Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

Глава 12

Весна прошла, еще не отцветя.

Как лист, увяло резвое дитя —

Так молодость без юности прошла.

Я видела – невидимой была.

Отмерен жребий, тайною одет;

Живу сегодня – завтра жизни нет.

К концу марта 1554 года в Тауэре было многолюдно: солдаты, стражники, чиновники в черном, а главным образом узники, ожидающие суда либо казни. Оружейники проверяли в Белой башне тяжелые орудия и иное военное снаряжение, приготовленное некогда для борьбы с отрядами Уайатта и могущее вновь понадобиться в любой момент. Телеги, груженные ядрами, патронами, провиантом для пешего воинства и лошадей, с грохотом катились по булыжнику, заглушая стук плотничьих молотков и выкрики ремонтных рабочих.

Давно уже в Тауэре не было столько пленников. Сотни последователей Уайатта арестованы, десятки казнены. Заговорщики из Девона и других мест, не дошедшие до Лондона, отыскивались по всей стране и каждодневно представали перед судом вместе со свидетелями, готовыми дать против них показания. Многие из главарей заговора, включая Крофта и Трокмортона, непосредственно общавшихся с Елизаветой, а также самого Уайатта, все еще ожидали приговора. Но двоих уже не было. Гилфорда Дадли, сына Нортумберленда, казнили вскоре после вторжения Уайатта в столицу (его братья, в том числе близкий приятель Елизаветы в ее детские годы Роберт Дадли, все еще ожидали высочайшего помилования); слишком опасным сочли и сохранить жизнь Джейн Грей, давней сопернице королевы Марии.

Для нее соорудили специальную плаху, на месте для особ королевской семьи, как раз там, где некогда казнили в младенческие годы Елизаветы Анну Болейн и Екатерину Хауард. Мария не пощадила ее, и Джейн отошла в мир иной, как подобает доброй христианке. Что, разобрали эту плаху, мучительно вопрошала себя Елизавета, или все еще стоит в ожидании новой жертвы – сестры королевы?

Вот уже более месяца томится она вместе с приближенными в сырой и душной каменной темнице, в Колокольной башне, где высокие крашеные окна пропускают скорее холод, чем свет. Вновь Елизавету поместили со стороны реки с ее туманами и испарениями, против чего предостерегали врачи, и огонь в большом камине (даже если его зажигали) почти не согревал. Двадцать лет назад Генрих VIII бросил в ту же темницу престарелого епископа Бишопа, и он оставался здесь, больной и всеми забытый, пока одежды его не истлели, а сам он не превратился в бестелесный дух. Этажом ниже томился некогда в заключении Томас Мур, проводя бесконечные часы в молитвах за своего суверена, который решил провозгласить себя главою церкви, чтобы не дочь Екатерины Арагонской, но ребенок Анны Болейн стал наследником трона. Оба давно умерли, а дочь Екатерины Арагонской взошла-таки на английский престол; последует ли теперь дитя Анны Болейн за своей матерью?

В этих мрачных стенах, узница среди других обреченных узников, убедившаяся, что королевского милосердия добиться ей не удалось, Елизавета, должно быть, часто задумывалась о смерти. Конечно же, она вновь и вновь подступалась к самому этому понятию, припоминая соответствующие фрагменты из Цицерона и Библии, перебирая в памяти поэтические метафоры, опустошая кладезь знаний, вложенный некогда в нее учителями, и так до бесконечности, пока не возникало гнетущее чувство неотвратимой угрозы. Наверное, воображение рисовало ей и реальные образы смерти: преступники, поднимающиеся на плаху, последние мысли, последние взгляды, обезглавленные тела, вечность. Много лет спустя она признавалась одному французскому вельможе, что сама мысль о зазубренном топоре, вновь и вновь опускающемся на шею, пугала ее настолько, что она, как некогда мать, твердо решила попросить палача-француза сделать свое дело одним ударом.

