанфары, начинаются речи.

Однажды, это было в 1575 году, Елизавета остановилась в одном из городов по пути – в Ворчестере. Все было как обычно: при появлении королевы зазвучали фанфары, и навстречу ей, превращая убранные только накануне улицы в настоящее месиво, хлынула толпа возбужденных горожан. Шел дождь, но Елизавета не обращала на него ни малейшего внимания, ласково отвечая на приветствия и выказывая немалый интерес к протоколу встречи. Пока она смотрела на представление школьников, дождь превратился чуть ли не в бурю, но и тут королева не дрогнула, попросив всего лишь, чтобы ей принесли плащ и шляпу. Такое отношение к детям не осталось незамеченным, и горожане еще больше возлюбили свою повелительницу. Казалось, Елизавета не упускает ничего: ни довольно неуклюжих куплетов, сочиненных директором школы, ни красоты грушевого дерева, которое только нынешней ночью пересадили в честь прибытия королевы на рыночную площадь, ни затянувшейся речи оратора, некоего мистера Белла, чьи разглагольствования напоминали скорее не оду во здравие королевы, но едва прикрытую просьбу облегчить городу налоговое бремя.

Ворчестер, торжественно вещал мистер Белл, всегда служил английским властителям могучим оплотом против угрозы с запада, из Уэльса; ему благоволили отец Елизаветы, «славнопамятный» король Генрих VIII, и ее брат, «принц, с которым связывали величайшие надежды», Эдуард VI (не отважившись на хвалу, покойную королеву Марию мистер Белл назвал всего лишь «дражайшей сестрой Вашего Величества»).

Увы, процветавшее некогда ткацкое дело, составляющее единственный источник городских доходов, ныне пришло в совершенный упадок. Раньше, и людям еще хорошо памятны эти времена, тут вовсю крутились триста восемьдесят ткацких станков, обеспечивая работой и куском хлеба восемь тысяч ткачей с семьями, а теперь количество это сократилось вдвое. Преуспеянию, продолжал сетовать мистер Белл, пришел конец, «красота города поблекла, дома рассыпаются на глазах». Потеряли работу пять тысяч ткачей, их семьи голодают. «Единственное, что осталось, – оратор драматически обвел рукой поливаемый струями дождя город, – так это развалины да памятники старины, также разрушающиеся».

Во всем виноваты купцы-скупердяи, и еще уменьшение государственных заказов, и еще «морские разбойники», из-за которых сокращается экспорт и станки стоят без дела. Исправить положение может только ее величество – с нею связаны все наши надежды, на нее устремлены наши взоры. На этой торжественной ноте оратор умолк.

Визит Елизаветы в Ворчестер был недолог. Остановилась она в лучшем особняке города под названием «Дама в белом», где заняла небольшую и довольно невзрачную комнату, а сопровождающим так и вовсе пришлось устраиваться на тюфяках. Кое-как удалось обеспечить корм полутора тысячам лошадей из королевского каравана, да и то отцы города потом сетовали, что казна не заплатила им ни копейки.

Тем не менее, уезжая из города, королева сумела сгладить неприятное впечатление. Пришел ее черед произносить речь, и сказала она слова памятные.

«Господа, – начала она, – от души благодарю вас за все заботы и гостеприимство, оказанное моим сопровождающим, – они всем довольны. Прошу вас также от моего имени выразить признательность всем жителям города за труды и добрые пожелания». Собравшиеся встречали каждую фразу бурными излияниями любви и пожеланиями долгой жизни и благополучия своей монархине. «Вы так добры, – заключила Елизавета, – что благодаря вашим молитвам я и впрямь, наверное, проживу долго, может быть, слишком долго».

«Боже, храни королеву! Боже, храни королеву!» – эти возгласы долго еще сопровождали Елизавету, когда она, покидая город, махала на прощание затянутой в перчатку рукой и благодарила жителей за встречу. «Я полюбила их, как люблю и весь свой народ», – делилась она впоследствии с епископом Ворчестерским, и чувство ее было вознаграждено любовью взаимной, граничащей с обожанием. Комнатка в «Даме в белом», где она провела ночь, кубок, из которого пила, кувшин, которым пользовалась, – все это бережно хранилось столетиями и демонстрировалось гостям города как самое дорогое сокровище. А грушевое дерево, столь понравившееся королеве, украсили городскими штандартами.

