Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

Глава 32

Когда от рожденья Христова

Лет восемьдесят пройдет,

А после – восемь, и снова

– И тысяча, и пятьсот,

То время ужаса злого

И скорби к народам придет.

Не вспрянуть суше и морю,

На землю небу не пасть, —

Но грянет нежданно горе

Для прежде могучих царств.

Корабли «Непобедимой армады» с развевающимися на пронзительном ветру белыми парусами, украшенными ярко-красными крестами, покачивались на якоре в Лисабонской бухте. Всего их было больше сотни, в том числе пятьдесят мощных галеонов, галеасов, а также переоборудованных под военные цели громоздких торговых судов, напоминавших скорее большие замки. Уже сам вид этих оснащенных сверху донизу вооружением кораблей, по бокам которых покачивались спасательные шлюпки и лодки с провиантом, способен был навести ужас на любого противника.

Командовал в это время (шел 1588 год, весна) «Армадой» дон Алонсо Перес де Гусман, герцог Мединский и рыцарь Золотого руна. Король Филипп назначил его на этот пост два месяца назад, и все это время он посвятил настойчивому изучения дела, о котором раньше практически не имел никакого понятия. В настоящий момент он наблюдал за погрузкой ящиков с мушкетами и копьями, латами и шлемами, ядрами и порохом. Лошадей и скот размещали в трюмах вместе с бочонками с солониной, рыбой, рисом, сыром и другими продуктами, а также вином и пресной водой. Среди матросов – а командующий распорядился намного увеличить их количество – была публика самая разношерстная: помимо опытных служак, в том числе и с других, не входящих в «Армаду» кораблей, люди, только что выписавшиеся из госпиталей, преступники, освобожденные из тюрем, даже крестьяне, которые и моря-то раньше не видели.

И все равно людей не хватало. Несколько месяцев назад, когда впервые было объявлено о снаряжении большой экспедиции, в Лисабон со всей Португалии и Испании хлынуло множество добровольцев. Но команда уменьшилась в результате вспышек разного рода эпидемических заболеваний, да и дезертиры появились, так что возникла острая нужда в пополнении. Брали всех, кого угодно.

Да и другие заботы одолевали герцога Медину. Вооружены огромные суда были отменно, однако же явно не хватало бомбардиров. У иных кораблей протекала палуба, другие плохо слушались руля. Явно недостаточно было и малых судов сопровождения. Следовало ожидать, что возникнут сложности с провиантом, ибо жулики-поставщики норовили всучить тухлое мясо и прокисшее вино. И наконец, на весь флот явно не хватало бочек из выдержанного дерева; еду и вино приходилось хранить в бочонках из сырой древесины, которые пропускали влагу, да и продукты в них быстро портились.

Тут поработал Дрейк. Год назад, весной 1587 года, отважный мореплаватель ворвался в Кадисскую бухту, представлявшую собою в то время провиантский склад «Армады», и вместе с тридцатью семью боевыми кораблями и судами поменьше сжег десятки тысяч заготовленных бочек. К немалой радости Елизаветы, среди его трофеев оказалось торговое судно с грузом специй, шелков и драгоценностей, стоивших не одно состояние. И все же самый сильный удар по испанцам нанесла потеря бочек, ибо в отличие от кораблей ее, во всяком случае, в таком объеме компенсировать было нечем.

…На сильном, по-зимнему холодном ветру трепетали разноцветные флаги и вымпелы, придавая флотилии праздничный вид. Но герцогу было не до праздников. Командование этой громадой давалось ему нелегко, особенно если иметь в виду, что амбициозные, ревнивые капитаны постоянно ссорились друг с другом да и на самого адмирала поглядывали искоса. К тому же дон Алонсо без особого оптимизма взирал на военные перспективы «Армады». Астрологи и прорицатели предсказывали на нынешний год катастрофы, и, если принять в соображение неудовлетворительное состояние судов и команды, им можно было верить. Погода тоже не радовала. Ветры самых разных направлений дули не переставая, поднялся небывалый для этого времени года шторм, обрушивающий с грохотом на берег огромные водные валы. Все указывало на то, что и летом ураганы, да такие, каких много лет уже не было, не утихнут, адмирал с тревогой думал, каково придется его судам в грозных водах Северной Атлантики.

