Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

Часть 5 Английская грешница

Глава 28

Любовь, не мучь жестокостью своей,

Мне сердце не мягчи, как солнце – снег.

Иль будь сильней, Любовь, иль стань слабей,

Свяжи – иль отпусти и сгинь навек.

Иль разуму мечтой не прекословь,

Иль помоги – иль погибай, Любовь!

В апреле 1581 года король Филипп отправился в Лисабон на коронацию. Одет он был с ног до головы в черное – носил траур по жене, – однако камзол на нем был из богатой парчи и расшит истинно по-королевски. На коронационной мессе держался он перед алтарем с видом торжественным и величественным. Вместе с португальской короной он получил земли, простирающиеся от Бразилии до Вест-Индии и далее, к Персии. Испания принесла ему сокровища Нового Света; Португалия добавила новых богатств, достаточных для того, чтобы покорить страны и королевства, пока еще остающиеся в чужих руках.

Король Филипп достиг вершины славы. Еще ни один европейский государь не правил таким количеством подданных и не обладал таким состоянием. Но под королевским облачением скрывался невидный человек с седой бородой и грустным взглядом. «В парчу меня одели против воли», – жаловался он впоследствии дочерям, описывая коронацию. Украшения ему были не нужны, они противоречили его глубоко аскетическому по своей сути характеру. И тем не менее Филипп покорно уступил традиции, не желая обмануть ожиданий своих новых подданных. «Говорят, здесь так принято», – пояснял он.

Филипп пришел к могуществу, испытывая глубокий упадок душевных сил. Жизнь принесла ему больше страданий, чем радости. Лишь недавно потерял он своего ближайшего и самого дорогого друга – четвертую жену, Анну Австрийскую. Ее скромность и непритязательность были вполне сродни его собственному стилю; «она редко выходит из своих покоев, и двор ее скорее напоминает женский монастырь», – писал один современник; после ее смерти обездоленный супруг заметно постарел. Он похоронил четырех жен и двух наследников трона. Выжило лишь несколько из многочисленных детей Анны, и к тем, кто остался, Филипп испытывал необыкновенную отцовскую привязанность, смешанную, впрочем, с чувством некоего фатализма. Он тянулся к любимым и в то же время готов был расстаться с ними, будь на то воля Божья, ибо приучил себя к тому, что личные его несчастья – это дань, которую требует от страждущей души непостижимая верховная сила. То же самое касалось и побед. Они не ему принадлежали, а Богу, и он принимал их с достоинством, но и словно бы несколько отстраненно.

Мирская власть радовала Филиппа куда меньше, чем думали его противники. В отличие от него они быстро прикинули, что принесла ему португальская корона: гигантские пространства в Африке, Новый Свет и Дальний Восток – таким богатством не могли похвастать все европейские державы, вместе взятые; у него было двенадцать больших галеонов с опытной командой и ремонтными доками. Испания, и без того господствовавшая тогда над миром, в 1580 году еще более укрепила свое положение, и те, кто страшился ее, лихорадочно подсчитывали количество воинов, которых она готова была выставить в любое время, вооружения и боевые корабли, пытаясь угадать, что же может быть на уме у непроницаемого и даже несколько мечтательного на вид старого монарха.

Для папы, для английских католиков-изгнанников, будь то в Испании или где-нибудь еще на Континенте, это было ясно. Филиппу следует обрушиться всей своей военной мощью на Елизавету – эту «английскую грешницу». Монарху, который при помощи своего великого военачальника, герцога Альбы, в течение нескольких недель покорил Португалию, чей флот в сражении при Лепанто разбил военно-морские силы ислама и стал таким образом владыкой Мирового океана (несколько неудачных стычек с английскими пиратами не в счет), такому монарху следует без всяких колебаний сокрушить Англию. Дело тут даже не в военных соображениях. Подавление протестантской ереси в Англии – это святой долг, часть всеобъемлющей духовной войны между силам истинной церкви и силами дьявола. Мечтателям-эмигрантам, тоскующим по оставленному английскому дому, рисовалась грандиозная кампания, завоевательный поход, в результате которого Елизавету на английском троне сменит Мария Стюарт и таким образом восторжествует и святая католическая вера.

