Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 36 страниц)

Глава 10

Моя судьба – в изломе ее бровей,

Улыбка ее – бальзам для души моей,

Сраженный страстью, покорно склоняюсь пред ней.

С первых же дней правления королева Мария установила для себя жесточайший режим. Каждое утро она поднималась с рассветом и после обычного туалета и мессы немедленно садилась за рабочий стол, принимаясь за текущие дела. Так она трудилась до полудня, не позволяя себе оторваться даже на чашку чая. В час или два – неплотный обед, а затем снова – бесконечные письма, документы и иные важные бумаги, что накопились за предыдущий день. Время от времени Мария отвлекалась на беседы с иностранными послами, советниками и в особенности с лорд-канцлером Стивеном Гардинером – епископом Винчестерским. Не обращая внимания на головные боли, сердцебиения и на то, что она называла «своей природной меланхолией», королева неустанно трудилась до самого вечера, до боли в глазах вглядываясь в бумаги при тусклом пламени свечей, до тех самых пор, пока не наступал час вечерней службы. Прослушав мессу, она призывала к себе слуг, чтобы помогли раздеться, и ложилась спать.

Такое самосожжение требовало незаурядных сил, и Мария черпала их в убежденности, что исполняет не собственную, но Божью волю; она посвящала долгие часы работе, как издавна сердце и дух Владыке, который вознес ее на трон. Всепоглощающей страстью ее было возрождение Англии как католического королевства, каким оно было в дни ее безмятежного детства. Месса, евхаристия, религиозные обряды, запечатленные в народных преданиях, – все это подлежит восстановлению. А самое главное – Англия, как кающаяся грешница, должна вернуться под сень папы римского.

Жизненная цель питала ее гордыню. Ближе других знакомый с королевой Марией, умный, проницательный, хотя и небеспристрастный в суждениях посланник Карла V Симон Ренар отмечал, что она «любит потолковать о своем избранничестве» и что ее природная душевная щедрость уживается с невыносимой самоуверенностью. Вид у Марии тоже был демонстративно, можно сказать, вызывающе королевский: природная худоба скрадывалась расшитыми золотом и серебром шелками и бархатами, на шее красовалось роскошное ожерелье, пальцы были унизаны бриллиантовыми кольцами. Посетителей поражала эта роскошь, хотя, если верить венецианскому послу, она бы накупила еще больше драгоценностей, да только казна была почти пуста.

Став королевой, Мария обрела совершенно неведомую ей ранее личную свободу, и это тоже возбуждало и заставляло трудиться без устали. Вообще-то вокруг нее вилось множество советников и помощников, стремившихся подсказывать верные решения, так как никто из них, во всяком случае, той осенью 1553 года, даже и представить себе не мог, что она способна всерьез управлять государством. Но для нее, давней жертвы тяжких страданий и глубокой тоски, для нее, кто, по собственному признанию, «не ведает, что такое счастье», восхождение на трон стало чем-то вроде второго рождения, даром судьбы, новым началом в жизни. Это была давно ожидаемая возможность исправить былые заблуждения, выпрямить то, что пошло вкривь, исполнить волю Бога. И на службе у него она и собственные раны может исцелить, и впервые в жизни саму себя сделать счастливой.

Елизавете тощая, напоминающая старую деву королева с ее мужским голосом и близоруким прищуром казалась, должно быть, одновременно и жалкой, и грозной. Она видела Марию во многих качествах: как покинутую всеми старшую сестру; как щедрую благодетельницу, раздающую направо и налево ожерелья и броши, шелка на платья, деньги на карточные игры; как строптивую, но и несчастную жертву интриг королевских советников; как будущую беглянку, которую отчаяние гонит из родной страны. Елизавета знала, что Мария некрепка здоровьем – хотя первые месяцы на троне она, казалось, так и излучала жизненную энергию, – что нервы ее всегда напряжены до предела и что королева даже склонна к истерике, как это утверждали окружающие ее мужчины. Но знала она и то, что сестра наделена поразительной силой духа и крепка в убеждениях – настолько, что противостоять ей в вопросах веры чрезвычайно опасно.