Король, как и дон Алонсо, по природе тоже был фаталистом, другое дело, что в нем жила неколебимая уверенность в том, что Всевышний всегда на его стороне. В глазах Филиппа «Армада» подобно крестоносцам вершила святое дело. Годами его уговаривали обрушиться всей своей мощью на Англию, и вот наконец он решился. В результате каких мучительных расчетов пришел он к такому решению, сказать трудно, ибо с годами король все больше уходил в себя и мыслями своими ни с кем не делился. Так или иначе, где-то в середине 80-х годов ему, видимо, было какое-то знамение. Ему открылось, что все богатства, накопленные им за долгие годы правления, вся необъятная власть, все золото и серебро из Нового Света, все земли, им завоеванные, предназначены для одной-единственной цели: сокрушить эту еретичку – королеву Елизавету.

С решимостью, поразившей его собственных министров – ибо они привыкли к медлительности, к всегдашней неопределенности с его стороны, – Филипп распорядился подготовить к выходу в море огромный флот. Он возьмет курс на Нидерланды и, объединившись с отрядами Пармы, нападет на Англию. То есть сама по себе «Армада» не являлась инструментом вторжения, ей предстояло сыграть подготовительную роль, главное – наземная операция. Тем не менее, объединившись, могучие военные корабли и десятки тысяч пехотинцев должны были одолеть сильный английский флот и далеко не прочные береговые укрепления.

Правда, где именно и как произойдет объединение морских и наземных сил, оставалось неясным, тем более что единственный пригодный для швартовки таких тяжелых кораблей порт в Голландии оставался в руках противника. Однако же эти и иные тактические соображения не могли заставить отложить начало военной экспедиции. Весной 1588 года перед герцогом Мединой открылась поистине величественная нанорама. Всё – корабли и люди – было готово к выходу в море. Самый могучий, самый крупный, самый устрашающий флот в европейской истории был снаряжен в рекордно короткие сроки. Пройдет еще совсем немного времени, и Филипп, как с тревогой ожидали англичане, обрушится на Англию, и к ногам его падет последняя твердыня христианского мира.

Но они, наверное, удивились бы, узнав, с какой тревогой моряки «Непобедимой армады» следят за оборонительными приготовлениями Англии. «Похоже, противник не очень-то нас опасается, – говорил лорд Хауард Эффингэм, единоутробный брат изменника Норфолка, а ныне командующий английским флотом. – Мы кажемся им цепными медведями, которых готовы растерзать собаки». С другой стороны, английские соглядатаи в Лисабоне сообщали в Лондон, что здесь царит, особенно среди моряков, «великий страх», вызванный отличной готовностью англичан к морскому сражению. Особенный ужас наводил Фрэнсис Дрейк. Испанцы называли его El Draque – драконом и склонны были видеть в его флотоводческих дарованиях и неизменно сопутствующей ему фантастической удаче в бою нечто большее, нежели просто человеческие способности. Это кудесник, говорили они, его поддерживает высшая сила.

И все-таки в целом доклады из Португалии и Испании скорее обескураживали, нежели ободряли. В Лондон приходили самые невероятные сообщения: «Армада» насчитывает две сотни судов и тридцать шесть тысяч матросов и офицеров; в «Армаде» триста судов, половина из них – гигантские боевые корабли; в «Армаде» четыреста или даже пятьсот судов с командой такой численности, что Англии ни за что не устоять. Не говоря уже о сухопутных войсках, которые, по сообщениям из Дюнкерка, уже готовы к началу завоевательного похода. В гавани Дюнкерка – тридцать семь судов, они и доставят солдат Пармы к назначенному месту встречи с кораблями «Армады». Сюда в больших количествах доставляются боевые лошади, а аббатства превращены чуть ли не в пекарни для нужд армии.