Подталкивали к этой кампании Филиппа не только мечтатели-изгнанники, но и сам папа. Григорий VIII, вспыльчивый и нетерпеливый глава католического мира, мечтал о свержении правительницы Англии, этой «нечестивой Иезавель». В 1580 году он начал наступление на нее сразу на нескольких фронтах. Прежде всего он послал очередную военную экспедицию в Ирландию – предыдущая, еще летом прошлого года, отвоевала там некий плацдарм и успешно удерживала его уже более двенадцати месяцев. Далее – отправил в Англию группу миссионеров с задачей возрождения римско-католической церкви и в будущем смещения ныне действующей власти. В духе религиозной софистики конца XVI столетия он убедил себя, что отпущение грехов убийце венценосной особы – гонительницы истинной веры – дело, в глазах Всевышнего, праведное. Более того, устами государственного секретаря Ватикана кардинала Комо Григорий VIII провозгласил, что, поскольку Елизавета нанесла такой ущерб римско-католической церкви и погубила так много католических душ, любой, кто «избавит от ее присутствия сей мир», вообще не совершит греха.

И Филипп был согласен с тем, что протестантскую Англию следует поставить на колени. Елизавета ему никогда не нравилась – ни как свояченица, ни как возможная супруга кого-либо из европейских монархов. Он обещал папе, что освободит из плена Марию Стюарт и будет способствовать ее законному воцарению в Англии – и силой оружия, и деньгами. В этом выступлении против Елизаветы прослеживались и личный интерес Филиппа да и жажда реванша. Уже много лет Елизавета противостояла ему в Нидерландах, финансируя различные мятежи и нанося немалый материальный ущерб. Ее корабли перехватывали его торговые суда и отнимали серебро – которое затем шло на подкуп голландских мятежников, – а настойчивые разговоры о браке с наследником французского престола подрывали и без того ненадежный мир между Габсбургами и Валуа. И если он действительно хочет отомстить, то теперь для этого самый удачный момент: располагая объединенными флотами Испании и Португалии, можно, используя порты последней, успешно атаковать небольшой, хотя достаточно сильный флот Елизаветы.

Все это Филипп прекрасно понимал, и тем не менее, сидя с пером в руках за простым дубовым столом и раздумывая с упованием на Всевышнего о делах христианского мира, он нередко погружался в какое-то странное забытье. Приближенные отмечали рассеянный взгляд и отрешенное выражение лица, что заставляло их всерьез беспокоиться о здоровье своего государя, тем более что впадал он в подобную меланхолию все чаще и чаще, не находя удовольствия ни в чем, кроме как в обществе детей и прогулках по своему огромному, похожему на гробницу дворцу.

Эскориал представлял собою материальное воплощение душевной смуты своего хозяина – мрачное, глухое сооружение, центром своим имеющее монастырь. Личные покои короля, весьма аскетично обставленные, соединялись с большой, величиной с собор, часовней; лежа в своей простой кровати, король мог наблюдать за мессой и слушать хор, исполняющий духовные гимны на музыку придворных композиторов. Филипп скупал шедевры средневекового искусства и делал заказы самым даровитым из современных мастеров, но все это не ради красоты, а во имя веры.

Эскориал был одновременно огромным хранилищем реликвий и дворцом в ренессансном стиле. Король с равным тщанием относился к переписке с торговцами античностью и государственным документам, читая и перечитывая каждое слово и оставляя на полях заметки, написанные ровным, твердым почерком. Он собрал уникальную коллекцию святых мощей, находя в поклонении им отдохновение для души; подобно окружающей дворец сельской местности они «способствовали возвышению духа и праведным размышлениям».

У английских, да и не только английских, протестантов сложился совершенно иной облик короля, по крайней мере они никак не представляли себе Филиппа кротким близоруким стариком, разглядывающим свои реликвии. В их глазах это был захватчик, вынашивающий в тайной своей крепости самые зловещие планы. Все, что они знали о нем, питалось страшными слухами: будто он убил своего сына Дона Карлоса, будто он святее самого папы – фанатик, каких свет не видел, – будто его солдаты безжалостно уничтожают в Новом Свете миллионы туземцев, сковывая их цепями, как собак, моря голодом и подвергая самым зверским пыткам вроде каленого железа.

