Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 36 страниц)

Глава 5

После казни молодой пышнотелой жены, пятой по счету, король Генрих впал в угрюмое настроение, прорывавшееся иногда вспышками безудержного гнева. Переваливаясь на опухших ногах, он метался по своим апартаментам, то и дело накидывался на слуг, клял подданных за неблагодарность, а советников за тайные умыслы, направленные против него. Садясь за стол, он поглощал разнообразные яства с такой жадностью, что портным приходилось постоянно перешивать его камзолы, а оружейникам перековывать доспехи – старые явно не годились. Раблезианские горы поглощаемой еды и сопровождавшие ее потоки вина делали его совершенно непредсказуемым и невыносимым; приходя в ярость, Генрих утрачивал доверие ко всему и вся, а тем, кто отваживался приблизиться, казался «самым опасным и беспощадным человеком на свете».

Но по прошествии года Генрих немного успокоился и, рискуя показаться смешным, в июле 1543-го женился в шестой и последний раз в жизни. На сей раз его избранницей стала высокорослая, с пышной гривой каштановых волос женщина, отличавшаяся умом и серьезным подходом к жизни. Выйти замуж за короля Екатерину Парр заставили не его настояния, а твердая убежденность в том, что этот брак угоден Богу; от построенных ею прежде собственных планов она отказалась. Сдержанно и сосредоточенно повторяла Екатерина слова клятвы брачной верности. Издали за церемонией, происходившей в Хэмптоне, в личных апартаментах королевы, наблюдали девятилетняя Елизавета и пятилетний Эдуард, а Мария, которой исполнилось уже двадцать семь, – новая королева, с которой они росли вместе во дворце, была всего на несколько лет старше, – стояла рядом с отцом. Генрих, произнеся «с веселым видом» формулу брачной клятвы, надел на белоснежный палец новобрачной золотое обручальное кольцо.

Застенчивая на вид и покорная в присутствии мужа, Екатерина, однако же, привыкла командовать. Она происходила из семьи, где царили властные, просвещенные женщины: бабушка, Елизавета Фитцхью, отличалась незаурядными для того времени познаниями; мать, Мод Парр, была фрейлиной при дворе Екатерины Арагонской, одновременно занимаясь, по сути, в одиночку собственными детьми. Сама же Екатерина Парр прошла через два нелегких брака, ни один из которых как будто не пробудил дремлющих в ней чувств. Впервые она вышла замуж четырнадцати лет за пожилого и не слишком крепкого здоровьем вдовца, а когда он умер, к ней посватался лорд Лэтимер, средних лет дворянин из Йоркшира, рассчитывавший, что она будет приглядывать за его лондонским домом, роскошным приграничным замком и двумя маленькими детьми. В 1542 году умер и он. К тому времени Екатерине едва минуло тридцать, однако же она развила в себе организаторские дарования гофмейстера королевского двора, умение врачевать и храбрость, соединенную с выносливостью солдата-воина. У нее хватало сил и мужества выдерживать характер еще одного, тоже стареющего и совсем нелегкого в обращении мужа – как уже говорилось, Екатерина убедила себя, что именно в этом, по крайней мере на данный момент, состоит ее предназначение.

Для светского и особенно религиозного воспитания четвертой по счету мачехи Елизаветы было сделано немало. Глубокое изучение трудов учителей церкви вкупе с природной добродетелью рельефно проявилось в ее вызвавших широкий интерес дневниках, которые определили совершенно особое положение автора в кругу современников. С их страниц встает на редкость привлекательный образ женщины, сочетающей сильный ум со способностью к глубокому переживанию. Один из ее придворных оставил весьма впечатляющий портрет своей повелительницы. Сознание ее, пишет он, «настолько открыто благочестию, что в сравнении с личностью Иисуса Христа все остальное кажется ей совершенно незначительным». Ее редкостные добродетели, продолжает он, «превращают каждый день недели в воскресенье – дело совершенно невиданное, особенно в королевском дворце». Находиться в ее окружении он считает даром небес, ибо здесь «всякий день восславляют Христа», а несравненные достоинства королевы возвышают всех, кто оказывается вблизи от нее.