Но может быть, все еще обойдется. Может быть, ее просто приговорят к пожизненному заключению или будут держать здесь, пока живы Мария и ее ребенок, если, конечно, у нее будут дети. Эта промозглая камера с ее грязной уборной станет ей домом, и она научится отсчитывать месяцы и времена года по тому, как ложатся на стену тени, и оплакивать свою уходящую молодость в ожидании – день за днем, день за днем – либо смерти королевы, либо испанского вторжения, либо нового восстания, а иначе отсюда не выбраться.

Вот и все, больше и думать было не о чем. Ни посетителей, ни новостей, ни книг, ни писем, а просьбы, адресованные старому Джону Гейджу, камергеру и главному ее тюремщику, оставались без ответа. «Гейдж, – говорила впоследствии Елизавета, – был добрый человек, но возраст и разнообразные обязанности заставляли его о многом забывать».

По прошествии нескольких недель Елизавете была дарована неожиданная милость. Ей разрешили гулять вдоль зубчатых стен, соединяющих Колокольную башню и башню Бичема. Проход составлял три фута в ширину и приблизительно семьдесят в длину, и вид отсюда открывался самый угрюмый – на Зеленую башню. И тем не менее это был свежий воздух, и солнечный свет, и хоть какая-то разминка. Не упуская ни единой возможности, Елизавета мерила шагами узкий коридор, под взглядами стражников, пристально наблюдающих за тем, что происходит, и даже пытающихся как будто угадать ее мысли.

Совершались казни. Уайатт умер 11 апреля, лорд Томас Грей, дядя Джейн, – 24-го. В мае был обезглавлен за участие в покушении на жизнь королевы Уильям Томас, ученый и писатель, чьи книги, особенно по итальянской истории, Елизавета читала еще в раннем отрочестве. Но многие из других главных заговорщиков, а также ее слуги и знакомые были еще живы – во всяком случае, у Елизаветы не было оснований в этом сомневаться. Одного из них, Николаса Трокмортона, даже оправдали. К удивлению королевы и членов Совета, судьи («все еретики», по словам Ренара) провозгласили: «Не виновен» – и когда после вынесения оправдательного приговора Трокмортона вновь препроводили в Тауэр, «толпа огласилась радостными криками, люди подбрасывали в воздух шапки», не только празднуя избавление от смерти верного слуги Елизаветы, но и словно предчувствуя счастливый исход ее собственного дела.

Впрочем, эта победа не осталась без последствий. Судей обвинили в «тайном сговоре с подсудимым», подвергли шестимесячному тюремному заключению и наложили на них крупный штраф.

Но волна мести пошла на спад. Ренар по-прежнему пугал Марию предупреждениями об угрозе, нависшей над ее нареченным – испанским принцем, – и возможностью новых бунтов, куда более опасных, чем недавний (он даже дал ей почитать Фукидида на французском, чтобы укрепить ненависть к бунтовщикам), однако же на Страстную неделю она уступила настояниям некоторых членов Совета и помиловала больше десяти знатных вельмож – участников восстания, а вскоре после того всеми было отмечено, что портрет Елизаветы, убранный сразу после ее опалы, вернулся на свое место рядом с портретом самой королевы.

В общем, при отсутствии новых убедительных свидетельств и каких-либо признаков очередного бунта можно было с большой степенью вероятности утверждать, что казнь Елизавете не грозит, хотя неутомимые следователи в своих последних докладах королеве сообщали, что ее сестра действительно накапливала в одном укрепленном доме оружие и провиант с «целью соучастия в бунте». Звучали предложения удалить Елизавету, ибо она представляет угрозу принцу Филиппу; при этом совершенно не обязательно содержать ее в невыносимых условиях Тауэра. Можно послать ко двору энергичной, мужеподобной сестры Карла V Марии, регентши Нидерландов; можно – в Понтефракт-Касл, на границе Йоркшира, туда, где был брошен в темницу и убит Ричард II; можно выдать замуж – либо за границей, как настаивал Ренар, либо в Англии, все за того же Кортни, которого в мае освободили из заключения и отправили под конвоем в отдаленный замок на севере страны.