Елизавета могла находить Марию нетерпимой, но отнюдь не безжалостной. И именно на эту спасительную способность к состраданию она и будет полагаться в ближайшее время.

По свидетельству венецианского посла Соранцо, уже в годы правления Эдуарда Мария «ясно давала понять», что сестру свою недолюбливает. А сделавшись королевой, и вовсе перестала скрывать это, тем более что от нее как бы исходила непосредственная опасность. Вражда усугублялась тем, что Мария получала письма с угрозами убийства, однако, презирая их, намеренно часто появлялась на публике. Об опасности ее предупреждали и иностранные дипломаты. Французский посол Ноайль, которому никак не могла нравиться прогабсбургская политика Марии, вел тонкую игру, используя любую возможность, чтобы возбудить подозрения королевы против сестры. Ноайль вполне сочувствовал английским протестантам в их заговорщических планах, направленных против католической короны (хоть в суть их никогда не вникал), и неустанно напоминал Марии, что ее подданные-протестанты взирают на Елизавету как на главную свою надежду. Они замышляют, нашептывал он Марии, похитить принцессу, выдать за какого-нибудь могущественного вельможу, который именем жены свергнет Марию с трона и посадит на ее место Елизавету.

Но нашептывания француза были ничто в сравнении с настойчивостью Ренара, который в качестве полномочного посланника царственного кузена Марии Карла V быстро стал самым доверенным из ее советников. У королевы, настаивал он, «четыре явных и открытых врага»: протестанты, сторонники Дадли и другие бунтовщики, король Франции и собственная сестра Елизавета. То, что она выступает в союзе с протестантами, создает дополнительную потенциальную угрозу, но она опасна и сама по себе. Ренар угадывал в ней особое свойство – он называл это «умением нравиться», – которое давало Елизавете власть над окружающими и заставляло выполнять ее волю. Иначе говоря, у Елизаветы есть обаяние, притягивающее к ней людей; подобно отцу она наделена внутренней силой, превосходящей естественную силу, которую дает королевская кровь, а также редкостной уверенностью в себе. Она умеет гипнотизировать людей и вести их за собой, и в сочетании с тонким умом и проницательностью это делает ее по-настоящему опасной.

Не могло не беспокоить и то, что Елизавета явно обнаружила полную самостоятельность в религиозных вопросах и уверенно участвовала в диспутах на теологические темы. Она «не только знает, что такое истинная религия, – пишет один восторженный современник, протестант по вероисповеданию, – но со своим превосходным знанием греческого и латыни способна отстаивать ее при помощи наиболее точных и неотразимых аргументов, не говоря уже о выдающемся красноречии; мало найдется оппонентов, которые были бы ей не по плечу». В глазах же Марии, более всего стремившейся к тому, чтобы вернуть Англию в лоно утраченной веры, способность сестры отстаивать новые церковные веяния в научном споре становилась досадным препятствием. Худо уже то, что дочь Анны Болейн, наверняка унаследовавшая от матери ее злосчастную ветреность (а Мария уверяла всех, и прежде всего саму себя, что слухи о ней верны), является бесспорной претенденткой на трон; и уж явное извращение то, что эта претендентка выступает символом ереси.

Во время коронования сестры Елизавете было предоставлено одно из самых почетных мест в процессии – она передвигалась в роскошных носилках рядом с Анной Клевской. На ней было шелковое платье с серебряными нитями, выгодно подчеркивавшее свежую красоту юности и выделявшее ее среди других участниц церемонии, всех без исключения одетых в красное. Ни во время празднеств в честь коронации, ни во время самой торжественной церемонии не заметно было никаких признаков того, что Елизавета оказалась в опале. На вечернем приеме в честь коронации она сидела за королевским столом, довольно безразлично наблюдая за тем, как, согласно старинному ритуалу, в зал въезжал на коне рыцарь и бросал на пол латную рукавицу – как вызов тем из присутствующих, кто сомневается в праве царствующего монарха на титул. А затем Елизавета заняла свое место при дворе, добросовестно выполняя обязанности, полагающиеся ей по протоколу, и в то же время не чуждаясь всякого рода пересудов, главной темой которых оставалось возможное замужество королевы. Ну и между делом вербовала себе сторонниц.