Мудрый и достойный ответ Елизаветы на прием, оказанный ей в Ворчестере, продиктован был скорее политическим инстинктом, нежели искренними чувствами, ибо на самом деле прием этот должен был показаться ей на фоне всего предыдущего достаточно прохладным. То был август 1575 года, а в течение всего июля ее безудержно развлекали, чествовали, окружали всевозможной роскошью в одном из самых богатых поместий всего королевства – замке Кенилворт, принадлежавшем графу Лестеру.

Трехнедельное королевское пребывание тут оказалось таким пышным, что написанные в честь Елизаветы стихи, проза, мадригалы и сочинения иных жанров составили опубликованную в следующем году книгу под названием «Королевские радости в Кенилворте». Все пришлось но нраву королеве, начиная с погоды – лето выдалось сухим и нежарким – и кончая оленьей охотой; силами местного населения в замке и вокруг давались бесконечные спектакли, музыкальные представления, словом, вся жизнь превратилась в сплошной праздник. Затратив несметные деньги, Лестер превратил Кенилворт в мир фантазии, где его дама сердца и повелительница могла наслаждаться красотами сельской Англии.

Кенилворт – старинный замок. Традиция связывает его со временем царствования короля Артура, хотя на самом деле впервые возник он как норманнская крепость. Джон Гонт переделал ее под жилище, красиво декорировал, расширил, а Генрих V пристроил летний дом на берегу большого пруда, тянущегося вдоль всей западной границы замковых земель. Лестер, в свою очередь, возвел несколько крупных, с высокими окнами домов в том легком, ажурном стиле, что вошел в моду в 70-е годы. В целом поместье производило потрясающее впечатление. Роберт Лейнхэм, церемониймейстер при дворе Елизаветы, оспаривавший у Лестера положение ее фаворита, описывает замок графа в самых восторженных тонах: «Все комнаты здесь очень просторны, ярко освещены, потолки высокие, пропорции на редкость гармоничны; днем сюда всегда проникает естественный свет, вечером, колеблемое легким ветерком, горит пламя свечей и каминов», освещающее всю округу, как мощный маяк. И никогда свет этот не был так ярок, как в вечер прибытия королевы.

Она приблизилась под оглушительный ружейный салют и вспышки огромного фейерверка. Разом осветились во мгле тяжелые башни и старинные зубчатые стены, сверху зазвучали королевские фанфары. Звуки, казалось, исходили от каких-то гигантов, значительно превосходящих статью обыкновенных людей своего времени, а к губам они прижимали мундштуки неимоверно длинных труб. Наряжены они были под герольдов Артуровых времен, а призрачные фигуры казались при затухающем свете дня то ли гротескными, то ли, напротив, совершенно реальными. Приветствовали королеву и иные фантастические фигуры, например Хозяйка озера, медленно скользящая на движущемся острове, а также Сивилла в одеянии из тончайшего белого шелка, предсказавшая королеве благополучие, здоровье и счастье.

Все последующие дни неизменно начинались с трубного звука охотничьего рога и лая собак – Елизавета отправлялась на оленью охоту. Охотницей она была страстной и умелой, находя необыкновенное удовольствие в преследовании самца до того самого момента, когда он, обессиленный, не «рухнет на землю» или не кинется в отчаянии в воду. В эти три недели она положила много «отличных рогатых», но по крайней мере одного пощадила, приказав с истинно королевским великодушием всего лишь отрезать ему уши в «качестве выкупа» и отпустить на волю.