С началом второго месяца заключения Елизаветы положение Марии пошатнулось – меньшая, но довольно шумная часть населения принялась чуть ли ни травить королеву, представляя ее в совершенно карикатурном виде, к тому же произошел раскол в Тайном совете. Ангельские голоса в защиту протестантизма, подстрекательские листовки на улицах (одна из них залетела прямо на дворцовую кухню), откровенный ропот по поводу восстановления мессы, продолжающиеся разговоры о том, что лучше бы Англией правила Елизавета, – все это выводило Марию из равновесия. Уайатт, которого не далее как в феврале, когда его в цепях доставили в Тауэр, все проклинали, теперь, по смерти, сделался едва ли не героем, пусть и героем-злодеем. Люди, собравшиеся на казнь, бросались к плахе, чтобы омочить платок в его крови, а после, когда голову его вместе с головами сообщников выставили на всеобщее обозрение, кто-то, к бессильной ярости королевской стражи, тайно снял ее с шеста.

За столом заседаний Совета исчезли последние следы согласия. Приказы Марии еще кое-как исполнялись, но во всем остальном повседневная работа по управлению государством была забыта за внутренними распрями. Пэджет со своими сторонниками вооружался, вынашивая, по сведениям Ренара, планы удаления своего злейшего врага – лорд-канцлера. Гардинер, со своей стороны, не упускал случая поговорить об измене и уговаривал королеву отправить Пэджета и остальных в Тауэр; по слухам, одновременно он тоже активно вооружался, превратив один из своих замков в настоящую крепость. Каждый день в столицу приезжали все новые группы вооруженных людей – они становились на постой и расхаживали по улицам, словно ожидая сигнала к вооруженному выступлению. Ясно было только одно – это не солдаты королевы, и ей оставалось лишь мучительно гадать, на чьей же они стороне и какие последствия может вызвать их появление.

В середине мая нашелся наконец человек, занявшийся устройством дел Елизаветы. Это был сэр Генри Бедингфилд, комендант Тауэра, один из высших чинов в армии, капитан королевской гвардии и ко всему прочему член Тайного совета. Верный слуга трона, человек совершенно бесстрастный и даже несколько флегматичный, Бедингфилд был честным солдатом и образцовым католиком традиционного склада. Мария сделала для него немало – помимо чинов, ему была дарована часть земель, конфискованных при аресте у Уайатта. Естественно, Бедингфилд чувствовал себя обязанным королеве, и тем не менее, когда Гардинер явился к нему с предложением взять на себя тяжелую ответственность за судьбу наследницы трона, он поначалу в ужасе отшатнулся. Гардинеру пришлось призвать на помощь все свое незаурядное красноречие (изъясняясь с немалым трудом, Бедингфилд испытывал благоговейный ужас перед теми, кто умел хорошо говорить), дабы победить его сомнения. В общем, как впоследствии писал Бедингфилд, «умело сочетая ссылки на королевский приказ и собственную искреннюю заинтересованность в исходе дела», Гардинер взял верх, и 19 мая, почти через два месяца после заключения в Тауэр, Елизавета в сопровождении сотни стражников в голубых мундирах во главе с комендантом оставила это мрачное место.

Обращаясь с принцессой с величайшим почтением, Бедингфилд в то же время шагу не давал ей ступить без присмотра с того самого момента, как они отплыли в Виндзор, где предстояло сделать первую остановку. Этот путь был избран, дабы не привлекать излишнего внимания толпы, однако же, едва судно отчалило, как тишину нарушил звук оглушительного взрыва и на улицы высыпали тысячи горожан посмотреть, что случилось. То были оружейники арсенала, избравшие простейший способ выразить свою приверженность Елизавете. В результате тайный отъезд принцессы превратился в шумное зрелище.

