Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)

Часть 4 Какая странная женщина

Глава 21

Страх потаенных врагов раны мои бередит,

И Осторожность, увы, радости злой господин,

Бдить ежечасно велит.

Ибо лишь Ложь и Обман властвуют ныне в стране, —

Было б не так, коли Разум один

Стал бы споспешником мне.

14 ноября 1569 года триста вооруженных всадников въехали на территорию Дарэмского собора и, ворвавшись в алтарь, – опрокинули и разнесли в щепы престол. Тут же был разведен огромный костер, и в огонь полетели протестантские молитвенники и Библия на английском языке. Под взглядами стекающейся толпы всадники один за другим предавали огню или поруганию и все другие символы англиканского вероисповедания, пока наконец огромный собор времен норманнского нашествия не превратился в то, чем был раньше, – в католический храм.

Быстро соорудили импровизированный алтарь, и в присутствии вооруженных аркебузами и кинжалами солдат началась торжественная месса. Народ все прибывал и прибывал, заполнились все нефы, и, опустившись на колени, прихожане молились об отпущении им грехов протестантской ереси, в которую они впали против собственной воли.

Это был поистине драматический момент. Многие рыдали, вознося Богу благодарность за возвращение веры, которую они никогда тайно не переставали исповедовать. Но к ликованию примешивалась и тревога, ибо происходящее, как бы ни было оно любезно Богу, являлось изменой королеве Англии.

Брожение на католическом севере страны продолжалось уже много месяцев. Здесь скрывалась от своих взбунтовавшихся подданных Мария Стюарт, все еще считавшаяся наследницей Елизаветы, и уже само ее присутствие вдохновляло недовольную массу католиков, особенно если иметь в виду, что циркулировали упорные слухи о предполагаемом браке Марии с Норфолком, одним из первых пэров Англии. Эти слухи и разные иные предсказания питали дух религиозного протеста. Поговаривали, что в королевском Совете произошел раскол, что сама Елизавета стремительно утрачивает власть. Само расположение звезд указывало на политические распри. Повсюду звучали пророчества в том роде, что «наступающий год принесет много бед и страданий, грядут большие перемены». Самые отважные составляли гороскоп королевы, и по нему выходило, что впереди – лишь опасная неопределенность.

И в самом деле, надвигающиеся угрозы становились все более очевидными. Летом прошли традиционные военные парады, в ходе которых шестьдесят тысяч человек дали клятву верности своим сюзеренам, графам Вестморленду и Нортумберленду. Это тоже случилось на феодальном севере, где узы, связывающие сюзерена, с одной стороны, и вассала, а также арендатора – с другой, не подверглись такой коррозии, как на юге, где на первом месте стояла верность монарху. Потому итогом этих парадов стало, можно сказать, формирование отдельной армии.

О том, что на севере зреет недовольство, королеве было прекрасно известно. Этот скалистый, дикий край с его вересковой пустошью, с его неотесанными, немногословными жителями никак не трогал Елизавету, чего не скажешь о постоянно тлеющем здесь бунтарском духе. Когда ей было всего три года, на севере страны развернулось Благодатное шествие, объединившее под своими знаменами недовольных ленников, крестьян, разоренных инфляцией, и непоколебимых католиков, жаждущих восстановления старой веры. Ее отец быстро и беспощадно расправился с повстанцами, но память о них все еще жила в сознании людей, а символы движения, по преимуществу образ Пяти Ран Иисуса Христа, по-прежнему волновали народное воображение.

Теперь, когда появление Марии Стюарт как бы подбросило дров в тлеющий костер католического дела, Елизавета обеспокоилась не на шутку, и это можно было понять. Как и в 1536 году, подъем религиозных чувств грозил объединиться с социальным недовольством, а также местными амбициями, что вполне могло вылиться в открытое восстание. Граф Суссекс, главнокомандующий королевскими войсками, хорошо осознавал опасные последствия такого союза. «Одни, – писал он Елизавете, – преданы герцогу Нортумберленду, другие королеве Шотландии, третьи вере, а четвертые, вполне вероятно, и тому, и другому, и третьему».

Войско, которое Елизавета могла противопоставить возможному бунту, было неопытно и плохо подготовлено. Профессиональной армии у нее не было, только местные отряды, и недавние учения показали их слабость. Оторванные от полевых и домашних работ, собранные в большой спешке, люди действовали беспорядочно, плохо понимали, что от них требуется, и почти не владели оружием – если таковое вообще имелось в наличии. Многие так и фигурировали в списках – «безлошадники», то есть у них не было ни лат, ни ружей, и если срочно призвать их на защиту своей местности от повстанцев, то самым грозным оружием в их руках оказались бы лишь вилы. Вряд ли можно было рассчитывать на то, что эти поспешно сколоченные отряды окажут достойное сопротивление гораздо лучше вооруженному противнику; большинство, как честно предупреждали их начальники, скорее сдадутся в плен.