Тем не менее это трепетное изображение не вполне соответствует оригиналу. Да, Екатерина была глубоко верующим человеком, но религиозная страсть была лишь частью ее натуры. Это была женщина страстная во всех отношениях. Когда она выходила за Генриха VIII, сердце ее принадлежало другому.

Томас Сеймур был привлекательным, энергичным мужчиной с густыми бровями и проницательным взглядом. Крепко сбитый, моложавый, он в свои тридцать пять лет был все еще не женат, хотя о браке подумывал давно, только пары подходящей все никак не мог найти. Он был всего лишь четвертым сыном не особенно родовитого сельского сквайра, однако же сестра его, Джейн Сеймур, сделалась королевой, а племяннику, Эдуарду Тюдору, скоро предстояло взойти на английский трон; его брат, Эдуард Сеймур, явно перещеголял его в плане политической карьеры – чего нельзя сказать о внешности и человеческих качествах, – но его влияние, а равно собственные амбиции, которых он никогда не скрывал, со временем обеспечили Томасу достаточно высокое положение в обществе. Словом, Томас Сеймур считал, что вполне достоин жены самого высокого происхождения и материального достатка, и вдова лорда Лэтимера вполне отвечала хотя бы второму из этих требований. Он начал осаду и встретил весьма теплый прием. «Я уже вполне решилась выйти именно за вас», – писала ему впоследствии Екатерина. Но тут на сцене появился король, и прежние планы пошли прахом.

В глазах Генриха Екатерина была безупречной невестой. Она была хороша собой, умна, образованна, умела поддерживать светскую беседу, знала толк в охоте и стрельбе из арбалета. Строгое воспитание вытравило из нее кокетство и неумеренные проявления чувственности; отнюдь не будучи синим чулком, она, по собственным словам, «никогда не склонялась к греху, прелюбодеянию и всему такому прочему», а зрелый возраст и пришедшее с ним здравомыслие удерживали ее от возможных соблазнов. Генрих не сомневался, что она должным образом займется его детьми, а ему, ввиду приближающейся старости, станет покорной и верной женой.

Так что неудивительно, что после пяти неудачных браков он с таким энтузиазмом ввел во дворец шестую жену. И что бы там ни говорила злая молва, казнь одного священнослужителя, одного регента хора и одного портного, которых как раз в это время он послал на плаху за ересь, вовсе не была извращенным способом отпраздновать новую женитьбу. Для церкви наступили смутные времена, и Генрих, обручившийся наконец с высокодобродетельной особой, каленым железом выжигал всяческую нечестивость. Свадебные торжества не могли стать тому препятствием.

Вскоре после бракосочетания супруги отправились на охоту. Путь в сельские замки Отлендса, Гилфорда, Саннингхилла и Мура пролегал через зеленеющие поля и роскошные луга. Трава в том году выросла необыкновенно высокая, сорняки буквально заполонили посевы: дожди шли все лето. Генрих повелел, чтобы по всей Англии люди молились, дабы на небе появилось солнце, иначе погибнет урожай. Но дожди продолжали лить беспрестанно, что создавало благоприятнейшие условия для распространения чумы, этого настоящего бича Божьего, особенно в летнее время.

Первые недели после бракосочетания все трое детей короля оставались с отцом и мачехой, что раньше случалось чрезвычайно редко. В августе, перед отъездом на охоту, Елизавету отправили к Эдуарду, а Мария присоединилась к королевской процессии. Но тут разразилась эпидемия чумы. Как обычно, она в первую очередь затронула Лондон, но щупальца протянулись и в провинцию, достигнув торговых городков и деревень. Король вместе со всей свитой уединился в отдаленном охотничьем поместье, в Вудстоке, и шага наружу не делал, с тоской наблюдая, как за окном поливает дождь, не позволяющий отдаться любимому развлечению. К середине октября чума уже сделала свое черное дело, унеся не одну жизнь, и король с королевой вернулись во дворец, где Екатерине предстояло со всей ответственностью взяться за роль матери наследников престола.