И все же Елизавета неизбежно выделялась на общем фоне, неизбежно и сама становилась объектом постоянных пересудов, как и серьезных разговоров в кругу королевских советников и иностранных дипломатов. «Эта сестра – еретичка и раскольница, – писал о ней папский нунций, прибывший в Англию, – у всех здесь на устах».

Но на самом деле положение ее было чрезвычайно непрочно. Как наследница трона, она всегда могла сделаться жертвой заговорщика, достаточно решительного, чтобы пойти на крайние меры, и ничего не могла с этим поделать – ни предотвратить такой шаг, ни защитить себя. Использовать ее в своих интересах мог всякий, как некогда Томас Сеймур; всякий мог заставить ее бросить вызов Марии – как Нортумберленд заставил сделать это Джейн Грей, – а если ничего не получится, как не получилось у Нортумберленда, то Елизавета окажется в Тауэре вместе с Джейн. Такое могло случиться в любой момент, совершенно неожиданно, и Елизавета привыкла жить в страхе.

А однажды вечером постоянный кошмар сделался явью. Вместе с Марией и несколькими придворными она направлялась по длинной, тускло освещенной галерее на вечернюю службу. Поскольку из-под надежных сводов дворца они не выходили, то и вооруженной охраны с ними не было. Внезапно раздался чей-то громкий возглас: «Измена!» – и все мгновенно рассыпались в разные стороны, решив, вероятно, в панике, что слышали голос самого убийцы. Казалось, что в следующий момент раздастся выстрел и ворвутся вооруженные люди.

Елизавета застыла на месте. На побелевшем лице ее отразился ужас. Мария же, выработавшая в себе нечто вроде безрассудной храбрости воина и убежденная, что убить ее просто невозможно – Бог хранит, – спокойно продолжала путь в часовню. Тут и придворные, видя, что ничего не происходит, вновь заняли свои места. (Впоследствии выяснилось, что возглас относился не к королеве, а к ее лорд-канцлеру, епископу Гардинеру.) Но Елизавета «все никак не могла прийти в себя»; грудь ее тяжело вздымалась, колени подгибались. Главная фрейлина Марии Сюзанна Кларенсье, давно научившаяся успокаивать свою повелительницу, подошла к Елизавете и принялась массировать ей живот. Постепенно та успокоилась, на щеки вернулся румянец, и она последовала за остальными.

Можно не сомневаться, что этот эпизод дал сплетням новую пищу. Если Елизавета ничего не злоумышляет против королевы, почему тогда так напугал ее этот возглас? Уж не уловка ли это, уж не нарочно ли прикинулась она такой слабой и беззащитной как раз в тот момент, когда собиралась вместе с сообщниками нанести роковой удар?

Никто из советников королевы не мог толком сказать ей, что все же делать с Елизаветой. Иные считали, что имеет смысл удалить ее из дворца, ибо, хотя в таком случае она и получит больше свободы для заговорщической деятельности, можно держать ее под наблюдением и даже использовать в качестве приманки для других, пока неведомых, изменников. Другие, напротив, уверяли, что безопаснее держать ее под рукой, на случай если с Марией все-таки что-нибудь произойдет. Третьи предполагали, что лучше всего выдать ее за человека, в котором с самого начала нового царствования многие видели принца-консорта, за Эдуарда Кортни.