Лазутчики и посланники доносили, что Филипп самолично присутствует при ритуальном сожжении еретиков. На открытом месте, в самом центре Вальядолида или Мадрида, сооружено деревянное возвышение, на котором восседает король, окруженный членами Святой инквизиции. Сначала он мрачно обращается к толпе с клятвой защищать святую веру ото всех, кто на нее покушается, а затем дает сигнал к началу жуткого действа.

При приближении всадников, едущих впереди осужденных, начинают гудеть церковные колокола. Осужденные же – жалкие, изможденные тюремным заключением и голодом люди в черных одеяниях – тянутся сотнями и сотнями. На головах у них – островерхие шапки с изображением языков пламени и искаженных в гримасе дьявольских ликов (образы ада), а на запястьях и щиколотках – цепи либо незажившие следы кандалов.

Под взглядами короля и огромной толпы священник начинает долгую проповедь с осуждением грешников. Затем зрители опускаются на колени, палачи складывают костры, а Великий инквизитор произносит последние ритуальные слова осуждения и отпущения грехов. Филипп же, суровый и недоступный король, смотрит со своего возвышения, как несчастных привязывают к столбам и поджигают под ними костры.

Ужасы инквизиции воспроизводились на страницах английской печати графически, так что англичане без труда представляли себе стоны и крики умирающих, едкий запах дыма, храп и топот копыт лошадей, торжественный гул колоколов. При елизаветинском дворе говорили, что подобные сожжения вошли в Испании в обычай. По слухам, еще в самом начале своего царствования Филипп распорядился предать за ересь огню две тысячи человек – мужчин, женщин и даже детей, – и хотя большинство казни избежало, сотни все-таки пострадали.

Завоевание Португалии произошло во времена процветания Испании. Резко увеличилась вдруг добыча серебра в Америке, что послужило усилению испанской военной мощи. Война в Нидерландах шла успешно как никогда, а папские авантюры в Ирландии явно демонстрировали уязвимость Англии с севера, подвергая серьезному испытанию ее военные возможности. Ирландский бунт нашел значительную поддержку со стороны шотландцев, что заставило правительство Англии усилить гарнизон в Бервике и срочно набрать еще один пятитысячный вооруженный отряд.

Даже оставляя в стороне все прочее, увеличивающееся влияние Испании на европейской арене серьезно беспокоило правительство в Лондоне, где, по прошествии двух лет с начала вызвавшего такой переполох сватовства, все еще подумывали о браке королевы с наследником французского престола. Раньше Елизавета рассчитывала, что волнения в Нидерландах будут по-прежнему отвлекать Филиппа, заставляя его тратить на их подавление значительные средства, но ныне все указывало на то, что этому может прийти близкий конец. Исчезло и иное, пусть ненадежное и временное, препятствие для агрессивных замыслов испанской короны. Во Франции снова началась гражданская война, что делало сомнительным французское вмешательство на случай, если Филипп все-таки развяжет свою кампанию против Англии.

В результате Англия встала перед выбором: либо примириться с угрозой со стороны Испании, либо пойти на ненавистный династический союз с Францией. Как раз в то время, когда Филипп отправился на коронацию в Лисабон, Елизавета устроила невиданное по своей пышности представление для иноземных гостей. А ими были посланники Франсуа Постоянного, страждущего жениха и (как говорилось в письмах) покорного раба, пусть и истомленного ожиданием встречи со своей ветреной нареченной, но надежды не утратившего.

Французское посольство состояло из более чем пятисот человек, среди которых были вельможи высшего ранга – для самых знатных даже пришлось освободить один из домов королевы. Лондон и Вестминстер кишели слугами, грумами в ливреях, дворянами всевозможных рангов, потому что, дабы не ударить в грязь лицом перед французами, их английской ровне было велено прибыть в столицу в сопровождении насколько возможно более пышной свиты. Словом, небольшому французскому нашествию англичане приготовили достойный ответ. Лестер, вновь вернувшийся в круг ближайших советников королевы, со своей обычной энергией призывал под знамена родственников и слуг, долженствующих произвести уже одним своим видом сильное впечатление на французов.

На строительство нового дома приемов в Вестминстере было потрачено целое состояние. Сорок высоких толстых корабельных мачт поддерживали холщовую крышу, расписанную в виде звездного неба. Три сотни стеклянных фонарей освещали гигантскую открытую залу, отбрасывая колеблющиеся блики на позолоченные стены с фантастическим орнаментом. Возведение этого сооружения заняло всего три недели, но потрачено на него было не менее двух тысяч фунтов стерлингов, а двести из почти четырехсот рабочих получили серьезные травмы.