К отчаянию Бедингфилда, с удалением от столицы праздничная атмосфера только усиливалась. Елизавета передвигалась в открытых носилках, и стоило процессии достичь сельской местности, как к дороге, окаймленной ажурными деревьями в цвету и источающими сладкий аромат кустами роз, начали стекаться толпы крестьян – они прерывали работу, чтобы приветствовать свою любимицу. Правда, лишь самые отчаянные, бросая открытый вызов Бедингфилду и его людям, восклицали: «Боже, храни королеву!», но почти в каждой деревне звонари вовсю раскачивали колокола, и на зов этот откликались сотни людей, забрасывавших принцессу цветами и всяческими сладостями. В Рикоте, где гостеприимство Елизавете и ее спутникам оказывал лорд Уильям Темский, встреча была устроена такая, что подобает скорее царствующему монарху, нежели лицу, подозреваемому в участии в заговоре и направляющемуся в ссылку. Бедингфилд хмурил брови, но не вмешивался – не его это дело, пусть королевские советники устанавливают правила, а они, судя по всему, таких встреч не предвидели. Что ж, он обо всем происходящем доложит, но не более того.

В конце концов процессия достигла места назначения – обветшавшего, с перекошенными окнами и крошащимися каменными стенами средневекового замка в Вудстоке, который рос словно из русла пересохшей реки.

Это было историческое место – охотничий дом норманнских королей, где развивалось действие знаменитого любовного романа. Генрих II содержал здесь свою возлюбленную Розамунду Клиффорд, и руины Розамундовой башни – «странные на вид, могучие стены, бойницы, аккуратно выложенный из камня колодец» – все еще напоминали о былом. Во времена Елизаветы Вудсток сделался не просто стариной, но стариной унылой и отталкивающей. «Это нездоровое место, – писал столетие спустя Роберт Сесил, – дом стоит прямо на болоте. Да и смотреть тут не на что, разве что на коров да свиней». Историческая слава, величественное эхо прошлого, способное вызвать к жизни две-три строки в духе героической поэзии времен Вергилия, вряд ли могли компенсировать царящую повсюду разруху – грязь, болотные травы, миазмы.

При виде этой развалюхи Бедингфилд, должно быть, внутренне содрогнулся. Стало быть, это здесь ему придется обустраивать жизнь своей царственной узницы?

О безопасности же и говорить не приходится. А ведь Бедингфилд не только тюремщик, отвечающий за то, чтобы принцесса никуда не сбежала, он и жизнь ее охраняет. Между тем ее здесь так же легко убить, как и королеву в Лондоне, и Бедингфилда чрезвычайно смущало то, что во всем доме ему удалось разыскать всего четыре надежных дверных замка.

Вообще замок пришел в такое состояние, что было непонятно, как там можно жить. Лишь домик привратника, выстроенный в царствование деда Елизаветы Генриха VII, был пригоден для жилья. В одной из трех комнат (примыкавших к часовне) разместились стражники, оставив, таким образом, Елизавете и ее спутникам залу заседаний, декорированную в готическом стиле, да небольшое помещение по соседству. Здесь, посреди мебели и гобеленов, присланных королевой Марией, под резными потолками из ирландского дуба, покрытыми, как и в большой зале приемов в Хэмптон-Корте, голубой краской и позолотой, Елизавете предстояло отбывать, возможно, пожизненную ссылку.

День ее начинался с рассветными лучами, освещающими гобелены и золотые звезды, которыми был расписан потолок. Елизавета поднималась, одевалась, шла в часовню и, помолившись, посылала за Бедингфилдом либо его помощником лордом Чандосом, которые должны были сопровождать ее в прогулке по саду. Обед подавался в полдень и проходил с некоторой торжественностью, хотя когда Корнуоллис, главный камердинер Елизаветы, попросил Бедингфилда застелить стол скатертью с вензелями (символ королевского достоинства), последний ответил отказом. Таких распоряжений от Совета он не получал.