Во дворе свирепые мастиффы травили чертову дюжину медведей – Елизавета наблюдала за этим спектаклем из безопасного места. Специально натасканные псы сбивались в кучу и кидались на привязанных к столбам медведей. Те, в свою очередь, внимательно следили за ними, поджидая малейшей оплошности, и при первой же возможности начинали орудовать тяжелыми когтистыми лапами и мощными челюстями – кровь, по свидетельству наблюдателей, текла рекой, шерсть летела клочьями. Людям елизаветинской эпохи нравились такие стычки, они жадно наблюдали за тем, как медведи с мощным рыком стараются сбросить с себя цепких мастиффов, разрывающих им бока и кидающихся на горло. Елизавету да и всех остальных ужасно забавляло, как медведи яростно трясут залитыми кровью мордами.

Один день был целиком отдан ритуальным мероприятиям. Пятеро молодых людей, включая сына Сесила Томаса, были посвящены в рыцари, а затем Елизавета принимала пациентов – девятерых мужчин и женщин, пораженных «королевской болезнью» – золотухой. Согласно древнему поверью, особам королевской крови дарована целительная сила, вот Елизавета и принялась за дело, уже давно ей привычное. Для начала она, опустившись на колени, вознесла молитву, затем, очистившись таким образом, начала последовательно прижимать ладони к больным местам, будучи уверена, что страдальцы верят в чудесную силу этих прикосновений.

Среди представлений на открытом воздухе Елизавете особенно понравился турнир, участники которого изображали историческую битву между англичанами и датскими завоевателями. На поле с противоположных сторон галопом влетели конники с копьями наперевес. От столкновения лоб в лоб пошел звон, полетели на землю обломки копий и щитов. «Стычка перешла в настоящее сражение», соскочив с седел, рыцари продолжали бой на земле, «нанося друг другу мощные удары». Казалось, вот-вот иноземцы возьмут верх, но в конце концов под приветственные возгласы зрителей победу праздновали англичане, враги же были либо повержены, либо взяты в плен. Елизавета от души наслаждалась зрелищем и щедро одарила участников.

Однажды в воскресенье было разыграно забавное деревенское представление, так называемое свадебное бражничанье. Вперед выступили «здоровенные парни», облаченные в шляпы, шапки, камзолы вместе с короткими куртками. На одних были сапоги без шпор, на других шпоры без сапог, у всех – свадебные кружевные ленты, обвязанные вокруг зеленых метелок. На женихе «лихо заломленная» соломенная шляпа и рабочие рукавицы – символ трудолюбия; за спиной – гусиное перо и роговая чернильница, ибо он умеет немного писать и хочет, чтобы все об этом знали (впоследствии эти приспособления для письма куда-то потеряются, и жених будет готов от отчаяния разрыдаться).

Далее – шуточный танец в старинном духе, и вот наконец появляется невеста, на редкость отталкивающая неряха лет тридцати пяти. Под стать ей и подружки, хотя самим себе они кажутся весьма изысканными дамами, достойными выступать перед самой королевой.

Ну а по вечерам в Кенилворте проходили концерты. Один итальянский акробат, «человек-змея», демонстрировал подлинные чудеса ловкости, костей у него, казалось, вовсе не было или они были мягкие как воск – настолько легко он изгибался, выворачивал себя наизнанку, парил в воздухе. Снаружи беспрестанно, час за часом, продолжался фейерверк. Наиболее яркие вспышки точно совпадали во времени с «мощной канонадой» – наверняка выдумка брата Лестера Эмброза Дадли, графа Ворвика, начальника артиллерии английской армии. Шутихи и петарды падали в ров и пруд, погружались на мгновение, но тут же вновь, в воде не тонущие, вылетали на поверхность и падали на землю, разбрасывая вокруг себя снопы искр. Тем, кому приходилось участвовать в сражениях, все это должно было напоминать настоящую войну, королева же веселилась от души.

На стол подавали пищу богов, что особенно бросалось в глаза, если принять во внимание всем известные скромные аппетиты королевы. Сама она ела «немного или почти ничего», однако же на одном обеде было подано триста блюд, так что под конец, за полночь, придворные да и все население замка едва на ногах держались. Что не помешало этим обжорам назавтра вновь возобновить пиршество.