Злая мачеха, согласно одному трактату того времени, «являет себя в облике врага, копит беспричинную ненависть и обрушивает ее на головы слабых и беззащитных». Напротив, мачеха добрая «стремится стать детям мужа родной матерью, как часто ее в семье и называют». На протяжении ближайших пяти лет Екатерина Парр и стала Елизавете и Эдуарду кем-то вроде матери, а Марии – старшей сестрой-советчицей. И это при том, что пришлось ей быть по преимуществу наблюдателем, ведь, как и всегда, у королевских детей был собственный двор, и жизнь их подчинялась заведенному распорядку, согласно которому они постоянно переезжали из одного сельского замка в другой. Порой королевская семья не собиралась вместе даже по праздникам; фактически целый год после свадьбы Генриха Елизавета не виделась ни с отцом, ни с мачехой.

И все же даже издали королева Екатерина оказывала на нее воздействие. Нет никаких оснований сомневаться в том, что она пристально следила за воспитанием Елизаветы – после того как та окончила под руководством Кэт Чемперноун начальные классы и перешла в руки учителей Эдуарда, сначала просвещенного священнослужителя Ричарда Кокса, а затем профессора античности в Гарварде и одного из наиболее выдающихся ученых своего времени Джона Чика.

Кокс, занимавшийся Эдуардом с младых ногтей последнего, был ревностным наставником и делал все, чтобы учение не превращалось в скучную рутину. В 1544 году, когда Эдуарду было семь, а Елизавете почти одиннадцать, он строил преподавание вокруг наиболее увлекательных событий современности – вторжения Генриха VIII во Францию и завоевания Булони. Учитель словно бросал детям вызов – побеждайте невежество, как Генрих победил французов, и всякое упражнение – части речи, спряжения греческих и латинских глаголов – сравнивал с крепостью, которую предстоит взять, либо с бастионом, который необходимо защитить. Он даже использовал военные метафоры, уподобляя ленивого Эдуарда «капитану Биллу» и борясь с его упрямством с помощью «мавританского копья», а попросту говоря – доброго шлепка.

Кокса сменил Джон Чик, который, возможно, благодаря своим выдающимся способностям в области изучения древних языков – большинство его работ представляли собою переводы с греческого на латынь, – распознал рано проявившиеся дарования Елизаветы и, заручившись молчаливым согласием ее мачехи, посоветовал взять ей собственного учителя. Выбор пал на Уильяма Гриндела, образованного и усидчивого молодого ученого из Кембриджа, которому недавно отказали в месте преподавателя колледжа Святого Иоанна. В течение более трех лет Елизаветой руководил добросовестный и внимательный наставник, которому она и обязана формированием специфического взгляда на мир, свойственного английскому протестантизму.

Чик, Гриндел и Роджер Эшем – проживая в Кембридже до 1548 года, он тем не менее также принимал живое участие в образовании Елизаветы – все они были питомцами колледжа Святого Иоанна. Вместе с Коксом и другими учеными из Кембриджа они образовали нечто вроде интеллектуального моста между космополитическим, в духе католицизма, гуманистическим учением Эразма и Томаса Мора с его неприятием доктринальной схемы, оптимизмом и религиозной терпимостью, и радикальным протестантским учением, агрессивно-националистическим по своей сути и с ясной склонностью к четкой доктрине как противоядию ереси. В своей образовательной программе они делали сильный упор на греческий и латынь (а коль скоро речь шла об университетском обучении, то и на иврит), ибо, не овладев этими языками, невозможно читать ни работы отцов церкви, ни классиков античности в оригинале. Но хотя у этих последних – Демосфена, Платона, Вергилия и особенно Цицерона – всегда необычайно высоко ценили глубину мысли и красоту формы, их работам все же, как считалось, не хватало поэтичности и той меры истинности, что присущи Библии. В 40-е годы XVI века Кембридж, по словам одного наблюдателя, постепенно превращался из цитадели духовного образования в школу для мирян; впрочем, утратив свой клерикальный дух, он по-прежнему оставался академией христианской добродетели, где дворянским сыновьям предстояло сформировать характер и очистить религиозное чувство, приготовляя себя к пожизненной борьбе с грехом. И предстояло им прожить свою героическую жизнь в тенетах английской церкви, но посвящая себя неустанной службе государству и монарху.