Затраты на строительство плюс расходы на еду, жилье и подарки для официальных представителей Франции (около десяти тысяч серебряных блюд общей стоимостью в десять тысяч фунтов) должны были как будто принести серьезный урон английской казне. Но на самом деле серебро было не английским, а испанским – его добыл Франсис Дрейк во время своих странствий по свету.

Всего шесть месяцев назад Дрейк бросил якорь в Плимутской бухте; судно его дало течь и под тяжестью своего драгоценного груза осело в воду ниже ватерлинии. В ходе своего трехлетнего путешествия он не только обогнул земной шар, но и разрушил миф об испанском господстве на море. Именно в этом, а вовсе не в поразительном флотоводческом мастерстве, состояло в глазах современников основное достижение адмирала. Он свободно плавал в водах, кишевших горделивыми испанскими галеонами и торговыми судами. Дрейк курсировал вдоль берегов, нападая на корабли и опустошая незащищенные колониальные порты. Добычей ему становились драгоценности и большие слитки серебра. Среди его жертв оказался крупный торговый корабль «Какафуэго», в трюмах которого серебра было несметное количество.

Все эти сокровища: многие и многие тонны серебра, жемчуг, рубины, редкие, поистине бесценные изумруды, сундуки, набитые золотом и дорогой посудой, – были помещены в хранилища Тауэра, ибо, хотя личная доля Дрейка сделала его не просто состоятельным, но и весьма богатым человеком, основные доходы от этой морской кампании принадлежали держателям ценных бумаг, включая Хэттона, Лестера, Уолсингэма и саму королеву.

Елизавета поддерживала Дрейка с первых же шагов, и многие из ее ближайшего окружения вложили немалые средства в это предприятие. Вдохновителем его скорее всего был Джон Ди, астролог и советник королевы, сделавшийся в 1580-е годы одним из ведущих математиков и естествоиспытателей Европы. Глубокий знаток космографии и навигации, Ди был близким другом создателя глобуса Меркатора и наставником таких исследователей-путешественников, как Фробишер и позднее Хэмфри Гилберт. Помимо того, Ди отличал жадный интерес к старине. Его и многих иных видных людей этой эпохи увлеченность временами короля Артура и самой его личностью была самым непосредственным образом связана с владевшим ими духом приключений, ибо в Артуре они как раз и видели завоевателя, чья жажда покорить Новый Свет, как историческое наследие, передалась Елизавете. Руками Дрейка, рассуждал Ди, Англия возродит империю Артура, которая со временем превзойдет мощью империю испанскую.

Посол Мендоса с горечью писал королю Филиппу, что Елизавета щедрыми горстями зачерпнула испанские сокровища, чтобы расплатиться за свои французские увеселения. Все взято из богатств, привезенных Дрейком, замечал он, добавляя, что, словно желая еще сильнее уязвить испанцев, Елизавета демонстративно выказывает этому авантюристу особые знаки своего расположения. Его часто замечают входящим в королевские покои, а от завистников не укрылось, что на виду у окружающих Елизавета никогда не обходит его своим вниманием. Они нередко гуляют вместе в садах Вестминстера, и лазутчики Мендосы докладывали ему, что разговор, в частности, идет о снаряжении новой морской экспедиции на запад, за испанскими сокровищами.

Естественно, посол заявил в связи с пиратскими действиями Дрейка официальный протест и потребовал вернуть награбленное, но никакого практического эффекта это не имело. Зачем возвращать ценности на 160 000 фунтов стерлингов – сумму, почти равную той, что обычно ассигнует королеве парламент и что составляет примерно девятимесячный доход короны, – зачем возвращать их, когда проще добывать деньги таким образом, нежели задабривать парламент или собирать налоги? К тому же, присваивая имущество Филиппа, Елизавета достигает сразу двух целей. Во-первых, уменьшает его запланированный доход, внося таким образом некоторую сумятицу в работу правительства. Во-вторых, и это еще важнее, подрывает его кредиты в финансовом мире. Антверпенские банкиры теперь уже не могут быть уверены, что суда с драгоценностями из Перу благополучно достигнут Севильи, – их запросто могут перехватить англичане. Стало быть, им для компенсации риска придется повышать проценты на ссуды испанской короне, но даже при этом в долг они будут давать не так охотно, как прежде. А подрыв кредитов означает подрыв военных возможностей, и Елизавета лишь злорадно потирала руки, представляя себе бессильную ярость Мендосы здесь, в Лондоне, и Филиппа там, в далеком Эскориале. Перспектива войны отодвигалась.