Король Филипп настолько кичился своим громадным флотом, что даже не считал нужным скрывать его состав. Весной 1588 года по Риму, Парижу и Амстердаму ходили списки с перечислением судов, вооружения и численности команды «Непобедимой армады», и хотя сведения, в них приводимые, несколько преувеличивались, к истине они были ближе (впрочем, для англичан это являлось небольшим утешением), чем доклады разведки. Печатники в Амстердаме, всегда готовые очернить испанцев, от себя добавляли к официальным документам перечни бичей, плетей и иных пыточных инструментов, которыми якобы набиты трюмы кораблей «Непобедимой армады». На пути в Лондон эти страшные списки обрастали всяческими легендами и предсказаниями в том роде, что все взрослое население Англии будет предано пыткам и смерти, а младенцев сирот передадут семи тысячам кормилиц, которые будут находиться с ними в мрачных трюмах.

На протяжении ветреной весны и начала лета англичане готовились к войне. Во всех графствах собирались боевые отряды, а сельской знати Елизавета велела подготовить как можно большее количество копьеносцев и конников. В интересах безопасности во всех городах выставили ночную стражу. Подозрительных немедленно задерживали. Усилились преследования священников и укрывающих их нонконформистов, ибо трудно было предсказать, как поведут себя английские католики, когда в страну вторгнутся их единоверцы. Жителям береговой полосы было велено приготовить буи и сигнальные огни – их должны были зажечь при появлении первых кораблей «Армады». Особое внимание обращалось на все то, что могло представлять ценность для сил вторжения; даже скот, дабы он не попал в руки испанцев, отгоняли в глубь страны.

В устье Темзы соорудили нечто вроде барьера, препятствующего проходу вражеских судов. От Грейвсенда до Тилбери через всю реку протянули скрепленные друг с другом тяжелые цепи и корабельные канаты; удерживали их на месте с помощью ста двадцати мачт десятки небольших суденышек.

Но опорой обороны был флот, состоявший, помимо основных сил под командой лорд-адмирала Хауарда, из двух небольших отрядов – один в Плимуте во главе с Дрейком, недавно удостоенным титула вице-адмирала, другой в Дувре – он контролировал выход в Ла-Манш. Матросов собралось предостаточно, даже лоцманов с Темзы призвали под знамена. («Англия еще не видела такого количества храбрых капитанов, солдат и матросов!» – с энтузиазмом восклицал Хауард.) Вовсю трудились плотники-корабельщики, и в конце концов, по словам того же Хауарда, ни в одном из судов не осталось даже крохотной щели, хотя для этого пришлось, невзирая на неблагоприятную погоду, работать день и ночь.

К июню все было готово, суда весело плясали на больших волнах, словно «придворные на балу». Меж тем вымуштрованные отряды пехоты подтягивались к Тилбери, где расположился штаб наземных сил. Если кто и уклонился в грозный для страны час от королевской службы, свидетельств этому не осталось, хотя многие селяне выказывали обеспокоенность тем, что дополнительные налоги на содержание армии лягут на них непосильным бременем. В глазах большинства людей приближающееся столкновение с Испанией было, должно быть, немалым облегчением. Во всяком случае, их воодушевляла встреча на поле боя с противником, которого так долго боялись. Чем бы этот бой ни кончился, победой или поражением, по крайней мере придет конец бесконечной неопределенности. «Приятно было наблюдать, – пишет один современник, – за солдатами на марше к Тилбери. Лица у них раскраснелись, отовсюду слышались воинственные возгласы, люди от радости чуть ли не плясали».