Наставники Елизаветы были людьми молодыми. Гринделу – около двадцати пяти, Чику – тридцать с небольшим, правда, Коксу – все сорок пять. Однако же в сравнении с предыдущим поколением гуманистов их отличали аскетизм и склонность к праведному образу жизни. Танцы и азартные игры заслуживали, как они считали, сурового осуждения; лишь непрестанные молитвы и одинокие благочестивые размышления наряду с обширным чтением могли, согласно их идеям, укрепить душу человека, вступающего в раздираемый противоречиями мир. Что-то средневековое ощущалось в представлениях этих просвещенных наследников Ренессанса. В одно из посланий родственнику Елизаветы Джону Эшли Роджер Эшем вложил серию рисунков, изображающих «пляску смерти», в надежде на то, что в этих внушающих ужас образах тот «как в зеркале, разглядит упадок славы, разложение плоти, греховность мира с его похотью и тщеславием».

О том, какую программу приготовил для Елизаветы Гриндел, можно судить по позднейшим урокам Эшема. Скорее всего утренние часы отдавались изучению греческого, включавшему в себя начала грамматики и перевод простых текстов; затем – чтение Нового Завета и не чрезмерно сложных классических авторов. После обеда Елизавета, вероятно, занималась латынью, главным образом Цицероном и Титом Ливием, а оставшееся время делилось между французским и итальянским. Интерес и способности к итальянскому Елизавета разделяла со своей мачехой (но не с Марией, которая обучалась в 20-е годы, когда итальянская культура еще не успела войти в моду) и по крайней мере к одиннадцати годам могла продемонстрировать свои успехи, отправляя королеве изящные письма на языке Данте.

Примерно в это время в классной комнате Елизаветы и появился «королевский хранитель древностей» Джон Лиланд. Этот визит стал первой проверкой ее достижений. Джон Чик сначала представил гостю Эдуарда, а затем подвел к Елизавете, которую попросил обратиться к нему на латыни, «что она и сделала». Лиланд, на которого произвели немалое впечатление знания и изысканные манеры этой худощавой рыжеволосой девочки и который не упускал ни единой возможности порадовать своего благодетеля-короля, запечатлел эту встречу в поэтических строках на латыни.

В качестве подарка к наступающему 1545 году Елизавета отправила мачехе посылку, в полной мере демонстрирующую все, чего она за это время добилась. То была рукописная книга, а ее переплет, красиво прошитый голубыми и серебряными нитями, украшенный вышитыми анютиными глазками и инициалами королевы, ясно показывал мастерство дарителя. По изящному почерку, а уж тем более по переводу – ибо Елизавета переложила французский оригинал в стремительный, разве что чрезмерно изысканный английский – легко можно было судить о высоком уровне грамотности на обоих языках. Это и само по себе было приятно, но больше всего порадовал Екатерину Парр выбор оригинала. То был современный текст духовного содержания, отчасти напоминающий собственные работы Екатерины, – «Зерцало грешной души» Маргариты Наваррской, строгая, исполненная душевного страдания небольшая книга с величественными обертонами в духе Ветхого Завета и пафосом самоотреченности. Елизавета предварила ее развернутым торжественным посвящением, расцвеченным рассуждениями в стиле классических максим.

«Учитывая, что малодушие и праздность более всего не к лицу разумной личности, – так начиналось посвящение, – учитывая, что (по словам философа) предметы из железа или других твердых металлов ржавеют, если ими постоянно не пользоваться, можно утверждать, что и ум мужчины или женщины слабеет и приходит в дряблость, если не укреплять его постоянно упорными занятиями. Памятуя об этом, – говорилось далее, – я посылаю Вам эту книгу в знак того, что малые силы, дарованные мне Господом, не пропадают втуне».

Слишком хорошо сознаю, продолжала Елизавета, что результаты моих усилий ничтожны, но поддерживает меня вера в то, что книга будет прочитана со снисхождением и терпеливостью и что «несовершенства ее будут сглажены при одном соприкосновении с тонким умом и божественной ученостью Ее Величества; пройдя через ее руки, книга словно родится на свет заново».

За свою жизнь Елизавета выпустила несколько таких манускриптов. Один из них она хранила в библиотеке Уайтхолла до самого конца своего царствования. Вот как звучит посвящение к нему, написанное по-французски: «Великому, всемогущему и неустрашимому королю Генриху, Восьмому носителю этого имени, повелителю Англии, Франции, Ирландии, Защитнику Веры – его покорная дочь Елизавета в знак любви и послушания».

