Текст книги "Елизавета I"

Автор книги: Кэролли Эриксон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)

Еще какое-то время Елизавета и Мендоса обменивались угрозами, но вскоре оба увидели, что такой путь ведет лишь в тупик, и королева первой положила конец этой перепалке, предложив Мендосе вызвать своего секретаря; сама же отослала фрейлин и распорядилась, чтобы советники приняли участие в разговоре.

На всякий случай она повторила для них слова Мендосы о «языке пушек» и, вновь перейдя на хвастливый тон, посоветовала послу не запугивать ее. Тот сразу же сделался снисходителен и галантен. С улыбкой взирая на ее «разгневанный вид», он заметил, что монархам не свойственно бояться обыкновенных людей, а что касается Елизаветы, «дамы столь прекрасной, что и львы перед нею станут на задние лапы», ей и вовсе некого страшиться («Ваше Величество знает, какая она, в сущности, трусиха», – писал он впоследствии в шифрованном послании Филиппу II).

Елизавета разом успокоилась (во всяком случае, так показалось Мендосе), и разговор с языка оскорблений и угроз перешел на язык обычной дипломатии. Однако же от начала встречи было никуда не уйти, да и невысказанная тема – преследования католиков в Англии – постоянно витала в воздухе. Вскоре собеседники вновь перешли на резкие тона, и Мендоса от имени своего короля предупредил Елизавету, что, если Дрейк не вернет украденные сокровища, испанцы в порядке компенсации арестуют имущество английских купцов в Мадриде.

Она и пальцем не пошевельнет, чтобы заставить Дрейка сделать это, твердо заявила Елизавета, пока Филипп не откажется от участия во вторжении в Ирландию, и, повторив это дважды, сухо отпустила посла.

Желая оставить последнее слово за собой, Мендоса бросил, что впредь он будет вести переговоры с Советом; при этом он специально повысил голос, так, чтобы присутствующие советники поняли, что это он, а не королева идет на разрыв. Но коли так, то стрела не попала в цель. Выходя из покоев королевы, Мендоса и все остальные, там присутствовавшие, услышали, как Елизавета со вздохом произнесла: «Volesse a Iddio che ognuno avesse il suo, e fosse in расе!» – «Да пребудет со всяким Бог, и да снизойдет на всех мир и покой!»

Глава 30

Лежит здесь могучий воин,

Что от сражений бежал,

Советник трона достойный,

Что клятв своих не держал,

Правитель всемогущий,

Игравший страною всей,

– Граф Лестер, дьявол сущий,

Нигде не имевший друзей.

В середине декабря 1585 года английский флот из пятидесяти судов – «цвет и слава страны» – вошел в бухту Флашинга. Командовал им граф Лестер. Затянув свой мощный, с выпирающим животом торс в парадный мундир, он горделиво поглядывал по сторонам.

Наконец-то его предназначение свершилось! Хоть и было графу уже хорошо за пятьдесят, командование – да нет, священная миссия, которой могли бы позавидовать молодые, – было доверено именно ему. Это он возглавит английские силы в Нидерландах в войне против испанцев!

Многие стали свидетелями исторической битвы не просто между могучей Испанией и непокорной маленькой Англией, не просто между католиками и протестантами, но между ватиканским Антихристом и избранным Богом народом. Никогда еще дух протестантизма не достигал таких высот. «Свобода Англии и гроша не стоит, если мы дрогнем, – писал один из самых храбрых военачальников Лестера. – Огонь зажжен; жребий брошен, и никому из нас от этого не уйти».

Лестер важно расхаживал по палубе флагманского судна, то отдавая приказания, то со скрещенными на груди руками вглядываясь вдаль. Как никто другой, он понимал, что последний раз выходил на поле битвы тридцать лет назад и что успехи его военной карьеры пришлись на годы царствования Марии Тюдор, когда он командовал артиллерией в Пикардии. Вид у Лестера был далеко не воинственный. Его тучная фигура, редеющая седая борода, потухший взгляд и морщины под глазами наводили скорее на мысль об усталости от жизни, нежели о боевом духе. И тем не менее королева выбрала его, а не нового амбициозного фаворита Уолтера Рэли и не племянника Лестера Сидни, которого она, впрочем, недолюбливала, и не кого-нибудь еще из горячих молодых людей, изо всех сил старавшихся подтолкнуть Елизавету к полномасштабной войне со старым неприятелем, королем Филиппом.