В это самое время корабли «Непобедимой армады» трепал страшный ураган в районе мыса Финистьер. С момента отплытия из Лисабона в начале мая беды обрушивались на нее одна за другой. Сначала сильный встречный ветер никак не позволял отдалиться от берега, затем суда начало сносить к югу. Когда наконец удалось взять курс на север – при этом двигалась «Армада» еле-еле, задерживали суда с провиантом и ветры, постоянно дувшие в разных направлениях, – у людей началось массовое расстройство желудка из-за грязной воды и дурной пищи. Бочонки из сырой древесины начали-таки собирать свою дань. В них завелись черви, только рис оставался нетронутым. Адмирал уже собирался было остановить дальнейшее продвижение, но тут налетела сильнейшая буря, суда разбросало, многие оказались поврежденными, и пришлось заходить в ближайший порт.

В этой обстановке трудно было поверить, что «Армаду» ведет рука Божья. Июнь, как убедили герцога Медину, – лучший месяц в году для мореплавания: море спокойно, даже в самых опасных местах дует попутный ветер. Однако в июне штормило еще сильнее, чем в мае. Если Богу даже в самое благоприятное время не угодно было протянуть свою благословляющую длань, то не знак ли это того, что экспедиция обречена на провал?

Верить в это не хотелось. Как Богу может быть не угодно предприятие, обладающее всеми знаками святого дела? Судам дали названия по именам святых: «Святой Франциск», «Святой Лоренцо», «Святой Людовик», «Святой Мартин». На развевающихся флагах и вымпелах красовались изображения святого креста и героев небесного воинства. На знамени флагманского судна, пышно освященном в лисабонском соборе накануне отплытия, – лик распятого Иисуса Христа, а на корме – изображение Святой Девы, молитвенно возведшей очи горе. Под ним надпись: «Exsurge, Domine, et judica causam tuam» – «Восстань, о Боже Святой, и яви справедливость дела Твоего».

Ничто не должно было осквернить этот новый крестовый поход! Перед выходом из гавани судна очистили от непотребных девиц, матросы и офицеры отправились в собор помолиться и смыть грехи. В плавании их сопровождали почти двести монахов, исправно служивших мессу и принимавших исповедь. На рассвете и закате у мачт собирались и пели религиозные гимны мальчики из церковного хора, матросам же было строго-настрого запрещено богохульствовать. Слова-пароли на каждый день: на понедельник – «Дух Святой», на вторник – «Святая Троица», на среду – «Святой Яков», на четверг – «Ангелы» и так далее – служили напоминанием о высшем смысле начавшегося похода. «Все вы, от самых малых до самых больших, – напутствовал моряков король Филипп, – должны понимать, что цель нашей экспедиции – вернуть в лоно церкви страны, находящиеся ныне в руках врагов веры. Не забывайте же о своей миссии, и Бог да пребудет с вами».

«Бог пребудет с нами» – в это верил и герцог Медина, а особенно укрепился в этой вере после того, как один монах, этот святой человек, высказал в разговоре с ним убежденность, что победа в грядущей войне окажется на стороне испанцев. Да и ближайшие помощники герцога, люди с изрядным боевым опытом, не сомневались в победном исходе, хотя откровенно признавали, что англичане имеют преимущество в артиллерии и маневренности. «Мы бьемся за святое дело, – говорил один из них. – Мы выступаем против англичан, веруя в чудо».

И тем не менее, окидывая взглядом из своей каюты на флагманском корабле потрепанные суда, зашедшие на ремонт в гавань Коруньи, адмирал пребывал в угрюмых раздумьях. Пусть так, их поход в руках Всевышнего, но отвечает-то за него он, и эта ответственность тяжким бременем придавливала его к земле. Даже неопытному моряку вроде него было видно, что легкие галеры, быть может, представляющие собою грозную силу в водах Средиземноморья, в качестве океанских судов не годятся. Громоздкие, неповоротливые торговые суда постоянно отставали от быстроходных галеонов. Шторм, в который попала «Армада», лишь подчеркнул ее уязвимость, однако же и при благоприятных условиях стоило еще и еще раз взвесить перспективы всего предприятия.