После охоты и шумных фейерверков больше всего у Лестера Елизавете нравились сады. Стремительные прогулки по садам в собственных дворцах всегда составляли часть ее жизненного распорядка, так что, прохаживаясь в Кенилворте по огромным лужайкам, поросшим мягкой травой, посреди плодовых деревьев и каменных обелисков, она чувствовала себя как дома. Травы и пахучие цветы подбирались здесь с особым тщанием, и сладкий запах гвоздик, фиалок, левкоев, роз самых разнообразных сортов преследовал ее повсюду. Посреди сада возвышался большой фонтан в итальянском стиле, обрамленный каменными фигурами Нептуна, Фетиды и других античных божеств.

Помимо пышной кладки, фонтан привлекал некоторым секретом: в него был встроен особый механизм, и на прохожих, когда они меньше всего этого ожидали, обрушивались струи воды. Располагался в саду еще и гигантский вольер с орнаментом из крупных бриллиантов, изумрудов, рубинов, сапфиров, где порхали самые экзотические птицы из Европы и Африки, услаждающие слух своим необыкновенным пением.

К отъезду Елизаветы поэты сочинили грустные мадригалы, а на сцене появились новые аллегорические фигуры. Во время последней охоты вперед выступил Сильванус, бог лесов; он бежал рядом с королевой, уговаривая ее остаться и суля в этом случае вечную весну и вдвое большее, чем ныне, количество оленей. Следом за ним появился посланник «небесной канцелярии» и в сопровождении музыкантов спел прощальный мадригал:

 
О Музы, подскажите мне слова.
На помощь, лес, волна, и холмы, и долины.
В тоске и скорби никнет голова,
И звуки в пересохшем горле стынут.
Печали нету ни конца, ни края —
Ведь Дама-Счастье птицей улетает.
 

«Королевским радостям» пришел конец, но путь продолжался, он лежал в Ворчестер с его карнавалами и речами, в Личфилд – тут в местном соборе был устроен большой музыкальный вечер, – в Вудсток, где Джордж Гасконь, постановщик маскарадов и поэтических чтений в Кенилворте, услаждал слух ее величества чтением стихов на латыни, итальянском и французском. Елизавете пришлось испытать двойственное чувство – тяжелые воспоминания о пережитых здесь в годы правления королевы Марии страхе, тоске, неизбывной скуке смешивались с нынешним восторгом триумфа и обретенной силы. Ибо теперь вернулась она в места бывшего заточения царствующей королевой – окруженная пышной свитой, обожаемая верноподданными и преисполненная решимости продолжить свое победоносное шествие по жизни.

Из Вудстока Елизавета проследовала на юго-восток, в Ридинг и затем в Виндзор, проводя осенние дни все в той же охоте и визитах в сельские поместья своей знати. Путешествие королевы по стране осталось позади, и в честь благополучного его окончания Елизавета вознесла небесам благодарственную молитву собственного сочинения:

«Приношу тебе, о милосердный и великий Боже, самую смиренную и искреннюю свою признательность… за то, что оборонил меня и взял под свою опеку во время этого долгого и опасного путешествия. И не оставь меня и впредь своим небесным попечением, отвороти от меня врагов, защити дух и тело». Елизавета умоляла вдохнуть в нее прочную веру и мудрость во имя благополучия королевства и церкви, силу, чтобы противостоять врагу.

Да, главная ее забота – народ и государство. «Сделай так, о великий Боже, чтобы под конец жизни я представила тебе на суд все то же мирное, покойное и процветающее государство». И действительно, сейчас, когда Елизавета проезжала сельскими дорогами, с удовольствием разглядывая зеленеющие поля, деревья, гнущиеся под тяжестью спелых плодов, полноводные ручьи, жизнь выглядела на редкость мирной и покойной. Вознося молитву, она, должно быть, вспоминала тысячи вскинутых в приветствии рук, сияющие лица рабочих и фермеров, деревенских клириков и молочниц, школьников да и просто нищих, собирающих подаяние вдоль дорог. То были люди, о чьем благополучии она печется на протяжении уже почти двадцати лет, люди, празднующие День восшествия на престол как самое главное событие в своей жизни. «А подданным моим, о Боже, – заклинала Елизавета, – даруй, молю тебя, верные и благородные сердца».