Долгими дневными часами принцесса беседовала с приближенными, главным образом с Елизаветой Сэндс, своей любимицей, которая была постоянно рядом с ней в Тауэре, а теперь делила неволю в Вудстоке. Затем читала (хотя строгую цензуру Бедингфилда проходили лишь немногие книги), либо вышивала, либо просто погружалась в свои печальные мысли. Современные историки утверждают, что в один из таких моментов, раздумывая над тем, что ведь у королевы нет никаких доказательств ее вины, Елизавета взяла алмаз для резки стекла и нацарапала на подоконнике пару строк:

 
Подозрений много – подтверждений нет,
Несть числа вопросам – но один ответ:
Долго шли в неволе дни Элизабет.
 

Но хотя никаких доказательств вины Елизаветы не было и быть не могло, подозрений с нее пока никто не снимал. В самом конце XVI века, когда история пленения Елизаветы уже вошла в народную мифологию ее царствования, один немецкий путешественник, оказавшийся в Англии, переписал несколько строк на латыни, которые принцесса будто бы нацарапала на ставнях. Выдержаны они в звучных дактилических гекзаметрах – Вергилиев размер. В стихах оплакивается «неверная судьба», отнявшая у автора все радости жизни и поставившая ее в совершенно жалкое положение. Безвинная, она лишена свободы, в то время как иные, настоящие преступники, заслужившие смерть, разгуливают на воле. В последней строке заключен вызов, даже угроза. «О Юпитер, – взывает автор, – притупи оружие моих врагов, и пусть они почувствуют жало моего копья!»

В Вудстоке сохранились принадлежащие Елизавете английские переводы апостольских посланий Святого Павла. На полях там сделана запись, бросающая свет на внутреннее состояние узницы. «Я нередко забредаю в чудесные поля Святого Писания, где подрезаю-срываю сладкие травы предложений, читаю-смакую их, раздумываю-пережевываю и, в конце концов вновь собирая воедино, откладываю в ларец памяти. Вот так, припадая к нектару, я облегчаю себе горечь своей несчастной жизни». А на уголках шелкового переплета книги золотом вышито: «Небо – мой дом», «Иисус – свет жизни», «Блажен тот, кто познал глубины Писания, превратил их глагол в дело». На форзаце – золотая звезда, вписанная в круг, и внутри слова: «Vicit omnia pertinax virtus. E.C. (Elisabetha Captiva)» – «Истинная добродетель победит все. Елизавета-пленница».

В пять пополудни у Елизаветы вошло в привычку снова вызывать Бедингфилда и отправляться на очередную прогулку по саду; при этом он держался на почтительном расстоянии, Елизавета же то останавливалась, погружаясь в глубокое раздумье, то, напротив, энергически ускоряла шаг. По возвращении с прогулки подавали легкий ужин, за которым скорее всего следовала вечерняя молитва. Затем Елизавета отходила ко сну, предоставляя своим спутницам заняться стиркой нижнего белья (это был единственный предмет гардероба, который не «проходил через руки» Бедингфилда или кого-нибудь из его помощников. Согласно правилам, «белье принцессы надлежит передавать в прачечную через фрейлин Ее Высочества»).

Уже в самые первые дни жизни в Вудстоке случилось весьма неприятное событие. Внизу, прямо под комнатой, в которой жила Елизавета, вспыхнул пожар, и, хотя грумы почти сразу же погасили его и никакого ущерба причинено не было, Бедингфилд не на шутку взволновался. А ну как сквозь сомкнутые ряды охраны проник поджигатель? Именно такую мысль высказал «бдительный рыцарь из Оксфордшира», и Бедингфилд решил всерьез отнестись к этому предупреждению.

В этом был резон, потому что ведь невозможно полностью оградить принцессу от соприкосновения с внешним миром, да и посетителям нельзя до конца доверять. Пришел вот, скажем, бывший слуга Елизаветы с подарком – только что выловленной в пруду соседнего поместья рыбиной. Затем еще раз – теперь с фазанами. Оба раза он надолго задерживался, разговаривая с другими слугами, так что Бедингфилду пришлось послать за ним, устроить допрос с пристрастием – чем это он тут занят – и строго-настрого приказать не присылать больше никаких подарков да и самому на глаза не попадаться.