«Идти в наступление, даже и имея в своем распоряжении силы, отнюдь не превосходящие силы неприятеля, дело рискованное, – писал королю Медина, – а когда этих сил меньше, тем более что людям не хватает опыта, этот риск увеличивается многократно». «Вынужден признать, – продолжал адмирал, – что мало кто среди моих людей (если таковые имеются вообще) способен оказаться на высоте стоящей перед ними задачи». И он с педантичностью принялся перечислять конкретные трудности в надежде на то, что король, известный своим трезвомыслием и вниманием к деталям, в полной мере оценит невыгоды положения «Армады». «Я со всем тщанием изучил ситуацию, и Ваше Величество можете быть уверены в серьезности моих слов, когда я утверждаю, что мы чрезвычайно слабы. На мой взгляд, риска можно было бы избежать, заключив с противником почетный мир», – предлагал Медина.

Письмо герцога обескуражило Филиппа, к тому же и Парма из своего голландского далека оценивал положение примерно таким же образом (число его солдат уменьшилось с тридцати тысяч до семнадцати, а ведь надо еще позаботиться о тыле; при таких обстоятельствах перспективы наступательной операции выглядели, с его точки зрения, весьма зыбкими). Но сомнения короля длились недолго. Всякого рода трудности, пусть даже весьма значительные, не должны препятствовать осуществлению божественной миссии. В королевской часовне Эскориала каждый день служили мессы и молебны; по улицам испанских городов и деревень толпы людей проносили изображение Святой Девы, взывая к Божьему благословению «Непобедимой армады». Адмиралу следует уверовать в благополучный исход, в то, что он и его люди справятся с любыми препятствиями. Король Филипп распорядился продолжить поход.

Герцогу Медине оставалось только повиноваться, и 12 июля, дождавшись конца ремонтных работ, он отдал приказ поднять якоря.

Ровно через неделю капитан английского барка, патрулировавшего выход в Ла-Манш, заметил вдалеке испанскую флотилию и немедленно передал сообщение в Плимут. К вечеру все побережье осветилось сигнальными огнями, отблеск которых (как и густые клубы дыма) был виден и в местности, достаточно отдаленной от пролива, и даже на противоположной стороне, в Дюнкерке. В течение считанных часов огненная цепочка протянулась на северо-запад, достигнув к утру Шотландии. Испанцы пошли войной на Англию. Впереди – решающее сражение.

Через три дня в столице стало известно, что «Армада» находится на расстоянии выстрела от английских берегов. Елизавета назначила Лестера командующим королевскими силами, сосредоточенными в Тилбери. Это назначение придало новые силы старому графу, который после неудачной голландской кампании равным образом страдал от холодности королевы и медленно сводящей его в могилу болезни. Он даже не представлял себе, что годы окажут на него столь угнетающее воздействие. Брак его стал чистой формальностью, чему в немалой степени способствовали утраты (его сын от Летиции умер в младенчестве от эпилепсии – враги Лестера утверждали, что это Божья кара отцу-нечестивцу). Появившаяся незадолго до того книга «Лестерия» воспроизводила в самых выразительных подробностях все связанные с его именем скандалы. В чем только Лестера не обвиняли: в том, что он соблазнил чуть ли не всех фрейлин королевы (при этом он якобы одновременно жил и с солидными матронами, и с их дочерьми); в том, что он убивал всех, кто стоял на его пути к власти и богатству; и вообще Лестер – это исчадие ада, носитель всех пороков, что и сделало его самым ненавидимым в Англии человеком. Годы, отмеченные развратом и преступлениями, писал анонимный автор этой книги, превратили его в моральную и физическую развалину, и, возможно, это утверждение было не так уж далеко от действительности.