Впрочем, и у самой Елизаветы не было на этот счет особых иллюзий. Решительный удар со стороны войск, возглавляемых сильной личностью, обладающей к тому же какой-никакой легитимностью, вполне может рассеять королевское войско и даже повернуть подданных против королевы. Если Норфолк действительно женится на Марии Стюарт, делилась Елизавета своими тревогами с Лестером, то не пройдет и четырех месяцев, как она, королева, окажется в Тауэре.

Елизавета стала перед выбором: либо самой захватить инициативу и таким образом вынудить потенциальных изменников обнаружить себя, либо ждать, пока они, выбрав удобный момент, не выступят сами, – конечно, такой момент может вообще не наступить. В подобных обстоятельствах выжидательная тактика показалась ей чистым безрассудством. Укрывшись в сентябре 1569 года за мощными стенами Виндзорского замка, Елизавета дала команду к выступлению.

Как она и рассчитывала, неожиданный удар внес смятение в ряды заговорщиков. Норфолк, который, по слухам, был глубже других втянут в планы свержения Елизаветы, в октябре сдался на милость королевы-победительницы, а двое главных вдохновителей заговора на севере, Вестморленд и Нортумберленд, впали в такую растерянность, что даже женщины, не говоря уж о воинственных помещиках, оказались много крепче – им пришлось буквально выталкивать своих предводителей на поле боя.

Но уж коль скоро те решились действовать, восстание все-таки началось, более того, с каждым днем стремительно набирало силу. Вот так и получилось, что, лишившись в лице Норфолка самой мощной своей поддержки, люди Вестморленда и Нортумберленда в середине ноября двинулись маршем от Дарэма к Дарлингтону и далее, через Рипон и Тэдкастер, к Йорку. Знаменем их были все те же Пять Ран Христовых.

Все же главным событием стало нападение на Дарэм с демонстративным разрушением протестантских святынь и сожжением Библии. Эта иконоборческая акция вызвала у католиков мощный подъем религиозного чувства. В городах и городках сотни верующих жаждали очиститься от греха, в который впали, приняв узаконенную государством протестантскую веру. А грех отпускали пастыри, которые и сами, в чем сейчас глубоко раскаивались, попали в свое время в тенета елизаветинской церкви. Этот взрыв религиозных чувств представлял, наверное, даже большую угрозу, нежели политическое противостояние. Отслуживались мессы, возносились молитвы, читались проповеди – люди буквально впали в религиозный экстаз. Блудные дети возвращались в лоно родной веры!

Правда, следует заметить, что не все из тех, что опускались на колени перед распятием, приходили в церковь добровольно – иных гнали силой. Один свидетель, верноподданный королевы, описывает такую картину: повстанцы врываются в город, вытаскивают людей на улицу, заставляя их встать в ряды освободителей королевы от людей, якобы «использующих ее в своих целях», а тех, кто отказывается или идет неохотно, взбадривают взятками, а иногда и мечом.

Тем не менее, по сведениям, доходившим до Сесила, призывы к благочестию и патриотизму вместе с угрозами тем, кто отказывался взять в руки оружие, привели к тому, что в ряды повстанцев влились сотни и тысячи людей. По нефам собора Святого Павла с таинственным видом расхаживали хорошо, по их словам, осведомленные о событиях на севере страны приверженцы католической веры, распространяя слухи о растущей силе повстанцев. Елизавету и членов ее Совета все это всерьез беспокоило. Они были отнюдь не склонны преуменьшать возникшую угрозу, тем более что от Суссекса, главы королевской администрации в северных районах Англии, «наместника севера», как его называли, приходили весьма тревожные сведения: ему все труднее становится поднимать людей на борьбу с бунтовщиками.

В результате всех усилий, пишет Суссекс в Лондон 18 ноября, удалось собрать лишь четыреста всадников; местные землевладельцы и общины упрямо цепляются за своих людей в заботе о собственной безопасности. Ряды пеших солдат тоже невелики, к тому же многие отряды, по крайней мере гарнизон в Бервике, никак не назовешь серьезной силой. Кузен Елизаветы лорд Хансдон устроил смотр, во время которого обнаружилось, что едва ли не каждый второй – ветеран, чуть ли не калека, страдающий от ран, полученных в прежних войнах. «Им в богадельне место, а не на поле боя», – саркастически писал он.