Да, в конце концов она выбрала Лестера, хотя и не без мучительных колебаний, когда одно решение сменяется другим. Недостаток опыта, неумение ладить с равными и подчиненными, у коих он неизменно вызывал глубокую неприязнь, сомнительная репутация государственного деятеля – все это было против него; в пользу же Лестера говорили его титул, богатство (хотя, чтобы снарядить эту экспедицию, ему пришлось изрядно залезть в долги), известная всем личная привязанность Елизаветы да и едва ли не королевский статус в глазах голландцев. И еще – неопределенность стремлений и, как ни странно, нетвердый характер. Елизавета боялась войны, в частности, потому, что дело это не женское и придется поделиться властью с мужчинами-военачальниками; ну а в лице Лестера она получала командира, который, отчасти из неумения строить собственные планы, будет делать все, как она велит.

События, предшествовавшие началу кампании, превратились для графа в чистый кошмар – королева любила такие фокусы. Получив извещение о назначении, Лестер заказал большое количество вооружения и провианта, разослал более двухсот писем с призывом стать под его знамена, и тут как раз явился нарочный с сообщением, что королева передумала. Она не может рисковать его жизнью. Она больна. Ей страшно, и надо, чтобы, когда боль становится особенно острой и она не может подняться с постели и уже прощается с жизнью, Лестер был рядом. Чего-то в этом роде граф, впрочем, и ожидал. Елизавета всегда зависела от него и никогда не любила отпускать его слишком далеко и надолго. А порой эта зависимость оборачивалась злобной мстительностью; так, Елизавета постоянно напоминала Лестеру, какую незаживающую рану он ей нанес, тайком женившись на дочери Франсиса Ноллиса.

С момента официального назначения, последовавшего в самом начале сентября, и до отплытия флота 8 декабря Елизавета держала графа в подвешенном состоянии. Лестер буквально места себе не находил. («Честное слово, – писал он Уолсингэму, чувствуя, что уже не может долее терпеть королевских капризов, – устал я от такой жизни».) Он был уверен, что, сколько бы людей ему ни удалось набрать и как бы основательно они ни были экипированы, Елизавета найдет к чему придраться. И командование перейдет к другому. Или вернется боль в ноге, или что-нибудь еще, какая-нибудь сущая ерунда снова заставит ее переменить решение – и вся столь тщательная подготовка пойдет прахом.

Уже буквально накануне отплытия Елизавета в очередной, на сей раз последний, раз напугала графа – задержала деньги, предназначенные для шести тысяч пеших и тысячи конных, составлявших его армию. Охваченный паникой, Лестер срочно связался с Уолсингэмом. Ради Бога, пусть пришлет деньги, писал он, она на этом ничего не потеряет, я продам ей часть своих земель за бесценок. Земли стоят шестьдесят тысяч, она получит их за тридцать, а если еще и лес продаст, то общая выручка составит сорок тысяч фунтов.

В конце концов деньги были получены. Лестер важно поднялся по трапу флагманского корабля, и флот отплыл из Хариджа.

Едва завидев приближение английских судов, население Флашинга разразилось шумными приветственными криками. Сидни, назначенный военным комендантом города, встречал их звоном колокола; раздался орудийный грохот – салют в честь гостей. Наконец-то у нас сам граф Лестер, знатный английский вельможа, верный друг королевы Елизаветы – и сам только что не король!

