Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)

Часть 2 Невеста бога

Глава 6

В пятнадцать лет коварная рука

Тебя лишила чистого цветка.

Увы, прельститель был лукав и смел,

В своем деянье скоро преуспел.

Рыдай теперь – уж поздно горевать.

Коль серебро на мелочь разменять,

То серебром уже не обладать.

Томас Сеймур, главный адмирал Английского королевства, решительно вошел в жизнь Елизаветы, едва она переступила границу отрочества. Его бьющая через край энергия и властные манеры будоражили сонную жизнь двора, и никто – от придворных Екатерины Парр до юных камеристок Елизаветы – не оставался равнодушным к исходящей от него мужской силе. Женщины хвалят умных, но любят других, гласит пословица, и главный адмирал как раз и воплощал это тайное пристрастие женщин к настойчивости и даже развязности в ущерб скромности. Это был человек действия, человек грубой физической силы; низвергнутый герой, самоуверенность которого и послужила причиной его печального конца.

Как-то Сеймур отправил посыльного к Кэт Эшли, наказав ему засвидетельствовать даме почтение, а после спросить, «как там у нее дела с ягодицами, может, еще аппетитнее стали?» Шутил он с истинно раблезианской раскованностью, даже на такие темы, как право престолонаследия. «Да, да, это действительно так, только не надо слишком серьезно относиться к этому», – говорил он ошеломленному казначею двора Томасу Перри по поводу абсолютно беспочвенных слухов относительно своих тайных планов женитьбы на Джейн Грей. Вообще чувство юмора у этого человека было весьма своеобразное, а уж такта явно недоставало. К тому же от шуток его окружающим весело не делалось, ибо веселье легко сменялось вспышками самой неудержимой ярости, и его излюбленное ругательство – «в гробу я всех вас видел» – часто звучало в доме.

Достигнув возраста, когда ценятся (и лелеются) серьезность и обстоятельность, адмирал был груб и несдержан. Чувства его неизменно выплескивались наружу, и людей он в обращении не щадил. Он был, или старался казаться, неустрашимым, но его бесстрашие заставляло других бояться этого человека. Он был также полностью убежден в непогрешимости собственных суждений – качество, которое, подталкивая его к безрассудным поступкам, позволяло избегать тревожных сомнений. «Если уж он что-то вбил себе в голову, – писал его слуга Уайтмен, – переубедить его было невозможно». Прямота и напористость ставили его в крайне невыгодное положение при дворе Эдуарда VI, где царили предательство и властолюбие. Но у него были свои приемы.

Несколько лет назад, когда Сеймур рассматривался в качестве возможного претендента на руку единственной дочери Норфолка Марии (будучи вдовой Генри Фитцроя, она оказалась первой в длинной череде королевских родственников по женской линии, что всегда так привлекало Сеймура), Генрих VIII заметил, что герцог вознамерился «отдать дочь за такого молодого жеребчика, который готов удовлетворить все ее желания». Впрочем, о необыкновенной мужской силе адмирала кто только не говорил. У него была репутация человека с ненасытными сексуальными аппетитами, который смотрит на женщин с одной только точки зрения и явно не является джентльменом. Из этого не следует, будто по стандартам своего времени он был распутником либо циником по отношению к дамам: просто видел в них желанный объект, который следует оценить, после чего им нужно завладеть и использовать в собственных интересах. Весьма привлекательная внешность, естественно, давала ему огромные преимущества, как, впрочем, и уникальное положение, сложившееся в Англии к середине XVI века: кроме самого короля, на престол претендовали только женщины.

Но сам адмирал вряд ли поставил бы свои политические стремления в зависимость от успехов на любовном фронте. Он считал, что обладает как раз такими настойчивостью и решимостью – воспитанными годами тяжелой солдатской службы и командным положением на флоте, – которые и нужны сейчас Англии. Ситуацию в стране можно в лучшем случае назвать неопределенной – на троне ребенок, за ним стоит Тайный совет, члены которого скорее напоминают пауков в банке, чем государственных мужей, а ведущее положение занимает крикливый и вспыльчивый, однако же не обладающий настоящей властью регент.