Но даже и в таком войске идет ропот или что-то похожее на него. Воинам Суссекса «не нравится погода», они жалуются на дождь и снег, хмуро поглядывают на покрытое тучами небо, но в то же время почти в открытую выражают недовольство призывом на службу королеве. А людей в Бервике и вовсе пришлось грозно предупредить, чтобы никто «не позволял себе выражать неудовольствие божественной персоной королевы и ее славными деяниями», не говоря уже о самомалейших намеках на симпатию к бунтовщикам, сочувствие их идеалам и замыслам. Тем временем последние, по слухам, взяли, имея пять тысяч пеших и тысячу двести конных солдат, Рипон и, встав под знамена веры, воззвали к горожанам и святым угодникам, чтобы те оказали им поддержку в праведной борьбе.

Вот уже больше десяти лет как католицизм в Англии не поднимал головы. Но внешнее смирение, готовность покориться господствующей вере были обманчивы, и относилось это не только к северу, но и ко всей стране. Сотни тысяч, а может, и миллионы, возможно, большинство населения Англии в глубине души оставались католиками. Публичные обряды, что в 1569 году наложили такой сильный отпечаток на жизнь в северных районах, регулярно, хоть и тайно, отправлялись и в других местах. Клирики направлялись во главе паствы в церковь, служили обедню, а потом возвращались к мессе. Наиболее твердые сыны веры молились дома, где им никто не мешал соблюдать традиционный обряд и читать католические молитвенники.

А иные даже брали их с собою в церковь и, как сетовали проповедники-протестанты, «не отрывали от них глаз, когда с кафедры читали Библию под звуки божественной литании». Многие из людей старшего возраста настаивали на праве молиться по-своему во время общей молитвы и, даже когда священники отнимали у них четки, продолжали беззвучно шевелить губами.

Быть может, этих правоверных бабушек, упрямо не желавших расставаться с четками, властям опасаться и не приходилось, но вот о католических державах на Континенте, готовых в любой момент поддержать своих единоверцев в Англии, этого не скажешь. Заговорщики на севере уже пользовались плодами такой поддержки. Папский агент в Лондоне, некий нечестивый флорентийский банкир по имени Ридольфи, переслал Вестморленду и Нортумберленду крупную сумму на приобретение оружия и военного снаряжения. Французский король Карл IX или, точнее, его мать Екатерина Медичи, ибо сам Карл играл в данном случае роль второстепенную, сулила послать пять тысяч солдат для оказания помощи в восстановлении законных прав Марии Стюарт, а вместе с тем и католической веры в Шотландии и желательно в Англии. Испанцы тоже, дабы не остаться в стороне, пообещали обоим графам прислать войска весною 1570 года, когда предполагалось начать широкомасштабное восстание, и в доказательство серьезности своих намерений заранее отправили в Лондон своего посланника, которому, когда придет момент, предстояло оставить дипломатический пост и стать во главе испанских вооруженных отрядов.

Но главная опасность исходила от Марии Стюарт. Настойчивая, хитроумная, лживая до мозга костей, она беспокойно металась по Тьютбери-Касл под пристальным надзором Франсиса Ноллиса, троюродного брата королевы Елизаветы; в сущности, Мария оказалась в заточении в Англии.

В недавнем прошлом у нее остались бурные романы, кипящие страсти, убийства. Юный «женоподобный» мальчишка Дарили, за которого Мария, повинуясь мгновенному импульсу, все-таки вышла в 1565 году, оказался мужем никуда не годным: пьяница, грубиян, неисправимый хвастун, – и Мария весьма легкомысленно обратила свои взоры на другого мужчину. Это был Давид Риччо, итальянский музыкант низкого происхождения, служивший у нее секретарем. Подобно Лестеру в Англии Риччо в одночасье прорвался на самые вершины богатства и власти и, с точки зрения вытесненных им советников королевы Шотландии – не говоря уже о рычащем от ярости Дарили, – заслуживал смерти, особенно если верить тому (а верили многие), что ребенок, которого носила Мария, – от него.