Вначале, когда французы только прибыли, Мендоса уверился, что государственные дела интересуют Елизавету в последнюю очередь. Оставив брачные переговоры на долю советников, она целиком погрузилась в дела ритуальные: как проводить рыцарские турниры, где устроить бал, как одеть гостей. Елизавете очень хотелось, чтобы ее придворные не ударили лицом в грязь перед законодателями моды – французами. Наиболее экономным способом достичь этого было уменьшить цены на одежду, и Елизавета распорядилась продавать бархат и шелка на двадцать пять процентов дешевле обычного.

С прибытием французов затянувшийся роман королевы с Алансоном обрел, казалось, новое дыхание. Она послала возлюбленному «обручальное кольцо» и во всеуслышание заявила, что «каждый лишний час разлуки растягивается для нее на тысячу лет»; она ждет не дождется снова увидеть своего Лягушонка. Несомненно, маленький герцог вырастал в глазах мира, да и в глазах Елизаветы тоже. Нидерландские повстанцы-протестанты предложили ему (и он предложение принял) стать властителем страны, Франция тоже скоро может пасть к его ногам, ибо, по слухам, Генрих III сильно болел и даже находится на пороге смерти.

В этом случае лондонский фестиваль приобретал особую цену. Если Алансону на самом деле вскоре предстоит стать королем Франции, то жизненно необходимо не только поддержать его притязания на руку Елизаветы – нельзя даже и позволить ему помыслить о ком-нибудь еще. Став королем, герцог взойдет на трон католической страны, и это заставит его хорошенько подумать, стоит ли жениться на протестантке. Не так давно Екатерина Медичи заговорила о возможности его брака с испанской принцессой, а о таком союзе даже подумать страшно.

Принимали французов со сказочной роскошью. Что ни день, в новом доме приемов Елизавета, одетая в расшитое золотом платье, сверкая драгоценностями, устраивала званые вечера. Не отставали от нее и советники – у них, правда, гостей было поменьше, но по части вин и закусок все было на том же уровне. Помимо того, устраивались рыцарские турниры, на которые юные придворные (среди них и Филипп Сидни) выезжали при полном параде: феерические костюмы, сверкающая броня, металлические инкрустации, шлемы с перьями из золота и серебра. Чаще всего эти турниры представляли собою аллегорию Искушения, героями которой выступали неприступная Крепость Красоты (сама королева) и осаждающее ее Желание (страстный искатель королевской руки Алансон). Осаде предшествовала канонада: из орудийных дул вылетали фонтаны ароматной воды и «подслащенного пороха», не говоря уже об охапках цветов, но любые покушения на девственность не приносили успеха. Осаду приходится снять, и один из актеров массовки назидательно говорил рыцарю, что придется ему «удовлетвориться надеждой на благоприятный исход правильных переговоров и терпеливо ждать благосклонности Ее Величества».

«Правильные переговоры» шли живо, но нельзя сказать, что вполне благоприятно. К началу июня проект брачного контракта был готов, но англичане настояли на том, чтобы включить в него статью, согласно которой он вступает в силу лишь после того, как Алансон лично приедет в Лондон на подписание.

Французские посланники, закормленные до отвала и измученные бесконечными спорами, отправились домой. Вслед за ними в Париж поехал Уолсингэм, который от имени королевы должен был потребовать военной помощи – как возможной альтернативы брачному союзу. Елизавете стало достоверно известно, что слухи о серьезной болезни Генриха III сильно преувеличены, – это дало ей возможность выступить с новой дипломатической инициативой. Однако Уолсингэму при всем его опыте и умении убеждать собеседников (на сей раз он пытался втолковать партнерам, что Франции и Англии необходимо объединиться против Испании, пока такой союз еще имеет смысл) не удалось добиться от короля и его матери решающего слова. Они не доверяли Елизавете и требовали, чтобы в доказательство своей доброй воли она вышла за Алансона. Что же касается Нидерландов, то Англия так или иначе будет продолжать там свои действия – поддержка повстанцев в ее интересах независимо от любого союза или отсутствия такового.