Всеобщая ненависть и зависть к его положению при дворе, к богатству превращали графа в мишень для всякого рода заговоров и покушений. В некоторых из заговоров, направленных против королевы, фигурировало и его имя, а в 1587 году положение Лестера сделалось и вовсе шатким – в угрозах не было недостатка, и звучали они поистине страшно. Либо говорили, что подожгут его дом и он задохнется в дыму, либо отравят при помощи, скажем, специальной жидкости, которую подмешают к духам.

В начале 1588 года Лестер отправил послание королеве, умоляя ее хотя бы в какой-то степени вернуть ему, угнетенному и изнемогающему, свое высокое благоволение. Назначение в Тилбери и стало запоздалым ответом на эту мольбу, и хотя граф понимал, что носит оно при всей звучности титула, присвоенного ему (лорд-распорядитель, командующий королевскими силами сопротивления иноземному вторжению), скорее характер символический – реальной власти было немного, – он его с радостью принял.

Елизавета отправила Лестера в Тилбери со словами «большого ободрения». Королевский призыв к самым решительным, несмотря на годы и болезни, действиям разогрел тщеславие графа. «Следует приложить все усилия к тому, чтобы отогнать грозного противника от ворот Англии», – писал он членам Совета, направляясь из Грейвсенда в Челмсфорд, где намеревался устроить смотр войскам. – Сейчас не время оглядываться назад, ворошить обиды прошлого». Однако настоящее не могло не волновать и не задевать его. Под начало ему дали слишком мало офицеров – открытый вызов его высокому рангу. К тому же он ревновал к Хансдону, которого королева поставила во главе своей личной гвардии; он просил членов Совета всячески содействовать тому, чтобы это назначение не мешало выполнять ему свои обязанности. Далее, у него произошла серьезная стычка с графом Оксфордом, который настолько высокомерно отказался от предложенного ему поста, что Лестер почел за благо как можно быстрее отослать его в Лондон.

В первые же насыщенные всякими неотложными делами дни своей службы в качестве лорда-распорядителя, Лестер убедил Елизавету самолично посетить расположение войск, так чтобы ее величество воодушевила тысячи, как воодушевила она его самого. К счастью для него, королева на несколько дней отложила свою поездку – за это время граф успел превратить неорганизованную толпу плохо накормленных солдат, недостроенные укрепления и промокшее на дожде снаряжение в некое подобие правильно организованного военного лагеря.

Война между Англией и Испанией заставила Елизавету прекратить затянувшийся конфликт со своими советниками. Казнь Марии Стюарт и психологические последствия этого мрачного действа обострили внутренние переживания Елизаветы настолько, что она на какое-то время утратила не только самообладание, но и трезвость политика. На роль козла отпущения был выбран Уильям Дэвисон. Королева отправила его в Тауэр и даже потребовала бессудного повешения (когда выяснилось, что это невозможно, Дэвисон был предан суду и приговорен к неопределенному сроку тюремного заключения и крупному штрафу). После этого советники стали не на шутку опасаться за собственную жизнь.

И действительно, какое-то время казалось, что угрозы отрубить голову, которые Елизавета гневно раздавала направо и налево, – это не пустые слова взбалмошной женщины. Она требовала от судей признания своей абсолютной власти, что воскрешало в сознании ее самых доверенных приближенных призрак отца королевы – Генриха VIII. С годами и он, и его отец Генрих VII то и дело впадали в умопомрачение и, багровея, теряя от гнева дар речи, наводили ужас на весь двор. Генрих-отец с возрастом стал параноиком, Генрих-сын превратился в страшного тирана.