Как-то вечером, когда Мария сидела за ужином с Риччо и одной из своих фрейлин, в столовую вместе со своим сообщником ворвался Дарили и нанес итальянцу несколько ударов ножом. Мария в ужасе закричала. Вскоре последовала еще одна смерть: в доме, где жил Дарили, произошел сильный взрыв, здание разлетелось на куски, хозяина же обнаружили мертвым в близлежащем саду. Молва обвинила в случившейся трагедии Марию, и в стране поднялся ропот. Да, она подарила королевству наследника трона – Джеймса Стюарта, – но порочная связь с Риччо и злодейское убийство Дарили восстановили против нее подданных. А худшее ждало ее впереди.

…Вооруженное восстание в очень большой степени питалось духом религиозного фанатизма. Оба графа отправились на мессу в Дарэмском соборе, нарочито демонстрируя военную силу, на знаменах их были начертаны освященные временем символы народной веры. Впереди процессии двигались священники с изображением Пяти Ран Христовых. За ними – графы с женами, еще дальше, в соответствии с табелью о рангах, воины в белых латах под штандартами самых родовитых семей Англии и, наконец, пехотинцы, вооруженные луками, алебардами и копьями. Над их головами развевалось еще одно знамя, с изображением плуга и словами «Бог направляет плуг». Шествие к главному алтарю огромного собора сопровождалось пением католических гимнов и молитвами.

Большинство рядовых участников восстания не колебалось в выборе между верностью королеве и высшим долгом – долгом перед папой, ибо это были католики.

Однажды некий арендатор – приверженец Елизаветы встретился на сельской дороге с тремя повстанцами, чьи лица были плотно замотаны шарфами. Узнав все же одного из них (этого человека звали Смитом), он спросил, чем тот так напуган, что вынужден скрывать свою внешность. Смит ответил, что, встав на сторону Марии Стюарт, он боится, что за участие в попытке изменить порядок престолонаследия его бросят в тюрьму. Поэтому и путешествует, и останавливается на ночлег втайне. То есть так, пояснил он, было раньше, а с тех пор, как Норфолк оказался в Тауэре, цель заговорщиков изменилась, теперь главное – чистота веры, то есть папизм.

«Но о какой чистоте веры, – настаивал арендатор, – может идти речь, если вы восстали против своей королевы, а значит, пошли против совести?»

«Ничего подобного, – твердо отвечал Смит, – некогда эти земли были под властью папы, и коли он желает восстановить ее, а королева противится, закон дозволяет и требует подняться против нее. Ибо папа – глава церкви».

Именно такой логикой и руководствовались католики на севере страны. Королевские чиновники, которым эта казуистика быстро надоела, кляли простолюдинов – участников движения против Елизаветы за невежество, предрассудки и слепую веру в отжившие свое папские заповеди, главарей же называли нечестивцами и лицемерами-безбожниками, которые пытаются прикрыть свои предательские действия подобной риторикой.

Но народ в большинстве своем шел за графами. Крестьяне вливались в ряды повстанцев, и, когда офицеры королевской армии появлялись в городках и деревнях в поисках рекрутов, шло за ними куда меньше людей, чем они рассчитывали. Знать, правда, сохраняла верность королеве, но сыновей своих отсылала к мятежникам. Крестьяне прятались от вербовщиков в лесах, а выходя из укрытия, надевали боевые туники борцов за католическую веру.

Но еще хуже было то, что даже те, кто встал под знамена королевы, испытывали немалые сомнения. Их отцы, братья и друзья воевали на стороне повстанцев, и вроде бы им тоже, как добрым католикам и людям севера, надлежало быть вместе с ними. Кроме того, бунтовщики наверняка покарают неверных, например, искалечат лошадей или угонят скот. А что будет, если они победят, тем более что, кажется, к этому дело и идет? Так что лучше всего дождаться благоприятного момента и перейти на их сторону. Один из наиболее надежных агентов Елизаветы в северных районах Англии, сэр Ральф Сэдлер, писал ей, что сколько-нибудь твердо рассчитывать на верность солдат, набранных в здешних краях, не приходится, колеблются все до единого. «Телом они с нами, – продолжал он, – душою – с противником».

Суссекс, командующий королевскими силами, устраивая смотр набранному им войску, только головой покачивал – настолько плохо оно было экипировано. Людей-то, на его взгляд, хватало или почти хватало, к тому же имелся резерв, но у всадников не было шпор, а у пеших – лат и пик. В дефиците аркебузы и порох. А ведь, судя по поступающим сведениям, повстанческая армия постоянно растет, числом она уже почти сравнялась с королевскими войсками, а вооружением значительно превосходит. В открытое сражение Суссекс вступить не решался, с тревогой ожидая подкрепления людьми и боеприпасами из Линкольншира и Лестершира.