По своей родословной с ним, праправнуком Эдуарда IV, могли сравниться разве что его родичи, Реджинальд и Джеффри Поулы, внуки герцога Кларенса – брата Эдуарда IV, – но ни первый, клирик, ни второй, человек слабовольный и не вполне здоровый психически, не могли претендовать на руку принцессы. Кортни же, несомненно, считал себя достойным такой чести – и даже чести быть мужем самой Марии, – хотя аристократическая внешность сочеталась у него с весьма отталкивающими чертами характера. Ренар находил его «гордецом и упрямцем, человеком неразвитым и мстительным», а полученное им весьма своеобразное воспитание (рос он в Тауэре, где по приказу Генриха VIII был казнен его отец Генри Кортни, маркиз Эксетер) вряд ли могло подготовить его к общественной жизни. Но в народе он был популярен да, возможно, и у Елизаветы вызывал симпатию. Помимо всего прочего, он был убежденный католик, и, женившись на Елизавете, мог бы укрепить ее в новой вере. Ибо недавно она перешла в католичество – многие считали этот шаг вынужденным, а иные даже вызывающе циничным.

Главная проблема – месса. Елизавета прилежно посещала ее, но не выказывала и тени религиозного рвения. Во время одного тяжелого разговора с Марией она со слезами на глазах клялась, что приняла католичество не «из страха, лицемерия или притворства», а по доброй воле. Мария как будто была склонна поверить в ее искренность – в конце концов, голос сестры звучит так робко, да и дрожит она всем телом. И тем не менее что-то внушающее смутные сомнения останавливало ее, и она «все просила сестру говорить честно, высказать все, что у нее на душе». Повернутое к ней девичье, без единой морщинки лицо было слишком невинным, чтобы заподозрить, что это лишь маска. Но ведь это лицо Анны Болейн – и Марка Смитона, – а с этими именами связан давний скандал. В вопросах веры Мария даже вообразить не могла ни грана лжи, но, с другой стороны, хорошо знала, что обстоятельства могут толкнуть и на предательство, и на обман. Вероятно, мудрее всего будет отнестись к признаниям Елизаветы с некоторой настороженностью, а за действиями ее следить со всевозможным тщанием.

Неудивительно, что такая позиция подорвала добрые отношения, сложившиеся между сестрами, и в начале декабря 1553 года Елизавете позволили покинуть двор. В сопровождении внушительной свиты (пятьсот всадников) Елизавета отправилась к себе в Эшридж. Дабы хоть внешне продемонстрировать сохранившуюся приязнь, Мария на прощание одарила ту дорогим соболиным капором и двумя жемчужными ожерельями, а Елизавета, в свой черед, принялась всячески убеждать королеву не слушать, что о ней говорят, верить в преданность и добросердечие своей сестры – хотя бы до тех пор, пока ей не представится случай делом доказать их, защитившись таким образом от всех наветов.

Итак, они расстались – обе полные дурных предчувствий. Мария все более склонялась к тому, чтобы выдать сестру за Кортни, сама же готовилась объявить о своей помолвке с Филиппом, наследным испанским принцем и сыном Карла V. Ей лично перспективы такого брака казались самыми радужными, хотя подданных – и Мария это отлично осознавала – покоробит сама мысль о том, что править ими будет испанский король. Брак Елизаветы с Кортни (а он наверняка его хочет) успокоит людей, но сначала надо выяснить отношение императора к этому союзу. Пока же пусть Елизавета подышит спокойно.

Но спокойно той не дышалось. Повсюду зрел заговор, принимая порой явные формы. Кое-что – хотя, что именно, сказать трудно – она знала о планах вооруженного выступления против Марии 18 марта – на Вербное воскресенье (именно в этот день ожидался приезд принца Филиппа). Скорее всего от какого-либо участия в этом заговоре Елизавета уклонилась, но само его существование подвергало ее жизнь опасности, ибо давало Марии предлог предать ее казни.