Свита у него, во всяком случае, королевская. Только личная гвардия составляет более тысячи воинов. Под тяжестью их могучих боевых коней и сундуков с броней и оружием оседают даже такие крупные суда, как «Морской скиталец», «Золотая роза», «Лебедь», «Золотой петух» и другие корабли – цвет английского флота. Под стать и ближайшее окружение главнокомандующего – сотня йоменов и грумов, шестьдесят титулованных вельмож, бесчисленная челядь. Капелланы в своем облачении, с требниками и золотыми подсвечниками, мальчики из церковного хора, повара, конюшенные, целая труппа актеров – вот еще на круг сотня, а помимо того и чисто военный персонал: кассиры и поставщики провианта, курьеры, подрывники, оружейники, заряжающие, трубачи, барабанщики, дудочники – место этих последних тоже в строю. И даже этот перечень не полон. Лестер забыл о герольдах, вот и пришлось срочно посылать домой за одним-двумя в надежде, что пришлют людей, владеющих не только английским, но и голландским, латынью и французским.

Это была роскошная свита, и роскошно выглядел сам Лестер, расхаживая в сопровождении солдат и ливрейных лакеев по улицам Флашинга, меж тем как при его появлении горожане громко кричали: «Боже, храни королеву!» и кидали ему под ноги букеты цветов.

Лестер явно выглядел в их глазах спасителем – более того, правителем, – которого здесь уже давно и с нетерпением ждали. Когда полгода назад Елизавете предложили принять под свою царственную длань Объединенные провинции (охваченные бунтом районы, главным образом Голландия и Зеландия, все еще упорно сопротивлялись испанскому владычеству), она отказалась, а вот Лестеру эта идея понравилась, во всяком случае, именно так утверждал в разговорах с местными магистратами Сидни.

Идея объединенного государства носилась в воздухе уже лет десять, но, кажется, никогда еще не представлялась она столь насущной. Объединенные Нидерланды, возникшие в результате мирного Гентского договора 1576 года, распались уже через три года, когда католические, по преимуществу южные провинции призвали испанского губернатора Парму. Северяне принялись искать защиты сначала у Алансона, затем у Генриха III, наконец, у Елизаветы, но Парма вместе со своим воинством практически беспрепятственно прошел через Брабант и Фландрию, захватил Ипр, Брюгге, Гент и, незадолго до того, в 1585 году, Антверпен. Если англичане не хотели, чтобы та же участь постигла Голландию и Зеландию, надо было спешить на помощь, каковая, в сущности, означала бы присоединение этих провинций к английскому королевству.

Именно к английскому, а не к французскому, потому что Франция фактически превратилась во второстепенного союзника Испании. Собственно, это обстоятельство в большей степени, чем любые иные сдвиги на европейском континенте, подтолкнуло Англию к войне. В 1584 году умер наследник французского престола герцог Алансонский, и Елизавета, эта безутешная, по ее собственным словам, вдова, погрузилась в глубокий траур, даже от дел на некоторое время отвлеклась. Теперь ближайшим претендентом на французский трон стал протестант Генрих Наваррский, и, дабы не допустить его воцарения, – герцог де Гиз, глава католической партии во Франции, начал тайные переговоры с Филиппом. Франция, некогда сильная и враждебная по отношению к Испании держава, теперь послушно плыла в фарватере ее политики, и это, плюс победоносный марш Пармы, буквально вынуждало Елизавету выступить против могучих военных отрядов Филиппа.

В тот самый день, как Лестер прибыл во Флашинг, при английском дворе стало известно, что Филипп готовится к полномасштабной военной операции против Англии. В Лисабоне собирались морские и сухопутные силы. На якоре в бухте стояли шестьдесят кораблей, из них двадцать боевых галеонов, а в самом городе и его окрестностях была сосредоточена шестидесятитысячная армия. В сравнении с этой мощью скромная флотилия Лестера и его крошечный отряд казались всего лишь оловянными солдатиками. Тем большее восхищение вызывало мужество англичан. Елизавета, по воспоминаниям одного французского дворянина, готова была проиграть, но проиграть как мужчина, а не как женщина. Ну, а покажет ли себя мужчиной Лестер, пока оставалось неясным.