Многое указывало на то, что и Елизавета Тюдор подвержена таким же приступам ярости, но в отличие от отца и деда доселе она не позволяла собственным капризам мешать ей управлять страной. Но на протяжении трех-четырех месяцев, прошедших после казни кузины-королевы, Елизавета, казалось, была близка к тому, чтобы шагнуть за эту грань. Во всяком случае, она вступила в прямое столкновение с людьми, осуществлявшими ее политику. В конце концов правительственного кризиса удалось избежать. Месть ее приняла некую извращенную форму: она удалила из дворца всех тех, кого собиралась примерно наказать, затем, после тяжелой опалы, вернула, однако обращалась с ними самым унизительным образом. Так, например, сложилась судьба Сесила, которого Елизавета поначалу хотела бросить в Тауэр. Он был отправлен в ссылку, затем как бы прощен, однако старому и измученному человеку пришлось терпеть тяжкие обвинения, такие как «изменник, подлец, лицемер», причем тон был куда резче, чем даже сами слова. Уолсингэм легче мирился с дурным обращением, хотя и он давно уже был нездоров и, надо полагать, подобные сцены должны были сильно угнетать его. Королева и в лицо бросала ему оскорбления, и за спиной отзывалась с презрением.

Военная угроза, возникшая весной 1588 года, несколько разрядила напряженную атмосферу при дворе и направила королевский гнев в другом направлении – более, надо отметить, уместном. Нельзя, разумеется, сказать, что действия испанцев ее порадовали; по правде говоря, Елизавета до последнего момента отказывалась признать неизбежное, проявляя необычную даже для нее скупость в обеспечении деньгами наземных войск и флота («Король Гарри, отец Ее Величества, – жаловался адмирал Хауард, обнаружив, что больше чем на месяц вперед Елизавета содержания ему и его людям не дает, – был щедрее, уж шесть-то недель были минимумом»), и до середины июня, уже через много недель после того, как «Армада» вышла из гавани Лисабона, продолжала вести переговоры с Пармой. Но когда надежд на примирение не осталось, Елизавета, оказавшись лицом к лицу с опасностью, воспрянула духом. Она приняла вызов, да так дерзко и решительно, что это надолго сохранилось в памяти англичан.

8 августа, дождавшись прилива, Елизавета отбыла на своем королевском судне в Тилбери. Сопровождала ее целая флотилия небольших речных судов с трубачами и офицерами гвардии. Запели трубы, раздалась барабанная дробь, и под шумные приветственные возгласы солдат королева сошла на берег.

Облаченная на античный манер в серебряную кирасу, с серебряной же палицей в руках, Елизавета двинулась вдоль строя на могучем боевом коне. На ней был костюм из белого шелка, а на голове плюмаж вроде тех, что украшали и шлемы конников.

Всякий, мимо кого проезжала королева, опускался на колени, взывая к Господу хранить повелительницу Англии, пока наконец эта церемония не показалась Елизавете чересчур претенциозной да и утомительной. Она послала вперед гонца с просьбой воздерживаться впредь от этих проявлений верноподданнических чувств. Но приветственные восклицания остановить так и не удалось, и солдаты, стоявшие на страже перед королевским шатром, до самого утра восторженно повторяли: «Боже, храни королеву!»

Минуло уже более двух недель с тех пор, как испанские корабли показались в виду английских берегов, а новостей с Ла-Манша почти не поступало. Прошел слух, что Дрейк захватил один из испанских галеасов не то с адмиралом, не то с вице-адмиралом на борту. Потоплен якобы крупный корабль из состава «Армады». Два корабля захвачены вблизи Флашинга. Английские потери пока, судя по всему, незначительны. Появление королевы вдохновило солдат, однако они отлично осознавали опасность положения. Лагерем стали, согласно подсчетам, около десяти тысяч человек – сила немалая, но отнюдь не непобедимая. Если испанцы высадятся на берег, долго этому воинству не продержаться; оно даже Лондон не защитит, ибо протянутые через устье реки цепи и длинные мачты рухнули, открыв тем самым захватчикам дорогу к сердцу страны.