Тем временем дни становились все короче – зима решительно вступила в свои права. Склоны холмов покрылись снегом, вокруг выросли сугробы, долины и пастбища в этой скалистой местности тоже сделались сплошь белыми. Немногочисленные дороги стали почти непроходимыми, вода в ручьях и речках, прорезающих эту унылую местность, поднялась, а мостов было очень мало, так что не только с двором – с собственными частями связь у Суссекса была очень затруднена. Бунтовщики контролировали заледеневшие дороги, перехватывая королевских посыльных и даже войска, направлявшиеся на север. Так, у Тэдкастера конный отряд повстанцев остановил сто пятьдесят пехотинцев, идущих на подкрепление к Суссексу, и принудил их перейти на свою сторону.

В начале декабря повстанцы, столкнувшись с полным бездействием королевских войск, уверовали в собственную непобедимость. Дворяне «оставались верными королеве», но солдаты-простолюдины колебались, с каждым днем доверять им можно было все меньше. Когда войска, ведомые обоими графами, приступили к осаде Барнард-Касла, рядовые королевского гарнизона принялись один за другим дезертировать, причем выглядело это бегство трагикомически. Каждый день, свидетельствует современник, «они перепрыгивали через стены, чтобы присоединиться к осаждающим», и при этом несколько дюжин «сломали себе шеи, руки, ноги». Только когда число дезертиров достигло двухсот и среди них оказались те, кому положено было удерживать на случай вторжения ворота замка, комендант крепости сэр Джордж Бауэс вынужден был капитулировать.

На фоне всеобщего предательства такое поведение выглядело особенно благородным, но храброму и честному офицеру пришлось дорого заплатить за верность присяге. «У меня отняли все, – писал он, – зерно, скот, лошадей, в домах выбиты окна и сломаны двери. Остались только боевой конь, латы да оружие, их мне сохранить удалось, и слава Богу, потому что иначе как бы продолжал я служить своей доброй королеве».

Барнард-Касл пал в середине декабря. Однако в это время повстанческие силы уже начали отступление; полузамерзшие, голодные, злые, утомленные постоянными переходами, солдаты роптали – обещанных денег и трофеев что-то видно не было. Многие просто бросали оружие, снимали латы и возвращались домой; оставшиеся же клялись, что скорее дадут себя повесить, нежели снова поступят на службу графам.

С самого начала Нортумберленд и Вестморленд рассчитывали на стремительную победоносную кампанию, целью которой было освобождение Марии Стюарт. От Дарэма их объединенные силы двинулись на юг и, обойдя Йорк (взять его ввиду отсутствия тяжелой артиллерии не представлялось возможным), достигли 24 ноября Селби, находящегося в пятидесяти милях от Тьютбери, где томилась королева Шотландии. На следующий же день Марию перевели еще на тридцать миль южнее, в Ковентри, да к тому же и охрану усилили, так что перспективы ее освобождения сделались весьма призрачными.

Не достигнув главной своей цели, военачальники повстанцев растерялись – как выяснилось, сколько-нибудь действенного резервного плана у них не было. Они вошли в портовый город Хартпул в надежде на то, что Альба пришлет подкрепление морем, но королевские суда надежно заперли вход в гавань. А тут еще возникли те же самые проблемы, с какими Суссекс сталкивался в Йорке, – обледеневшие дороги, сильные холода, нарушенные коммуникации. Людей нечем было кормить и уж тем более – нечем им платить.

Наконец, было это 11 декабря, к Суссексу подошли с юга подкрепления, и он двинулся на Дарэм, собираясь дать бой. Графы, чьи силы стремительно таяли, поспешили на север, ближе к шотландской границе. Армии Пяти Ран Христовых более не существовало. Остались лишь два графа-изменника да несколько сотен их приверженцев, жаждущих сейчас только одного – найти надежное убежище у дикого, никаким законам не подчиняющегося населения границы.

Суссекс, которому после долгих недель бездействия не терпелось показать себя, преследовал их по пятам и 19 декабря почти нагнал. Они остановились в Хэксхэме, он в Ньюкасле – их разделял всего день пути. Измученный, но предвкушающий близкую победу, Суссекс уселся за письмо Сесилу.

«Завтра, – писал он, – выступаю к Хэксхэму и либо вышибу противника, либо он дорого поплатится». Если кому-нибудь и удастся ускользнуть, преследование, заверял командующий, будет продолжаться до конца: «через холмы, долины, воды, пока все не будут либо поставлены на колени, либо уничтожены».