Он приехал воевать, а выяснилось, что веселиться. В течение четырех месяцев граф вместе со свитой переезжал из города в город, повсюду встречаемый гимнами и ораториями на латыни, а также пушечным салютом. Англичане проезжали через пышные триумфальные арки, в их честь устраивались карнавалы и спектакли, в которых Лестера уподобляли библейским царям, они не поднимались из-за праздничных столов, где их закармливали запеченными в яблоках гусями, жареными фазанами, свининой. Вино текло рекой, и гости неизменно напивались, да так, что однажды в Амстердаме принялись швырять в открытое окно пироги со сладкой начинкой, с любопытством наблюдая, как они обрушиваются на головы прохожих.

В своих письмах в Лондон Лестер пытался оправдать все эти бесконечные пиршества серьезными политическими мотивами. Гостеприимство, которое так щедро оказывают англичанам жители этих столь важных для короны городов, стоит того, чтобы отложить сражение – другое. «Я руку бы себе дал отсечь, – восторженно писал он королеве, – лишь бы Ваше Величество сами могли лицезреть эту картину». Но кое о чем граф умалчивал. Он не писал, как льстят ему – тому, кто почти тридцать лет оставался в тени Елизаветы, – празднества в его честь. Не посылал он и финансовых отчетов, а ведь дорогие подарки голландским городам и приемы в честь местных властей оплачивались из средств, предназначенных на ведение войны и содержание волонтеров. А самое главное – он утаил от королевы, что вопреки ее ясному указанию он принял титул генерал-губернатора.

Не ведая о столь откровенном неповиновении, Елизавета проводила сумрачные зимние дни в своих богато украшенных, надушенных апартаментах. Работала и читала. Принимала послов и советников. Встречалась с посетителями и друзьями. Отдавала указания и распекала фрейлин.

В утопающих в роскоши, заставленных дорогой мебелью, скупо освещенных (тут было всего одно окно) личных покоях королевы, как правило, было многолюдно. Одних только женщин, в чьи обязанности входили гардероб ее величества, еда и все прочее, было не меньше шестнадцати. Еще четверо проводили всю ночь у изножья королевской кровати. Среди приближенных шестеро («вельможные дамы») были замужем, остальные – одинокие, чья молодость постоянно напоминала Елизавете о собственных годах и чью девственность она берегла как зеницу ока.

Формальных обязанностей у «вельможных дам» практически не было, из чего следует, что все долгие часы, что им было предписано проводить подле королевы, были заняты сплетнями и пустой болтовней. С ними, в чьих жилах тоже текла королевская кровь, Елизавета играла в карты, вела беседы, частенько их ругая, – должно быть, недостаточно они ей комплиментов отпускали, а ведь именно это составляло их главную задачу. Они знали, что ей приятно и что раздражает, как она любит смотреть на молодых привлекательных мужчин и как отталкивают ее те, у кого дурно пахнет изо рта. («О Боже, – воскликнула как-то Елизавета после встречи с одним послом, – прямо не знаю, что и делать, ведь теперь тут целый час будет им пахнуть».) Они были посвящены в ее интимные секреты, хворости, они знали и боялись ее внезапных вспышек гнева.

Как мало кто, они видели ее без толстого слоя румян и помады, без притираний и пудры, скрадывавших оспины на лице. Им воочию открывались горделивое, все еще привлекательное лицо, подозрительный взгляд, глубоко посаженные глаза в постоянном прищуре, все больше заостряющийся с годами, ныне почти крючкообразный нос, впалые щеки, морщинистая шея. Воздух в покоях был густо насыщен многообразными запахами: розовой воды, мускатного ореха, разнообразных кремов, лимона, уксуса, – так что, даже и покидая дворец, придворные словно уносили эти ароматы с собою.

Юных фрейлин королева держала в отдалении и представлялась им скорее в облике сухой, требовательной хозяйки, от которой, несмотря на некоторую щедрость и грубоватый юмор, всегда можно ожидать пинка. Она требовала от них хорошего образования, умения играть на лютне и петь. А главное – они должны были быть понятливы и симпатичны – своего рода фон ее собственного девического вида, достигаемого разнообразными притираниями. Одевались они под стать самой королеве и, если хватало ума, скрадывали свою молодость, так чтобы не подчеркивать возраст госпожи – по крайней мере на расстоянии.