Последний обмен посольствами только обострил отношения между двумя дворами, ибо короля Генриха оскорбило то, что в ответ на почти шесть сотен дворян, что он послал в Лондон, в Париж приехал один Уолсннгэм (в шифрованном послании, которое он отправил Елизавете говорилось, что король в сердцах грозился чуть ли не прикончить его). А еще хуже было то, что с Алансоном стало трудно иметь дело – он сделался неприступен и заносчив. Герцог вместе с вдовствующей королевой Екатериной принял Уолспнгэма – который, как обоим было отлично известно, решительно возражал против замужества Елизаветы – в пикардийском замке Ла Фер. Стоило ему заговорить на болезненную тему и заметить, что в народе брак королевы Елизаветы с французом чрезвычайно непопулярен, как герцог буквально взорвался. О браке, заявил он, разговор может идти только с самой королевой, что же касается ее договора с братом об альтернативе договору брачному, то этот вариант он даже рассматривать не намерен. Не будь рядом матери, сообщал Уолсннгэм Елизавете, маленький герцог вел бы себя еще агрессивнее. На этот раз он ограничился резким заявлением, что, даже если политический альянс состоится, он лично приложит все усилия к тому, чтобы его разрушить – в случае если Елизавета за него не выйдет.

Ясно, что Алансона следовало как-то задобрить, и Елизавета не замедлила отправить ему письмо с изъявлением любовных чувств. А следом за письмом пошли тридцать тысяч фунтов стерлингов золотом, «тайком вывезенных из Тауэра ночью по воде». Они предназначались на ведение новой военной кампании, и Алансон сразу же пустил их в ход, набрав отряд, обративший в бегство при Камбре испанское воинство известного военачальника Пармы.

Воодушевленный этой победой, Алансон отбыл в Англию, где и появился в конце октября без гроша в кармане, но в отличном настроении. Три года он осаждал неприступную королеву Англии, уверенный, впрочем, в ее любви, а также в том, что когда-нибудь эта любовь пересилит любые политические соображения. Теперь уже никто не назовет его мальчишкой, никто не усомнится в его мужестве – он доказал его, освободив Камбре. Ему не терпелось добиться решающего слова от Елизаветы – пусть подтвердит свою любовь согласием на брак. В конце концов на кон была поставлена его честь да и военная будущность, ибо она почти целиком зависела от английского золота.

Вскоре после прибытия в Англию Алансон отправил матери и брату оптимистическое письмо. Оптимизм этот, в частности, питался тем, что Елизавета тайком появилась на берегу, когда его корабль еще только входил в бухту – «чтобы он мог бросить на нее взгляд с моря». Каждый день они по многу времени проводили вместе, либо наедине, либо при дворе, но держась вдали и от советников, и от фрейлин, и у Мендосы сложилось впечатление, что между ними царит полное согласие. Ко всеобщему удивлению, Лестер был с герцогом не только любезен, но даже откровенно подобострастен, всячески ухаживая за ним за столом и не уставая повторять, что единственный путь к миру и спокойствию для Англии лежит через брак королевы с его высочеством.

Уолсннгэм тоже, казалось, утратил свою чисто пуританскую неприязнь к Лягушонку и вместе с Лестером осыпал Алансона комплиментами, особо подчеркивая его ум и дарования. Единственный недостаток герцога, заметил он как-то в присутствии королевы, состоит в его уродливой внешности.

«Эй, петушок, чего это ты так развоевался? – вспыхнула Елизавета. – Надоело мне слушать эти наветы!»

По прошествии десяти дней этого воркованья и безоблачного счастья королева вдруг предложила Алансону очередные тридцать тысяч – с тем, чтобы он отбыл во Фландрию. Тот восстал. Он не уедет из Англии, более того, из дворца шагу не сделает, пока королева не даст определенного ответа на его предложение!

22 ноября этот ответ последовал – в форме куда более драматичной, чем можно было ожидать.