Хоть и был у нее личный наставник, Елизавета занималась науками не в одиночку. Один современник назвал двор Екатерины Парр «школой добронравия для просвещенных девиц», где «всегда и повсюду можно увидеть юных особ, чье воспитание понуждает их с охотою отказываться от всяческой праздности ради овладения знанием». Под присмотром королевы и всемерно ею поощряемые, школу образования проходили множество молодых дам, и среди них ее младшая сестра Анна Парр, четыре дочери кембриджского профессора Энтони Кука, а также Джейн Грей, праправнучка Генриха VII, – вслед за собственными детьми ныне правящего короля первая претендентка на английский трон. Среди «просвещенных девиц», хоть и принадлежала она старшему поколению, была и Мария Тюдор – как одна из переводчиц Эразмовых «Заметок о четырех Евангелиях», публикация которых на английском осуществлялась под патронажем самой королевы.

Подобно Елизавете Джейн Грей выделялась среди своих сверстниц. Приобщившись к знанию с четырехлетнего возраста – учитель носил ее на руках, обучая правильно произносить слова, – Джейн чрезвычайно рано обнаружила склонности к наукам. Быстро овладев грамматикой, она поначалу читала классиков с преподавателем, а затем, уже не нуждаясь в наставнике, с наслаждением отдавалась этому занятию самостоятельно. Зайдя как-то в ее покои – девочке было тогда двенадцать или тринадцать лет, – Роджер Эшем обнаружил ее за чтением в оригинале Платона, «причем в текст она погружалась с таким же самозабвением, как если бы какой-нибудь джентльмен читал озорную новеллу Боккаччо».

Царствование Генриха VIII подходило к концу, и к концу подходили детские годы Елизаветы. Она постепенно вытягивалась, сосредоточенно замыкаясь в собственном внутреннем мире юной женщины, отчасти из тщеславия, отчасти следуя инстинкту самозащиты. На портрете, написанном с нее в раннем отрочестве, запечатлен надменный неулыбчивый взгляд, в котором угадывается холодная строгость, – а может, она просто пыталась придать себе царственный вид? Зная, что ожидает ее в будущем, мы без труда многое можем прочитать на этом застывшем лице: умение контролировать свои чувства, сдержанность, решительность, даже готовность смело пойти наперекор всему. Нарочитая взрослость в выражении этого лица трогательна, ибо тогда в нем еще сохранялось нечто детское. И все же наиболее выразительная черта этого портрета – внутренняя сила, которая подавляет все остальное: впечатление от элегантного, богато расшитого платья алого цвета, неброских украшений из жемчуга и агата, ярко-рыжих волос, молочно-белой кожи, совершенно лишенной прыщей, «портивших лица» подростков, даже чудесных рук с длинными, нервными пальцами, в которых зажата какая-то переплетенная в бархат книга.

Джейн Дормер, которая росла вместе с Елизаветой, вспоминает ее незаурядную внешность в отрочестве, добавляя, правда, что «горделивое и презрительное» выражение лица и соответствующее поведение «сильно вредили ей, мешая оценить и внешнюю красоту, и человечность». В тринадцать-четырнадцать лет Елизавета уже вела себя как личность, с которой следует считаться, некий магнетизм и обаяние ей были присущи от рождения, физическая красота тоже, а сдержанность в манерах подкреплялась исключительной силою ума.

В Лондоне умирал старый король. Вокруг него суетились лекари и аптекари, вливая в горло какие-то отвратительные на запах жидкости, собирая по капле и подвергая тщательному анализу мочу, прикладывая нагретое железо к распухшим ногам. Генрих болел с прошлого лета, и тем не менее всякий раз, как он оказывался прикованным к кровати и «смерть уже витала над ним», приговоренный вдруг, ко всеобщему изумлению, поднимался и выезжал на охоту. Его грузное тело казалось несокрушимым, но врачи постоянно обменивались понимающими взглядами (в открытую говорить о своих опасениях они не решались), а зарубежные послы, которых во дворец не допускали, предупреждали свои правительства о готовящихся на английском троне переменах. Королева Екатерина и трое детей Генриха, каждый в своих резиденциях – к одру умирающего отца им тоже путь был закрыт, – беспокойно ожидали новостей. А в народе распространился слух, что король уже умер.

При каждом упоминании имени короля все словно вздрагивали – наследует ли ему девятилетний принц Эдуард? И в таком случае кто в действительности будет править страной?