Мальчик-король был очарователен – настоящая куколка в шляпе с пером и бархатном камзоле со знаками королевского достоинства. Забавно подражая отцу, он хмурил бровки и расхаживал по зале приемов, но в устах Эдуарда с его тонким голоском гневные и устрашающие тирады Генриха звучали смешно, и к тому же сыну катастрофически не хватало могучего физического здоровья отца. Выглядел он ребенком хрупким, слабым, нуждающимся в заботе. Все беспокоились за него, начиная с советников, у которых уже был готов план действий на случай его смерти, до столичных жителей – им надо было хоть изредка видеть эту щуплую, гнущуюся под тяжестью драгоценностей фигурку, и, когда Эдуард не появлялся на публике слишком долго, всем приходила в голову мысль о худшем. В двенадцать лет король записывал в дневнике: «Распространились слухи о моей смерти, и потому пришлось проехать через Лондон».

Не по годам, как и его сводные сестры, развитой умственно, Эдуард со временем стал таким прекрасным знатоком языков, что бегло разговаривал на латыни даже на научные темы. Значительно продвинулся он и в знании греческого, а также современных языков, хотя габсбургский посол, когда кто-то сказал ему, что король владеет латынью лучше, чем он французским, пробурчал нечто в том роде, что Эдуард одинаково плохо говорит на обоих языках. В любом случае по этой линии юный король значительно опережал своих советников; Дадли, когда ему пришлось высказаться о документе, определяющем статус ордена Подвязки, который Эдуард собственноручно переписал на безупречной латыни, с некоторым смущением заметил, что может лишь «догадываться» о его достоинствах.

Однако воспитание Эдуарда носило по преимуществу практический характер: да, ему не мешали с удовольствием заниматься языками – особенно нравилось Эдуарду делать заметки о только что прочитанных проповедях, когда английские слова он писал греческими буквами, – но прежде всего учили повелевать. Основательная географическая подготовка была делом первостепенной важности для короля, который со временем поведет в бой армии и флоты, так что еще мальчиком Эдуард мог с легкостью отбарабанить названия всех заливов и бухт, а также портовых и вообще прибрежных городов на берегах Франции и Голландии. Знал он и особенности течения больших рек, и осадку кораблей, которые могут ходить по этим рекам, и количество матросов на борту. Особое внимание уделялось видам вооружений, хотя эти занятия носили исключительно теоретический характер, ибо жизнь короля почиталась слишком ценной, чтобы подвергать ее риску на ристалище. Не были забыты также вопросы военной истории и стратегии. Эдуард запоминал имена своих наиболее влиятельных подданных, знати, сельских сквайров, которые в случае войны могут послать своих людей в королевскую армию.

Генрих VIII неизменно придавал огромное значение соблюдению ритуалов, и теперь все делалось для того, чтобы его наследник рос в такой же обстановке. Соблюдались те же сложные церемонии, разыгрывались турниры и домашние спектакли, что поражали в свое время воображение гостей короля Генриха. И двор был столь же многочислен – от французского повара до художников, врачей (целая команда числом в пятнадцать человек), десятков музыкантов, наигрывавших танцевальные мелодии во время королевского обеда и нежные баллады, когда король в поисках уединения удалялся в свои личные апартаменты. Королевской персоне оказывались особые знаки почтения. Если отцу Елизавета кланялась трижды, то брату пять раз, хотя сам он едва ли обращал на это внимание и вообще не позволял ей – как, впрочем, и другим родственникам – усаживаться вместе с ним под королевским балдахином. И все же пышно разодетый, сверкающий драгоценностями маленький король выглядел комично. Почитали его сугубо внешне, двор поддерживал иллюзию власти, выхолащивая ее суть. Ибо никто не забывал, что за королем постоянно возвышается фигура регента, который на самом деле и принимает все решения.

Эдуард Сеймур и его надменная, властная жена занимали во дворце апартаменты, обычно предназначаемые для королевы. Герцогиню (ее мужу достался титул герцога Сомерсета, когда его брат Томас стал бароном Садли) это более чем устраивало, ведь она всегда утверждала, будто в ее жилах течет кровь Плантагенетов, и считала только естественным, что такое положение и должно соответствовать ведущей роли мужа в управлении страной. Регента тоже вполне устраивали занимаемые апартаменты, хотя, если жена была озабочена прежде всего вопросами престижа, то сам он больше думал о том, как бы поставить на колени шотландцев и укрепить свою власть.