Ближе к полудню Елизавета с Алансоном прогуливалась по одной из длинных дворцовых галерей. Лестер и Уолсннгэм следовали за ними на некотором расстоянии – Сесил в это время лежал в постели, мучаясь подагрой. Венценосная пара уже сделалась привычной приметой дворцового пейзажа: она – стройная и худощавая, он – маленький и полный, она улыбается и то и дело отпускает шуточки на своем французском с довольно-таки сильным английским акцентом, он в ответ рассыпается перед нею в любезностях. В этот день разговаривали они, возможно, оживленнее обычного, ибо как раз накануне герцог и его приближенные выражали сильное недовольство уклончивой англичанкой, которая никак не решится на последний шаг.

В галерее появился французский посол и заговорил с Елизаветой. Он заканчивает очередное послание его величеству Генриху, и ему нужно знать, каковы все же намерения королевы. У Елизаветы проступила краска на щеках. Он резко повернулась к своему невысокому спутнику и громко проговорила: «Можете написать королю, что я стану женой герцога Алансонского».

С этими словами она, к великому удивлению Лестера и Уолсингэма, сняла с пальца кольцо, протянула его Алансону и поцеловала герцога прямо в губы. Сомнений больше не оставалось. У всех на глазах произошел традиционный, еще из средневековой Европы идущий ритуал принесения брачной клятвы – женитьба в отсутствие священника.

Обрадованный и удивленный, Алансон, в свою очередь, надел Елизавете на палец одно из своих колец. Сцена доиграна до конца. Отныне они муж и жена!

Королева поспешно призвала в галерею придворных и громким голосом повторила клятву супружеской верности. Для присутствующих, надо полагать, это было настоящим потрясением. Все поразились не только внезапности происшедшего, что само по себе было большой редкостью при дворе, где превыше всего почитался церемониал, но романтическим и даже эротическим привкусом этого жеста. Согласно все той же древней традиции, брачующиеся, с того самого момента, как клятва произнесена, спят друг с другом, пусть даже впоследствии церемония повторится в церкви.

Именно этим, наверное, объясняется столь резкая реакция Лестера. Все то доброжелательство, что он так щедро расточал герцогу, растаяло после этого обмена кольцами как дым. Елизавету же несколько дней спустя он безо всяких церемоний спросил, кто она теперь – все еще девушка или уже женщина? Спит ли она с мужчиной, которого, пусть и неофициально, назвала своим мужем?

Все еще девушка, отвечала Елизавета, добавив, что скорее всего ею и останется, ибо условия, на которых она дала клятву Алансону (заключались они в том, что Генрих примет новые, довольно экстравагантные требования, связанные с этим браком), вряд ли будут выполнены. Вопрос, разумеется, носил чисто риторический характер. Подобно порывистому жесту королевы взрыв Лестера тоже отличался явной демонстративностью, хотя следует признать, что и в том и в другом случае наличествовало и искреннее чувство. Чем бы ни омрачалось их взаимное влечение, растянувшееся чуть ли не на целую жизнь (в том числе и женитьбой Лестера), его собственническое чувство по отношению к королеве никогда не ослабевало, и теперь он ревновал к маленькому самодовольному герцогу.

Хэттон же, давний и верный искатель руки королевы, был безутешен: у него отняли любовь, и кто? – человек, от которого можно ожидать только беды. На всем протяжении ухаживаний Алансона Хэттон упрямо гнул свою линию, давая королеве глубокомысленные, полные цветистого красноречия советы, посылая любовные письма («Я люблю Вас, жить без Вас не могу», – с обезоруживающей прямотой писал он), осыпая дарами: платьями, драгоценностями и просто кошельками с золотом. Он беспокоился о ее здоровье и во время очередной эпидемии чумы отправил ей кольцо, якобы обладающее магической силой отгонять заразу. Его следует повесить на цепочку и носить на груди – «этом источнике целомудрия и чистоты».

Именно верная любовь к королеве заставляет его так горько переживать ее необдуманный шаг, который к тому же не будет понят в народе! Став свидетелем ошеломившей его сцены, Хэттон затеял с королевой прямой и прочувствованный разговор. От этого брака, настаивал он, Англия только пострадает, сама же королева, столь явно пренебрегая волей своих подданных, лишь спровоцирует бунт, который может привести к ее свержению с трона и даже смерти. Должно быть, искреннее чувство, звучавшее в словах Хэттона, заставило королеву выслушать его с необычной терпимостью. А еще вероятнее, она удерживалась от того, чтобы оборвать его, потому что знала: то, чего он так страшится, никогда не произойдет.