Сопровождая Елизавету по воскресеньям в королевскую часовню или прислуживая ей за столом, фрейлины, в общем, вели себя как положено, хотя порой за спиною перешептывались так, что «у нее желчь разливалась». Но оставаясь одни, особенно в гардеробной, где спали, они принимались хохотать и вообще поднимали невообразимый шум, раздражавший дворцовую охрану, располагавшуюся поблизости.

Девушки вовсю флиртовали, иногда давали себя соблазнить, кое-кто тайком выходил замуж или впадал в католическую ересь, что вызывало бешеный гнев королевы. Разумеется, мужчины им проходу не давали. Смотрителю Виндзорского замка было велено сделать в помещениях фрейлин перегородки попрочнее и повыше, а то слуги взяли в обычай подсматривать за ними.

Если «вельможные дамы» сплетничали да играли со всякой домашней живностью – собачками, ручными белками, обезьянками и так далее, – то на фрейлин рангом пониже ложились заботы о личной гигиене и гардеробе ее величества. Вместе с помощницами они мыли ее, чистили зубы, накладывали кремы и масла, причесывали, тщательно укладывая локоны и добавляя пряди искусственных волос там, где своих уже не хватало. В результате получалось целое сооружение, еще и украшенное жемчугами и розетками, под цвет драгоценностям на платье и в ушах. Далее – процесс одевания, один за другим восемь слоев: от нижней юбки до платья с пышными рукавами, воротнички, манжеты, корсаж, фижмы, туфли на высоком каблуке из дорогой кожи, надушенные перчатки, шелковые ленты – специальная, голубого цвета, на пояс, к которому подвязывался флакончик духов, – часы, веер, иногда шелковая маска. В пожилые годы Елизавета сменила яркие цвета молодости на строгие черно-белые тона. В середине 80-х, когда умер Алансон, она вообще какое-то время надевала только черное, хотя один посланник, видевший ее во дворце на Рождество, отметил, что ради праздника королева немного расцветила свой костюм. На ней, пишет он, черный бархат в жемчуге и серебре. Поверх него – шитая серебром ажурная, легкая, как паутина, шаль. Украшенная этой блестящей мантией, сидя под балдахином, расшитым золотом, Елизавета, должно быть, походила на богиню, а царственная атмосфера и по контрасту хрупкость фигуры лишь усиливали это впечатление некоей потусторонности.

Помимо фрейлин, в королевский штат входили десятки слуг, торговцев, обеспечивавших невероятный по своему объему королевский гардероб, швеи, портные, ювелиры, изготовители париков, модистки, занимавшиеся позолоченными украшениями-безделушками, мастерицы по блесткам и крохотным золотым или серебряным застежкам для платьев, грумы для чистки и вообще ухода за тканью, прачки – словом, кого только не было. В одном счете значится даже имя женщины, единственной обязанностью которой являлось пришивание крохотных янтарных бусинок на определенные наряды.

Окруженная этим гигантским количеством прислуги, от чьего назойливого внимания было не так-то просто избавиться, Елизавета, перевалив пятидесятилетний рубеж, вела, по сути, образ жизни одинокой женщины. Отослав Лестера во Фландрию, она более чем когда-либо ощущала всю незавидность этого положения. Разумеется, в мужской компании у нее недостатка не было. Назвать хотя бы «неотразимых пожилых вельмож» из числа советников: подагрика Сесила, твердокаменного Уолсингэма, который, несмотря на мучившие его в последнее время камни в почках, продолжал неустанно трудиться, сребровласого любвеобильного Хэттона – этот в 1587 году станет лорд-канцлером. А помимо них – юный Уолтер Рэли, умник и авантюрист с привлекательной внешностью и волосами, черными как вороново крыло, чьи поэтические дарования и способность к оригинальным суждениям питали острый, как и прежде, интеллект самой королевы точно так же, как его нескрываемая привязанность к ней льстила ее женскому тщеславию. В глазах Рэли она оставалась если и не молодой, то желанной женщиной, загадочным и притягательным существом, которому можно только поклоняться.