Или другой случай – посерьезнее. Джон Фортескью, зять казначея Елизаветы Томаса Перри, ученый из Оксфорда, время от времени присылал принцессе книги и письма. Бдительный Бедингфилд ни разу не вручил их адресату – ведь книги и письма идеально подходят для передачи какого-нибудь шифрованного послания, тем более что в них содержатся подозрительные фразы, которые, «как нам кажется, имеют тайный смысл». Так Бедингфилд докладывал Совету, и когда этот доклад дошел до Марии, она была немало заинтригована. Королева велела Бедингфилду призвать Фортескью в Вудсток и вызнать у него, что все это значит. Тот повиновался, однако же этот наглец из Оксфорда наговорил столько, что у бедняги коменданта просто голова кругом пошла. Он старался изо всех сил, и вот результат: «этот Фортескью употребляет слишком много латинских слов, которые не под силу бедному Норфолку». В конце концов он отпустил этого сомнительного типа со строгим наказом воздержаться от дальнейшей переписки, смысл же таинственных фраз остался нераскрытым.

Уже то обстоятельство, что Фортескью находится в свойстве с Перри, превращало его в глазах Бедингфилда в личность весьма подозрительную, ибо с казначеем и без того возникало немало проблем. Он не оплачивал Бедингфилду его расходы, он водил дружбу с такими изменниками, как Франсис Верней, бывший слуга Елизаветы и прирожденный заговорщик, наконец, неподобающим образом вел себя в «Бычьем роге», местной таверне, где нашел себе жилье. «Все, что мне удалось узнать об этом человеке, – скрупулезно докладывал Бедингфилд в Лондон, – заставляет относиться к нему с подозрением».

За всей этой суетой о книгах как-то вообще забыли. Елизавета маялась без чтения, ей просто нечем было себя занять. А ведь она так нуждалась в умственной пище, особенно в классической литературе, вкус к чтению которой был привит ей еще в детстве. Часы и дни, ничем не заполненные, тянулись нудно и бесконечно. Через какое-то время Мария, которой в годы царствования отца только и удавалось скрасить одиночество и горькую тоску чтением классиков, смилостивилась и предоставила Елизавете такую возможность. Книги, присылаемые со стороны, наказывала королева, следует просматривать с величайшим тщанием, но коли сама принцесса попросит Бедингфилда «достать хорошую и праведную книгу, которая позволит ей хоть чем-то занять себя», желание ее следует удовлетворить. По-видимому, книги, впоследствии присланные Перри: псалмы и другая «духовная литература», De Officiis – рассуждения Цицерона о долге, – этим условиям не отвечали, во всяком случае, до Елизаветы они так и не дошли.

Лето выдалось сырым и туманным, «таких дождей здесь давно не было». Потоки воды превратили поля и фруктовые сады в зловонную жижу, и Елизавета целые дни проводила в доме. К тому же у нее начало опухать лицо. Разнообразные хвори донимали и ее людей. У главного камердинера Корнуоллиса «загноилась нога», что фактически не позволяло ему выполнять свои обязанности. Начали искать замену, но подходящего кандидата все не находилось. У одного состояние было еще хуже, чем у Корнуоллиса, другой – глухой (не говоря уж о том, что, как конфиденциально поведала Бедингфилду сама Елизавета, он «поражен недугом, который я не осмеливаюсь назвать вслух»), третий уже был на службе у какой-то важной особы при королевском дворе. Словом, что бы там у него ни было с ногами, Корнуоллиса пришлось оставить.