Главной целью оставалось полностью подчинить Шотландию Англии. Генрих VIII приступил к решению этой задачи еще в начале 40-х годов, стремясь раз и навсегда покончить с независимостью Шотландского королевства да и со стратегической ролью Шотландии, которая всегда была чем-то вроде «задних ворот» для вторжения в Англию. Столетиями политику Шотландии направляли в собственных интересах французы, добиваясь того, чтобы эту страну можно было в любой момент использовать как плацдарм для нападения на Англию либо как запасную позицию, когда война с ней идет на континенте. Генрих пытался покончить с этим положением сначала дипломатическими средствами, а потом, когда ничего не получилось, военной силой.

Именно регент стал его ангелом-мстителем. Он сжег Эдинбург, разрушил другие города и деревни. Теперь подошло время нанести завершающий удар, ибо Шотландией, как и Англией, сейчас правило дитя и страну тоже раздирали придворные распри. Юная королева Мария Стюарт была помолвлена с Эдуардом VI, но шотландцы расторгли соглашение; это обстоятельство наряду со всегдашней опасностью неограниченного французского влияния в этой стране, а также упрямой приверженностью ее жителей католицизму создавало более чем достаточный предлог для вторжения. Регент был уверен, что осуществить его необходимо в любом случае, не считаясь ни с чем – ни с угрозой, как никогда великой, вторжения со стороны Карла V, достигшего ныне, после победы при Мюльберге над немецкими протестантами, вершин могущества, ни с волнениями в сельской местности самой Англии, ни – тем более – с капризами безответственного и жадного до власти младшего брата.

«Мой брат, – отмечал Томас Сеймур, – обладает удивительной способностью привлекать людей на свою сторону, но я – исключение». Регент завоевал незаслуженную репутацию радетеля об интересах простых людей, но, хотя действительно он раздал все свои земли в Хэмптон-Корте местным фермерам и мелкой знати, был на самом деле безжалостным автократом, стремящимся к безграничной власти и исполненным решимости любой ценой достичь своей цели. «Свирепый и грубый» по отношению к своим коллегам – членам Тайного совета, он позволял себе такие оскорбительные выходки, что порою даже самых толстокожих доводил буквально до слез; это был «сухой, угрюмый, своевольный человек», который никого не любил и которого не любил никто.

В 1547–1548 годах Елизавета, сестра короля и ближайшая претендентка на престол, оказалась в самом центре политических бурь. Внешне ее жизнь почти не изменилась. По-прежнему часами она просиживала в классной комнате, занималась правописанием, музыкой, шитьем, порой, хотя и не часто, появлялась при дворе. Она достигла переходного возраста, что, разумеется, не могло не сказываться на ее внутреннем мире, однако же почти никаких свидетельств этому не сохранилось. Впрочем, в одном случае она испытала силу своего воздействия на мачеху и Сеймура и добилась успеха.

В 1548 году от чумы умер ее наставник Гриндел. От этого удара, к которому добавился обычный страх, вызванный самой эпидемией, дом оправился не сразу, однако уже через несколько недель встал вопрос о замене покойному. Возникла кандидатура его родственника-однофамильца. Екатерина и Сеймур отдавали предпочтение другому кандидату. Самой же Елизавете более всего по душе был Эшем, которого она давно знала и ценила за тонкий ум и безупречный такт. По собственной инициативе Елизавета переговорила сначала с ним самим, затем с мачехой и ее мужем. Спор решился довольно быстро, возможно, при посредничестве Чика, который тоже благоволил Эшему, и последний перебрался из Кембриджа в Челси.

Конфликт, связанный с выбором наставника, в какой-то степени отражал невидимую личную драму, готовую вот-вот разыграться в доме. Тут стремительно формировался любовный треугольник: Екатерина – Елизавета – Сеймур, и один эпизод, а также связанные с ним последствия в немалой степени предопределили крутой поворот в жизни девушки.