Но Лестера заменить не мог никто, и, по мере того как неделя шла за неделей, а из Фландрии вместо известий о военных действиях приходили лишь отчеты о празднествах и просьбы прислать денег, Елизавету охватывала все большая тревога по поводу этой кампании, и фрейлинам ее доставалось все больше нареканий и тычков.

Атмосфера, царившая при дворе, также не способствовала душевному покою королевы. Он все больше напоминал растревоженное осиное гнездо. Ощущение нарастающей тревоги, связанной все с той же войной, крепнущая среди придворных убежденность, что в этой обстановке следует позаботиться о собственной судьбе и сохранить ведущие роли в надвигающейся драме, буквально сводили их с ума. Казалось, всеобщее безумие само себя питает – с каждой новой вестью о захватнических действиях Испании напряжение только нарастало, тревожный шепоток перемежался громкими испуганными возгласами.

Именно в эту смутную пору достигло зрелости новое поколение блестящей, уверенной в себе молодежи, «рыцарей и меченосцев», которым не терпелось схватиться с врагами Англии. Большинство из них воображало войну как турнир, где можно завоевать славу, совершенно не представляя себе ее грязь, кровь, пыль, смерть. Примеряя мечи с позолоченной рукояткой и богато инкрустированные доспехи, садясь на роскошных боевых коней, они даже не задумывались о том, что им предстоит в действительности, – чванливость и самолюбование затмевали все.

Сняв доспехи, они расхаживали по улицам Лондона в вызывающих, безвкусно разукрашенных камзолах с гигантскими рукавами с золотым шитьем и штанах, набитых шерстью либо войлоком до такой степени, что сама ходьба превращалась в род искусства. При встрече друзья целовали друг другу хорошо ухоженные руки, враги же под преданными взглядами свиты немедленно принимали боевую стойку. Нейтральные наблюдатели – люди при дворе новые и потому сознательно уклоняющиеся от участия в интригах – в этих случаях отходили в сторону и нервно переминались с ноги на ногу в туфлях с высокими каблуками, извлекая из карманов золотые табакерки или зубочистки, тоже из золота.

Все эти картины были окрашены в достаточно грубые тона и отличались немалой вульгарностью, особенно если учесть, что сопровождались они громкими воинственными кликами. Королева, расхаживая по дворцу в своих блестящих платьях, с разгоревшимися щеками, сыпля направо и налево самыми непристойными ругательствами, похоже, была заодно с этими юными любителями побряцать мечами. Она усаживалась в приемной зале Уайтхолла посреди картин, «изображающих ее победоносные войны», и одного за другим вытаскивала мужчин из дефилирующей мимо толпы придворных.

Впоследствии один из свидетелей вспоминал, что она усаживала рядом с собой и молодых, и старых и начинала без умолку трещать, не забывая, однако, поглядывать при этом на группу акробатов. Особо она выделяла Рэли, которого любила всячески поддразнивать. Однажды, повествует другой свидетель, она остановила его и, притянув к себе, заметила, что у него все лицо в саже. Елизавета уже вынула было платок, но, предупреждая ее движение, он сам принялся изо всех сил тереть подбородок. Этот случай породил всякие разговоры. «Говорят, – пишет один чужеземец, – что он у нее сейчас в любимчиках, и этому вполне можно поверить, ибо если еще только год назад он едва мог позволить себе держать одного-единственного слугу, то теперь их у него пять сотен».

Кажется, ни королева, ни Рэли в тот день не танцевали, но обычно в сумасшедшем ритме их танцев и в высоких прыжках можно было ощутить налет какой-то истерии. Медленные танцы остались в прошлом, теперь и молодежь, и даже пожилые танцевали вольту – стремительную пляску, сопровождавшуюся высокими прыжками и быстрыми поворотами. Пуритан эта новая мода возмущала до предела, ибо мужчины теперь «нечестиво» обнимали женщин, а у тех юбки вздымались аж до колен. Но их угрюмый ропот только способствовал усилению танцевальной мании.