А вот в женском окружении происходили перемены, и это немало огорчало Елизавету. Мария распорядилась, чтобы ее сестре прислуживали в Вудстоке «так, как это подобает ее высокому положению и достоинству». Решив, что одна из ее окружения, Елизавета Сэндс, это «личность дурная и недостойная находиться рядом с Ее Высочеством», королева категорически потребовала ее удаления. Возражать было бессмысленно, и принцессе пришлось расстаться со своей любимицей. Они попрощались – «обе с грустью», – и молодая жизнерадостная женщина была передана попечению Томаса Перри, который, в свой черед, пообещал, что его родственники не оставят ее своими заботами.

Бедингфилду Елизавета Сэндс явно не нравилась, и даже после отъезда последней он продолжал остерегаться ее. В письме Тайному совету он отзывался о ней как о «женщине, с которой глаз нельзя сводить». Такую деятельную и ветреную особу, как Елизавета Тюдор, следует окружить добронравными, тихими фрейлинами либо теми, кому безусловно доверяет сама королева. После удаления Елизаветы Сэндс принцесса попросила взамен прислать ей двух дам. Мария отказала. Тогда, может, хотя бы одну из них? Тоже нет. С ней будет Елизавета Марбери, это выбор самой королевы, который «ей (Елизавете) был явно неприятен».

Одинокая, разбитая душевно и к тому же страдающая от опухолей, покрывших буквально все лицо и тело, Елизавета, как фурия, накинулась на Бедингфилда.

«Такой я не видел ее со времен Тауэра», – отмечал комендант.

«Сколько раз я просила передать мои пожелания милордам (членам Совета), – резко выговаривала ему Елизавета, – но так ни слова в ответ и не получила. По-моему, вы относитесь к моим просьбам не лучше, чем милорд камергер», то есть Джон Гейдж, чья привычка все пропускать мимо ушей хорошо запомнилась Елизавете еще с Тауэра.

Бедингфилд с неизменным почтением отвечал, что всякий раз обращается к Совету, а не к отдельным его членам, и напомнил принцессе, что теперь все в Лондоне заняты предстоящим прибытием принца Филиппа, так что о себе приходится напоминать не раз и не два.

«Ну что ж, – отвечала Елизавета, – в таком случае вы этим и займитесь. Напишите милордам от моего имени, что я испрашиваю дозволения обратиться к Ее Величеству непосредственно. Да не тяните, – властно добавила принцесса, – напишите немедленно».

«Слушаю, Ваше Высочество, – угрюмо ответствовал Бедингфилд, – напишу сейчас же, а уж там как их сиятельства пожелают – ответить мне или нет».

Бедингфилд сдержал свое слово, и несколько дней спустя ему сообщили, что ее величество готова пойти навстречу пожеланию сестры.

Но на сей раз обычное умение Елизаветы расположить к себе собеседника полностью изменило ей. Вместо того чтобы воззвать к милосердию Марии, попытаться уверить, что подозрения ее безосновательны, обезоружить мягким и покорным обращением, Елизавета прибегла к сухим доводам разума. Как и в том давнем, «речном письме», отправленном накануне ее заключения в Тауэр, она попыталась отвергнуть все, что содержалось в признаниях заговорщиков.

Неужели Елизавета не понимала, что и реакция будет той же? Ничуть не поколебленная доводами сестры, Мария разгневалась. Упрямые попытки ее высочества обелить себя оскорбляют королеву; но мало того – Елизавета неблагодарна, она не ценит оказанное ей «милосердие и добро», великодушие, продолжала Мария, столь щедрое, что при сложившихся обстоятельствах и рассчитывать на него было трудно. В конце концов ей, Марии, и не нужны «ясные, прямые доказательства» вины, хватает и «косвенных свидетельств».

В дальнейшей переписке, указывает королева в послании Бедингфилду, нет смысла, по крайней мере до тех пор, пока сестра не покается перед Богом и не перестанет и далее изощряться во лжи. «Мы не желаем долее мириться с такими ее (sic) нечестивыми и притворными письмами».

С тяжелым сердцем, должно быть, читал эти ледяные строки Бедингфилд. Сейчас ему придется передать их Елизавете, и реакцию ее предсказать нетрудно. На всякий случай он тщательнейшим образом переписал своим корявым почерком письмо королевы и, прихватив с собою грамотного слугу Томно (как и при встрече с гордецом Фортескью), отправился к принцессе.