Поначалу все казалось достаточно невинным. Вскоре после переезда в дом жены Сеймур взял привычку заходить в спальню падчерицы ранним утром, когда она не успела еще вполне одеться. Заглушая ее испуганный возглас шумным пожеланием доброго утра он, пока Елизавета, покраснев как маков цвет, поспешно натягивала панталоны, «фамильярно хлопал ее по спине или заднице». Далее Сеймур взял за обыкновение приходить еще раньше, когда Елизавета даже не поднималась. Он врывался к ней в комнату, отдергивал шторы и, заставляя ее вскрикивать от страха, нырял к ней, весьма вероятно, совсем обнаженной, ибо в XVI веке дети редко спали в ночных сорочках, под одеяло. Однажды он попытался ее, совершенно беззащитную, поцеловать, и Кэт Эшли, спавшая в одной комнате со своей воспитанницей, «пристыдив, погнала его прочь».

Впрочем, похоже, что это была шутка, ибо в общем-то Кэт Сеймуру симпатизировала и находила его скорее забавным, нежели опасным. Елизавета же применила хитрость: теперь она поднималась раньше обычного и к появлению Сеймура была уже одета, причесана и вполне готова с достоинством пожелать гостю доброго утра. Но дважды, по воспоминаниям Кэт, адмирал появлялся в спальне вместе с женой, и, застав падчерицу в постели, оба принимались всячески тормошить ее и щекотать, а та только заливалась беззвучным смехом.

Потом, после переезда из Челси в Хэнворс, произошел странный случай в саду. Все трое были вместе, и Сеймур, то ли всерьез, то ли с каким-то изощренным юмором, принялся кричать на Елизавету, осыпать ее упреками, а в конце концов вытащил нож либо кинжал и начал полосовать черное платье – она все еще носила траур по отцу – до тех пор, пока не изрезал его на длинные ленты. Елизавета пыталась вырваться, но мачеха крепко держала ее за руки и выпустила, только когда муж успокоился. Елизавета побежала к Кэт и рассказала ей о случившемся. Напугалась она либо просто обозлилась, Кэт не поясняет; запомнилось ей только, что юная повелительница говорила, что ничего не могла поделать, «ибо пока адмирал орудовал ножом, королева держала ее за руки».

С течением времени Сеймур становился все настойчивее, а игра заходила все дальше. Теперь он появлялся у Елизаветы в распахнутом домашнем халате, без чулок, в одних домашних туфлях и всячески докучал приставаниями во время занятий. Когда же Елизавета указывала, что «в таком виде перед девушкой появляться неприлично», он сердито огрызался, однако дальше не заходил, молча удаляясь из комнаты. Но как-то утром он взял Елизавету вместе со служанками в настоящую осаду. Все они спрятались за шторами, однако Сеймур упорно отказывался уходить. В конце концов Елизавета оставила свое укрытие, и между ними разгорелась такая перепалка, что слуги только головами покачивали, жалуясь миссис Эшли на все это безобразие.

История получила огласку. Знатным дамам все рассказали их служанки, дамы – мужьям. Поползновения Сеймура не оставляли места для сомнений – его репутация говорила сама за себя. А Елизавета, судачили окружающие, настолько увлечена им, что потеряла всякий стыд, и настойчивость ухажера скорее льстит ей, нежели ее оскорбляет. Все видели, что она «к нему неравнодушна», что вспыхивает при одном лишь звуке его имени, забывая все уроки пристойного поведения. Если Сеймура не остановить, может случиться худшее. В конце концов, Елизавета – привлекательная, входящая в пору зрелости девушка и к тому же дочь своей матери. А яблоко от яблони, как известно, недалеко падает. Возможно, самое худшее уже произошло. Слухи становились все упорнее.

Превозмогая себя, Кэт решила поговорить с адмиралом начистоту. Она подстерегла его в одной из галерей замка в Челси и прямо заявила, что по всему дому ходят скандальные слухи и что слуг праведной королевы, знающих ее благочестивость и несравненный такт, оскорбляют неприличия, творящиеся в покоях Елизаветы. Саму же Елизавету обвиняют в распутстве, страдает ее репутация.