Воцарение Эдуарда казалось несомненным, хотя и Марию нельзя было сбрасывать со счета. За нее говорили две вещи: любовь народа, которая передалась ей по наследству от матери, и могущественный кузен, владыка Священной Римской империи Карл V, – он всегда готов был стать на ее защиту, если это соответствовало его собственным интересам. Другое дело, что Мария принадлежала к меньшинству англичан, сохранивших верность католической церкви. Несмотря на разрыв Генриха с папой, несмотря на то что он разрушал монастыри и присваивал их земли, а церковные установления менялись за последние годы со стремительностью взлетающих и опускающихся качелей, Мария неизменно оставалась среди тех, кто чтил мессу, святых и освященную традицией веру. И именно эта вера вместе с положением Марии как наследницы, чьи права представлялись очевидными, естественным образом превращали ее в потенциальную движущую силу заговора либо восстания, которое вполне могло разразиться при начале нового царствования. Как ни посмотри, ей неизбежно пришлось бы войти в конфликт с тщеславными советниками короля, которые, собравшись у его смертного ложа, ожидали своего часа.

Генрих умер на рассвете 28 января 1547 года. За этой смертью сразу же последовали сложные политические маневры, когда каждый из сановников старался занять лидирующее положение, вытеснив остальных. Среди них особенно выделялись Эдуард Сеймур, который в качестве регента при своем племяннике Эдуарде VI сразу стал фактическим главою государства, его хитроумный союзник Уильям Пэджет, Джон Дадли, храбрый солдат с большими государственными амбициями, и настойчивый, обладающий чрезвычайно привлекательной внешностью Томас Сеймур.

Этот последний был настолько же изобретателен во всяческих интригах, насколько известен как большой сердцеед. Сделавшись незадолго до смерти короля членом его Тайного совета (до самого последнего времени Генрих всячески противился этому назначению), Томас Сеймур вышел при новом царствовании на первые роли. Его подвижная высокая фигура постоянно мелькала на турнирах в честь восшествия на трон Эдуарда, который сделал его пэром. Теперь он назывался бароном Садли. Но все это было ничто в сравнении с его тайными замыслами.

Томас был завидным холостяком, а при дворе Эдуарда находилось немало женщин брачного возраста, некоторые из них могли претендовать на трон. Задиристый, как петух, и не слишком умный, Томас Сеймур потребовал, чтобы брат помог осуществлению его планов женитьбы на Марии Тюдор. Если верить императорскому посланнику, между братьями разгорелась ссора. Возмущенный амбициями брата, Эдуард Сеймур прочитал ему целую лекцию о пользе скромности и велел «благодарить Бога» за то, чего он и так уже достиг. К тому же, добавил регент, Мария все равно никогда не согласится на такой брак.

От этого оскорбительного замечания, ставящего под сомнение его власть над женщинами, Томас просто отмахнулся с улыбкой. Уж об этом, сказал он, коли дойдет до дела, он сам позаботится; все, что нужно сейчас, – благословение брата. Но регент оставался непреклонен, и расстались братья весьма холодно. А тут еще Дадли вмешался: в Сеймуре он видел зеркальное отражение собственной ненасытной жажды власти и твердо вознамерился сделать все, чтобы остановить соперника.

Что Сеймур предпринял далее – не вполне ясно. Очевидно, непосредственно к Марии он не обратился, но, по слухам, попытался заручиться согласием Королевского совета (без коего любой династический союз считался незаконным) на брак с Елизаветой. Потерпев неудачу (точно так же, как безуспешными, по словам французского посланника, казались его настойчивые усилия попытать счастья с Анной Клевской, которая давно уже осела в Англии и часто появлялась при дворе), Сеймур возобновил свои старые притязания на руку Екатерины Парр.