Оба опустились перед ней на колени, и Бедингфилд прочел письмо от начала до конца.

Елизавета, залившись слезами, попросила прочитать еще раз. Бедингфилд, не поднимаясь с колен, повиновался.

Последняя фраза была убийственной. «Меня особенно ранит, – несколько успокоившись, проговорила Елизавета, – что Ее Величество, чей приказ я, разумеется, выполню, считает мои письма притворными; может быть, они и кажутся притворными, я не смею оскорблять Ее Величество недоверием, но, видит Бог, каждое слово в них – чистая правда и правдой пребудет».

Неловко выговорив эту формулу оправдания, Елизавета попросила Бедингфилда записать ее и послать в качестве ответа в Тайный совет. Тот принялся умолять избавить его от этого поручения. Елизавета пришла в ярость.

«Даже узникам Тауэра, – гневно заговорила она, – разрешают сообщаться с Советом, а вы имеете наглость отказывать мне!» Дальнейший разговор был бессмысленным, и комендант, поклонившись, попросил разрешения удалиться.

Но Елизавета так просто в покое его не оставила. На следующее утро, хотя небо было затянуто низкими дождевыми облаками, она послала за Бедингфилдом и отправилась на прогулку. Речь была уже заготовлена.

«Вчера, – начала Елизавета, – вы отказались обратиться от моего имени к Совету. Если вы и теперь придерживаетесь той же позиции, то положение мое хуже положения последнего узника Ньюгейта, потому что ему хоть разрешается сказать слово в свою защиту». Описывая круги по влажной траве – Бедингфилд шел за ней чуть сзади, – Елизавета продолжала размеренно говорить. Упали первые капли дождя, но она все не умолкала, особо подчеркивая, что если комендант оставит ее своим попечением, то обратиться ей уже вовсе будет не к кому.

«Я вынуждена влачить эту жизнь без просвета и без надежды, целиком полагаясь лишь на то, что права перед Богом, и укрепляя дух перед новыми испытаниями и оставаясь, как и прежде, верноподданной Ее Величества».

Елизавета и несчастный Бедингфилд уже промокли до нитки, а бесполезные слова все продолжали звучать.

«Дождь пошел, – вдруг, словно только что заметив это, резко оборвала себя Елизавета, – я иду домой». Бедингфилд молча последовал за ней.

Все лето Елизавета упрямо продолжала борьбу с исполнительным комендантом и подозрительной сестрой, отказываясь примириться с участью пожизненной узницы. Она не привыкла подолгу оставаться в одном и том же помещении; обычно вместе со всеми приближенными принцесса примерно раз в месяц переезжала на новое место, а опустевшие дворец или замок тем временем как следует проветривали, убирали, настилали новые ковры. Дом же в Вудстоке к ранней осени сделался таким же замусоренным, как лондонские улицы, только еще хуже, потому что двери и окна здесь из-за дождя всегда держали закрытыми и обитателям было просто некуда податься. Для Елизаветы, не переносившей спертый воздух и дурные запахи, это был чистый кошмар. Она с новой силой возобновила свои попытки вырваться оттуда.

Ей удалось-таки уговорить Бедингфилда написать от ее имени в Тайный совет. На сей раз послание было выдержано в тонах более умиротворенных, даже жалостливых. Елизавета взывала к «состраданию», просила, «учитывая ее долгое пребывание в одиночестве и ограничение свободы», либо дать ей возможность предстать перед официальным судом и защититься от обвинений, либо свидеться с королевой лично. Она устроила целый спектакль благочиния, зазвав Бедингфилда в часовню и поклявшись в его присутствии перед причастием, что никогда не принимала участия в действиях, способных нанести ущерб Марии. А капеллана своего, Янга, заставила заверить коменданта в том, что она соблюдает все католические обряды и не пропускает ни единой мессы.