Сеймур взорвался. «В гробу я всех вас видел!» – загремел он. Кто смеет распускать такие сплетни о нем? Он немедленно отправляется к своему брату, регенту, с жалобой на клевету. Во всем же остальном все останется по-прежнему, ибо «ничего дурного» он не замышляет.

Но скандал не только не затихал, а, напротив, разгорался все сильнее. На сей раз дров в костер подкинула королева. Отчего она не предприняла ни малейшей попытки остановить своего распущенного мужа, остается совершенной загадкой. Ведь даже если она боялась спровоцировать его, могла бы поговорить с Елизаветой, а коли из этого ничего бы не вышло, отправить ее в другое место. Получилось же так, что она лишь усугубила положение падчерицы – возможно, оттого, что чувствовала, что уже проиграла ей сражение за благосклонность адмирала.

Екатерина поведала Кэт какую-то сомнительную историю. Сеймур, по ее словам, «как-то выглянул в окно на галерее и увидел миледи Елизавету в объятиях мужчины». До смерти напуганная, Кэт кинулась к Елизавете и обрушилась на нее с упреками. Та, отрицая все, залилась слезами, а немного придя в себя, поклялась, что ни в чем не повинна, призвав в свидетели всех своих служанок. Те дружно подтвердили ее слова, и Кэт, немного поколебавшись, решила поверить им. В конце концов, помимо Сеймура, в покоях Елизаветы появлялись только ее учителя, а уж их-то точно нельзя было назвать соблазнителями.

Обдумав ситуацию со всех сторон, Кэт догадалась о тайном умысле королевы. Та была ревнивицей, хоть и всячески скрывала это. Она не унизится до того, чтобы просить Кэт шпионить за мужем, но можно надеяться, что, если бросить тень сомнения на Елизавету, Кэт Эшли начнет присматривать за нею еще строже и, таким образом, измена будет предотвращена.

Пока плелась вся эта сложная интрига, Елизавета продолжала усердно осваивать уроки женской скромности. Она уже достигла такого возраста, когда эти уроки имеют непосредственное практическое значение. Еще ребенком Елизавета привыкла подражать походке, речи и манерам воспитанных женщин; теперь подражание вошло, хотя и не до конца, в привычку. В тринадцать-четырнадцать лет вопросы пола таят в себе постоянный соблазн, влюбленность представляется капканом, а честное замужество – венцом желаний молодой женщины.

Женщины, умирающие старыми девами, обречены, как поется в одной песенке XVI века, и в аду ими остаться. Но потерять невинность до брака считалось самой страшной трагедией. Испанский гуманист Вивес, один из учителей Екатерины Парр в молодости, чьи сочинения Елизавета, несомненно, читала, много рассуждал о тяжелой атмосфере подозрительности, в которой приходилось жить женщинам с запятнанной репутацией. Стоит девушке потерять невинность, пишет он, как все начинают о ней сплетничать, и мужчины, которые в противном случае могли бы к ней посвататься – в их числе достойные, заботливые мужчины, – всячески избегают ее.

Такая девушка и надеяться не может на замужество. Хуже того, она навлекает позор на своих родителей, которых начинают неизбежно винить в ее слабости.

Падение ее настолько глубоко, отмечает автор, что она начинает бояться смотреть людям в лицо и даже в одиночестве ее преследует все тот же кошмар, ибо «невытравимо пятно, которое легло на сознание». Воображаемые беды накладываются на реальные. «Услышав чей-нибудь негромкий разговор, – продолжает Вивес, – девушка решает, что говорят о ней. А если речь заходит о распущенности, то думает, что это ей в назидание». Разумеется, и мужчинам-распутникам приходится несладко, но женщинам, торжественно вещает Вивес, «гораздо хуже, потому что по самой природе им следует быть более целомудренными и, стало быть, падение карается строже».