Королева Екатерина – как вдова Генриха VIII она сохраняла и титул, и все связанные с ним привилегии – была вслед за двумя сестрами короля самой высокопоставленной особой при дворе. К тому же она оказалась одной из богатейших в Англии женщин, ибо к землям, унаследованным ею от первых двух мужей, Генрих добавил владения Анны Болейн и Екатерины Хауард да и многое другое. Начиная с 1543 года вести все дела и собирать арендную плату с сотен поместий Екатерины было поручено специальному Совету наблюдателей. После смерти короля состояние Екатерины увеличилось на тысячу фунтов золотом и три в серебре и драгоценностях, не говоря уже о его многочисленных подарках. И лишь в одном отношении он обделил ее: в завещании ни словом не говорилось о последнем месте упокоения Екатерины и в то же время содержалось распоряжение предать земле тело Джейн Сеймур рядом с его останками, покоящимися во все еще не законченной усыпальнице. Но это можно понять: Джейн – мать нового короля, и Екатерина отдавала себе отчет в том, что династические соображения должны выходить в таких случаях на первый план. К тому же сейчас ее мысли были заняты не покойным мужем, но живым неотразимым возлюбленным; к несказанной радости Екатерины, к ней посватался Томас Сеймур.

То, что помолвка их произошла тайно – и была к тому же чревата серьезными политическими последствиями, – только возбуждало Екатерину. Чтобы не дать пищу подозрениям, Томас явился к ней на рассвете; пересекая поле, примыкавшее к ее вдовьему дому в Челси, он нарочно придал лицу хмурое выражение. Вместе они показываться не отваживались, и Сеймур, вполне осознавая, что старшие коллеги по Совету отнесутся к этому браку без всякого восторга, твердо решил жениться на Екатерине до того, как о его замыслах можно будет догадаться. Через два или три месяца после смерти короля Екатерина Парр вышла за Томаса Сеймура, и церемония бракосочетания свершилась в глубокой тайне, так что о ней даже не осталось соответствующей записи в церковных книгах. Вид у невесты был такой сияющий и в то же время робкий, что могло показаться, будто это ее первый брак. Обычно весьма разговорчивая, Екатерина на сей раз словно в рот воды набрала. «Нет сомнений», только и написала она своему возлюбленному, что «Бог – замечательный человек».

На протяжении всего невидимого миру романа Елизавета жила с мачехой в Челси. Хотя официально она носила траур по отцу, вряд ли горечь утраты переживала так уж сильно. В последние годы виделась она с отцом не часто, да и при встречах ее сковывал жесткий ритуал королевского обихода. Некий посетитель, оказавшийся свидетелем свидания отца с дочерью, был донельзя поражен тем, что на его протяжении она трижды опускалась перед королем на колени. Помимо распоряжений, касающихся быта при дворе Елизаветы, ее гардероба и иных оплачиваемых им нужд, Генрих уделял дочери немного внимания, а то и вообще никакого. Она достигла брачного возраста, и, как водится, доверенные лица принялись энергично подыскивать ей жениха: сначала это был брат датского короля, потом его сын, кронпринц. Вряд ли, однако же, Елизавета была в курсе этих переговоров, которые подобно иным, более ранним прожектам того же рода так в конце концов ничем и не кончились.

Томас Мор, один из лучших и мудрейших отцов тюдоровского века, писал, что «тот, кто при виде плачущего ребенка не роняет слезы, не заслуживает имени отца».

Генрих VIII ронял слезы легко, но, судя по всему, редко их вызывали переживания детей. Во всяком случае, Елизавета, как бы ни чтила она память о Генрихе в зрелые годы, вряд ли могла похвастаться, что ей достался отец в духе Томаса Мора.

На самом деле ее больше занимали события в жизни мачехи, чем уход отца. Она ясно видела, как счастлива Екатерина новым замужеством, и делала все от нее зависящее, чтобы Сеймур чувствовал себя в Челси как дома. Вряд ли Елизавета выражала свои эмоции в открытую, в основном посвящая свое время упорным занятиям и шитью, в котором достигла уже больших успехов. Но, по воспоминаниям Кэт Эшли и других, в присутствии Сеймура или даже просто слыша его имя, всегда улыбалась и краснела.

Все, включая скорее всего и саму Екатерину, слышали, что Сеймур стремился добиться позволения жениться на Елизавете. Но только она сама да Кэт Эшли знали всю правду. Кэт утверждала, будто Елизавета говорила ей, что Сеймур искал ее руки не из-за королевской крови и, стало быть, открывающихся перед ним возможностей, но потому что действительно желал ее. Как бы то ни было, сама Елизавета была уверена, что пылкое сердце Томаса Сеймура принадлежит не красавице мачехе, а ей самой.