Удаляясь от Лондона, Елизавета никак не могла избавиться от ощущения смутной тревоги, и от этого все сильнее болела голова. Появились первые симптомы простуды. Ну как же ей, как, хотя бы видом своим, невинным своим видом убедить королеву в том, что она заслуживает доверия? Отъехав от столицы всего на десять миль, Елизавета остановилась. Чувствуя, что ехать верхом уже больше не в состоянии, она отправила посыльного во дворец за носилками и заодно велела попросить у Марии все, что нужно для отправления в Эшридже католического обряда: священнические ризы для праздничной мессы, кресты, которые несут впереди процессии, потиры. Это был патетический жест, и он не остался незамеченным. Раздираемая, как и прежде, сомнениями и не оставляя в то же время надежды на исправление своей загадочной сестры, Мария выполнила ее пожелание.

На протяжении января 1554 года общее недовольство объявленной помолвкой с Филиппом Испанским все усиливалось. О принце да и вообще об испанцах распространялись всякие небылицы, и множество англичан клялись, что скорее умрут, чем допустят появление на родной земле чужеземца вместе со всем его свадебным кортежем.

Приближающееся бракосочетание добавляло масла в огонь, но у заговорщиков не было согласия относительно ближайших шагов. Марию, а вместе с ней и никому не ведомого жениха следует сбросить с престола, это ясно. Но как? Убийство исключается: большинство заговорщиков такой путь «отталкивал». Тогда заменить Марию на Елизавету с Кортни? Однако тот пришел в полную растерянность, и, не дожидаясь начала событий, все выложил лорд-канцлеру. Применить силу? Но для этого нужно собрать людей, вооружить их, повести на столицу. Что же, коли нет другого выхода, придется так и действовать. Питер Кэрью займется западными районами, где у Кортни много сторонников. Джеймс Крофт возьмет на себя Херефордшир, Томас Уайатт – Кент, герцог Саффолк – Лестершир. Можно ожидать поддержки со стороны Ноайля и вообще французов. Прозрачно намекая, что и Елизавета, убедившись, что переворот имеет шансы на успех, присоединится к заговорщикам, Крофт убеждал Ноайля в «обоснованности» предприятия.

Но на деле Елизавета независимо от своего отношения к грядущим событиям была просто не в состоянии что-либо предпринять. Чувствовала она себя отвратительно – опухли лицо, ладони, наконец, все тело. Быть может, в какой-то степени это была чисто нервная реакция, но от этого ей становилось только хуже. В Эшридже она не поднималась с постели, мучимая страхом перед грядущим бунтом; а еще более Елизавету ужасал вид собственного распухшего тела, ведь смертельное заболевание брата тоже сопровождалось отеками на руках, ногах и голове. Такое часто случается, когда тебе подсыплют яд.

Пришло послание из Лондона, где с конца января усилили охрану всех городских ворот. Вооруженная стража была готова дать решительный отпор бунтовщикам, буде они отважатся на штурм. Елизавету призывали ко двору. В ответном послании она сообщала, что еще слишком слаба для подобного путешествия, и в доказательство искренности своих слов предлагала Марии прислать собственного врача – пусть убедится, что она и впрямь нездорова.

Что ж, возможно, Елизавета действительно недомогала, но все же не только в этом было дело. Марии удалось выяснить, что один из заговорщиков в письме принцессе настоятельно рекомендовал ей «держаться от Лондона как можно дальше и ради собственной безопасности с незнакомыми людьми не общаться». Это было двусмысленное послание, и устный ответ – а все это время Елизавета избегала оставлять способные скомпрометировать ее письменные свидетельства – был еще более двусмысленным. Через сэра Уильяма Сейнтлоу Елизавета передала, что «благодарит за участие и поступит так, как считает нужным». Но мало того. На пути во Францию была перехвачена сумка с дипломатической почтой, и в ней, в частности, обнаружилась копия последнего письма Елизаветы королеве. Как она могла попасть туда? И что еще существеннее – как воспримут это письмо французы, рассчитывающие, выходит, на активное участие принцессы в заговоре?