Дабы юная девица не думала, будто защищена от соблазнов плоти, надо постоянно напоминать ей, что вовсе не распущенность, а обыкновенное чувство влечения или симпатии таит для большинства женщин самую страшную опасность. Она позволяет мужчинам завладеть своими мыслями. Ее охватывает томление. Она перестает контролировать себя, теряет голову в присутствии возлюбленного, а когда никто не слышит, заводит с ним легкомысленные речи. И вот, сама того не сознавая, впадает в грех. Любовь, поучает Вивес, «ослепляет, затуманивает сознание, девушка уже не ведает, что творит, вся отдаваясь власти любовного чувства».

«Такой яд, – продолжает Вивес, – отравляет любого, но женщин в особенности. Потому и предосторожностей им следует принимать больше. Ибо искушение приходит внезапно, когда женщина и сама не отдает себе отчета в происходящем, воспринимает его как радость и наслаждение, даже не догадываясь о том, какой убийственный яд таится в красивой оболочке».

Если не быть постоянно настороже, падение неизбежно. И наказание ждет страшное: болезни, нищенство, улица. Отчего, вопрошает Вивес, так много девушек «с охотою бросаются в эти воды порока, в том числе и девушки из честных семейств?» И даже сестра короля не защищена непроницаемой броней, и ее позор, буде она уступит искушению, станет еще горше, ибо у нее особое положение и особая ответственность. Потому таким, как Елизавета, надлежит всячески избегать даже самых невинных контактов с мужчинами – слишком велик риск. Влюбленность уже сама по себе, как считает Вивес, есть форма распущенности; стоит позволить себе отдаться этому чувству, как уже тем самым пятнаешь свою репутацию. «Девице не следует гордиться тем, что к ней не прикасалась рука мужчины, – пишет Вивес, – если она слишком много думает о нем». Против таких наставлений восставало проснувшееся женское естество Елизаветы: хрупкие преграды готовы были пасть перед недвусмысленными заигрываниями Томаса Сеймура. Ситуация осложнялась еще и тем, что, женатый на Екатерине и поклявшийся любить ее до гроба, адмирал предпочитал на самом деле Елизавету – или, во всяком случае, Кэт Эшли неоднократно это ей повторяла – и с охотою женился бы на ней, если бы только мог. И то, что сердце его было отдано ей (а мачехе – лишь брачная клятва), делало Сеймура в глазах Елизаветы скорее соискателем руки, нежели обыкновенным соблазнителем. Нескрываемая ревность Екатерины только укрепляла ее в этом ощущении, так что напряженность и соперничество, возникшие между мачехой и падчерицей, могли только оправдать чувство, которое Елизавета испытывала к Сеймуру.

Однако же не следовало забывать и о его чувствах по отношению к Екатерине. Так по крайней мере считали слуги. Одна история, о которой шептались в доме, выставляла его страшным ревнивцем. Однажды днем, поднимаясь к жене, он увидел, как из двери, ведущей в ее апартаменты, выходит грум с ведерком угля в руках. Сеймур устроил целое представление, возмущаясь тем, что Екатерина оказалась с этим мальчишкой за закрытыми дверями в его отсутствие. В общем, он сделал вид, что с ума сходит от ревности. Но все это, как с улыбкой говорила впоследствии Кэт Эшли в разговоре с Перри, не более чем буря в стакане воды. Надо совсем не знать адмирала, чтобы воспринимать его слова буквально.

В начале 1548 года возникло новое осложнение. Екатерина забеременела. Возраст будущей матери (а ей было уже хорошо за тридцать) внушал некоторые опасения, но, с другой стороны, ребенок вполне мог укрепить брак и вернуть Сеймура в лоно семьи. Рождение сына и наследника отодвинет Елизавету – по существу, нарушительницу семейного покоя – на второй план. По крайней мере Екатерина на это надеялась.

И все же ревность и сомнения продолжали терзать ее. С приближением родов Сеймур проводил в компании Елизаветы не меньше, а больше времени. На Кэт как на дуэнью рассчитывать особо не приходилось, и Екатерина, превозмогая гордость, решила сама сделаться ее стражником. «Подозревая, что адмирал слишком часто общается с Ее Светлостью Елизаветой, – рассказывала впоследствии Кэт, – Ее Величество неожиданно нарушали их уединение».

Картина, которую она однажды застала, привела ее в ярость: Сеймур обнимал Елизавету.