На следующий день, 9 августа, Елизавета снова объехала лагерь, на сей раз в сопровождении герольдов и офицеров гвардии, охраны и музыкантов. Впереди нее ехали Лестер и комендант лагеря лорд Грей – и тот и другой в роскошных одеяниях, держа шляпы с плюмажем в руках. По обе стороны от королевы шли восемь пеших охранников, за ними фрейлины, и в конце процессии – гвардейцы.

В этот день королева не просто отвечала на приветствия. Она произнесла речь, трогательную и воодушевляющую одновременно, тщательно выбирая слова и обращаясь к патриотическому чувству соотечественников-подданных.

«Возлюбленный мой народ! – говорила Елизавета. – Иные в заботе о нашей безопасности убеждали нас воздержаться от появления перед вооруженными войсками, ибо это чревато риском стать жертвой измены. Но, заверяю вас, нам и в голову не приходит заподозрить наш любимый народ в неверности, иначе зачем жить. Пусть трепещут тираны. Ну а мы, видит Бог, черпаем нашу силу и уверенность в верных сердцах и доброй воле наших подданных; и потому в этот час мы с вами – не ради развлечения или забавы, но в стремлении жить либо умереть вместе с вами в самом пекле сражения, положить, если нужно, и честь, и самое жизнь на алтарь победы во имя Бога, королевства и нашего народа!»

К особым ораторским приемам Елизавета не прибегала, говорила просто и громко, часто прерываемая восторженными возгласами присутствующих. Только те, кто стоял неподалеку, отчетливо слышали ее слова – большинство лишь видело невысокую женщину в тускло отсвечивающей кирасе и рыжем парике, покачивающемся в такт ее словам и взрывам оваций.

«Знаю, выгляжу я слабой и хрупкой женщиной, – продолжала Елизавета, – но у меня сердце и дух короля, короля Англии, и я с презрением думаю об этом испанце Парме да и о любом европейском государе, который отважится нарушить границы моего королевства; защищая его, клянусь честью, я сама возьмусь за оружие, сама стану и вашим военачальником, и вашим судьею, и тем, кто по достоинству оценит вашу доблесть в бою».

При этих словах, произнесенных худощавой стареющей женщиной, солдаты взревели; кончила речь Елизавета обещанием (так и невыполненным) выплатить им все долги и накормить голодных.

Будь это театральное действо, а не суровая реальность, битва, наверное, тут же бы и разгорелась, либо хотя бы донеслась весть о решающем – и успешном – столкновении двух флотов. На деле все выглядело совсем не так.

Выяснилось, что на Ла-Манше в то время разворачивались сражения, иные довольно кровопролитные и продолжительные. Однако, согласно сообщениям, полученным в Тилбери, поворотного значения они не имели, а в первые дни августа ситуация вообще запуталась.

«Армада», напоминающая плавучий город в виде полукруга, величественно курсировала вдоль берега. Следуя приказу Филиппа не сходить на землю, испанцы в ожидании Пармы с его людьми бросили якорь у Кале, успешно отражая атаки английского флота, наносившего, впрочем, им существенный ущерб артиллерийским огнем. Адмирал Хауард ошибся: не английские, а как раз испанские корабли, неуклюжие и неповоротливые при всей своей мощи, скорее напоминали медведей на привязи; а меньшие размером, но куда более стремительные английские «мастиффы» наседали на них со всех сторон.

Герцог Медина слал одного за другим нарочных к Парме с просьбой ускорить отплытие, но пока что его не было и в помине; дело в том, что Парму задерживали голландцы. Ослепляемые попеременно густым дымом от английской канонады и дождем, который вместе с мощными валами заливал их суда, капитаны «Армады» кляли своего командующего, Парму и злую судьбу. Через несколько дней англичане предприняли мощный обстрел вражеских судов; испанский флот разметало в разные стороны, несколько кораблей пошло ко дну. Наутро атака повторилась. К тому же поднялся мощный, словно зимой, ураган. «Непобедимая армада» двинулась на север, преследуемая англичанами до тех нор, пока вблизи берегов Шотландии у них не кончились порох и провиант.