Масла в огонь подлил Ренар. Французы, утверждал он, отправляют в Шотландию вооружение, артиллерию и провиант, планируя вторгнуться в Англию с севера. Одновременно французские военные суда спешно готовятся пересечь Ла-Манш, а в Нормандии уже собрано двадцать три вооруженных отряда. Из письма же, с удовлетворением отмечает Ренар, следует, что Елизавета сговорилась с французами и цель всех этих военных приготовлений состоит в том, чтобы посадить ее на престол.

Ввиду готовящегося бунта Марии было не до того, чтобы посылать врачей в Эшридж. Положим, из всех четырех охваченных волнениями районов только в Кенте, вотчине Томаса Уайатта, началось настоящее восстание, но довольно и этого: в начале февраля большой отряд вооруженных людей двинулся в сторону Лондона. Возникла реальная угроза свержения власти. Советники королевы затеяли междуусобицу; постоянной армии у нее не было – только специальная гвардия во главе с восьмидесятилетним герцогом Норфолком, этим жалким реликтом отцовского царствования; Мария имела основания даже в ближайшем окружении подозревать измену.

Начались волнения и в самом Лондоне, и советники уговаривали Марию отправиться по реке в Виндзор или хотя бы укрыться в Тауэре. Но, презирая любые предупреждения, она двинулась прямо в центр города, проезжая улицами, «запруженными возбужденной толпой», конными и пешими солдатами, а также новобранцами в белых мундирах королевской гвардии. У здания Гильдии она остановилась и, пройдя в зал, обратилась к горожанам с призывом не волноваться по поводу ее замужества и встать на поддержку королевы, как в былые времена, когда ей угрожал Нортумберленд.

«Ничего не могу сказать о любви матери к своему ребенку, ибо детей у меня нет, – говорила Мария, – но если принц или иной властитель испытывает к своим подданным такую же естественную и глубокую любовь, как мать к своему ребенку, то не сомневайтесь: я, ваша госпожа и повелительница, люблю вас всей душой и всегда буду на вашей стороне».

Вид королевы с гордо поднятой головой, голос ее, эхом разносящийся по величественной зале, тронули сердца подданных.

Мария взывала к мужеству: «Дайте твердый отпор этим бунтовщикам, вашим и моим врагам, и не бойтесь их, ибо и я ничуть их не боюсь!» Зажигательная речь королевы Марии вдохновила лондонцев, и когда Уайатт со своими людьми решился наконец на штурм (это было 3 февраля), обнаружилось, что сил одолеть королевские войска им решительно не хватает. Впрочем, весь этот день в центре города и на окраинах слышалась стрельба, и до Уайтхолла, где Мария в окружении приближенных ждала новостей, доносились слухи о поражении и измене. Во дворце, пишет один наблюдатель, «царила такая паника, раздавался такой шум, что даже уши закладывало». Лишь королева сохраняла полную невозмутимость и спокойствие. Бог нас не оставит, убеждала она знать и слуг. «На колени! – прогремела Мария. – Молитесь, и, заверяю вас, скоро придут добрые вести».

В конце концов ближе к вечеру Уайатт, убедившись, что попал вместе со своими людьми в сужающееся кольцо королевских отрядов, капитулировал. Его препроводили в Тауэр, пленили и сообщников, и теперь им оставалось только ждать суда да уповать на милосердие королевы. Непосредственная опасность миновала, на очереди было суровое возмездие, которое со временем угрожало настичь всех причастных к заговору, а в особенности сестру королевы.

Королевские врачи скорее всего появились в Эшридже в конце января. Елизавету они действительно застали в плохом состоянии, но сочли, что при должном уходе она способна-таки отправиться в Лондон. Тем не менее, хотя в течение нескольких дней они «прилагали все усилия» – на самом деле лишь усугубляя ее положение, – уговорить Елизавету оставить Эшридж не удавалось, и, только получив 10 февраля формальное распоряжение от Марии, она неохотно двинулась в путь.

Трое советников, доставивших королевское послание, предварительно переговорили с врачами, затем с самой больной. С первого взгляда было видно, что Елизавета нездорова, «бледна и немощна телом, не поднимается с постели», однако, не обращая внимания на ее слабые возражения и ссылки на то, что такое путешествие опасно для жизни, они упорно стояли на своем, и на следующее же утро «подняли ее с постели как есть, едва держащуюся на ногах». И хотя «три или четыре раза она готова была упасть в обморок», препроводили к специально присланным Марией носилкам и закутали в мех – на улице стояли довольно сильные морозы.

При таких обстоятельствах покрывать в день более семи-восьми миль не представлялось возможным. К тому же сырой пронизывающий февральский ветер был весьма опасен (врачи особо подчеркивали, что, как только все доберутся до дворца, Елизавету необходимо тотчас поместить в сухие, хорошо отапливаемые покои), и буквально каждая миля давалась ей с трудом, голова кружилась и болела так, что и поднять ее было трудно. Когда процессия достигла Сент-Элбанса, стало ясно, что Елизавете совсем худо; в Хайгейте, всего в пяти милях от Вестминстера, она окончательно слегла, и прошла целая неделя до того, как можно было продолжить путешествие.

Болезнь усугублялась страхом. Имея в виду недавние события, нетрудно вообразить, что могло ожидать ее в Лондоне. Королева, продемонстрировав железное мужество, что, кстати произвело огромное впечатление на ее приближенных и советников, намеревалась расправиться с противниками безо всякой пощады. «Она преисполнена решимости преподать жестокий урок, – докладывал императору Ренар, – и защитить трон силой». Похоже, Мария без колебаний собиралась устранить всех претендентов на корону, даже тех, кто вроде шестнадцатилетней Джейн Грей никакого отношения к заговору не имел. Гнев ее усиливался с каждым днем, это было явственно видно. «Новость здесь только одна – новые смертные приговоры, – записывает в своем дневнике Ноайль. – Этого казнили, этого бросили в тюрьму». Никто не сомневался, что, как только Елизавета доберется до Лондона, именно она станет очередной жертвой.

Наконец 22 февраля начался последний этап ее мучительного путешествия. В этот день она закутала свое распухшее тело в белоснежное пуховое одеяло и велела отдернуть на носилках шторы – так чтобы всем собравшимся на пути было видно, как она выглядит. О болезни Елизаветы шептались уже давно, и в сплетнях этих не было ничего нового: она беременна; она умирает, и уже ничто не может спасти ее; ее отравили. Но в любом случае в живых ее Мария не оставит.

Ренар был среди тех, кто наблюдал, как королевские носилки пронесли в Вестминстер. Елизавета лежала, бессильно откинувшись на мягкие подушки, но в запавших ее глазах, выделявшихся на бледном, чудовищно распухшем лице, горел вызов. Всем своим видом, записывает Ренар, она демонстрирует «горделивость, надменность, презрение», что, по его неизменному суждению, представляет собою лишь попытку скрыть чувство вины и страх. Остальные же испытывали к Елизавете сострадание. «Она настолько измучена и обессилена, что смотреть жалко», – записывает один; другой отмечает, что, «судя по виду, жить ей осталось недолго».

Народ, потрясенный поначалу бунтом, а затем кровавым спектаклем каждодневных публичных казней, молча взирал на Елизавету. В ней было что-то нездешнее, призрачное, своей бледностью она походила на оставленные для всеобщего обозрения тела, болтающиеся на виселицах вдоль дороги.

При полном безмолвии толпы носилки с принцессой проследовали во дворец. Открылись и тут же вновь затворились ворота Вестминстера. Сопровождали Елизавету каких-нибудь десять спутников, остальных, как ей было сказано, должны были разместить в городе. Прием ей был оказан зловеще-холодный. Ни почетного караула, ни фанфар, возвещающих о прибытии законной наследницы трона. И нигде не видно королевы – лишившей ее своей любви сестры.