Изобретательная молодежь придумывала все новые, самые фантастические па, танцевальные школы, где опытные мастера демонстрировали восхищенным ученикам образцы своего искусства, росли, как грибы после дождя. Придворные старались не отстать от профессионалов, однако же их яростные усилия, неловкость коих только усугубляли диковинные, сковывающие движения костюмы, часто производили комическое впечатление. Случалось и хуже. Иные после высокого прыжка приземлялись настолько неудачно, что результатом становилась сломанная лодыжка, а то и шея.

Выглядело все это так, словно танцоры пытались разрядить в бешеной пляске всю скопившуюся в них энергию, бунтующий дух.

В те дни все были влюблены в преувеличение. Оно сказывалось во всем: в любовных приключениях и дворцовой «рутине», в цветистом языке с его причудливыми и нередко тяжеловесными метафорами, в высокопарных именах, которыми награждали стареющую королеву поэты нового поколения, – Дама Морей, Феникс, Несравненная Ориана, Цинтия, Глориана.

Коррупция, которая всегда отличала елизаветинский двор, ныне достигла беспрецедентных масштабов. При дворе появились новые люди; вливаясь в уже сложившиеся кланы и образуя свои, они жадно осваивали здешний язык и здешние правила, преследуя лишь одну цель – нажиться (либо, если речь шла о женщинах, выйти замуж за состоятельного человека). Молчаливо признавалось, что деньги можно добыть только в результате хитроумных действий, включающих и взятку, и даже обыкновенное воровство. Чтобы добиться королевской аудиенции, следовало сделать лорд-камергеру или иному важному лицу дорогой подарок; выгодные назначения можно было получить только через систему фаворитизма, а фаворитизм требует денег, больших денег.

Но стоило получить хоть какое-то место в дворцовой иерархии, пусть даже на самых нижних ступенях служебной лестницы, как появлялись возможности укрепить свое положение. Ибо открывался путь к деньгам или, скажем, к распоряжению деньгами по собственному усмотрению. Официальное вознаграждение было невелико, иное дело – приработок. Самое прибыльное дело – система монополий, в результате которой в частные руки попадало то, что при иных обстоятельствах должно идти через государственное управление торговлей и производством. Получив возможность регулировать процесс, придворный свободно мог по собственному усмотрению менять правила игры, если находил это выгодным для себя лично. Особо яркие образцы такого рода деятельности демонстрировали Лестер, Рэли и Хэттон – все они при попустительстве королевы чудовищно обогатились в результате действующей системы государственной коррупции.

Можно подумать, что в наиболее выгодном положении с этой точки зрения находились королевские фрейлины. Но на самом деле их влияние оставалось ограниченным. Рэли уподоблял их ведьмам, которые могут причинить большое зло, но от которых не приходится ожидать никакого добра. Затоптать человека в грязь они могли, но возвысить – никогда, а ведь только это может принести личную выгоду. Так что в отличие от иных высокопоставленных лиц «вельможные дамы» и тем более простые фрейлины вынуждены были довольствоваться малым – ношеными платьями и обувью королевы, а также небольшими суммами, что перепадали им от иностранных послов или их людей за сведения о частной жизни и привычках королевы.

Так что жизнь у них, в общем, складывалась незавидная, тем более что королева, отличавшаяся крутым нравом, глаз с них не спускала. Неудивительно, что, когда возникала удобная возможность насолить повелительнице, они с охотой ею пользовались.

…К началу февраля вести из Фландрии – доходившие до Елизаветы главным образом через тех же фрейлин – начали всерьез беспокоить ее. Лестер провозгласил себя Верховным губернатором Объединенных Нидерландов – ошибка тем более грубая, что она резко увеличивала объем обязательств Англии перед Голландией и способствовала ужесточению испанской позиции. А еще хуже то, что граф даже не удосужился отправить Елизавете личное письмо или курьера с посланием, в котором объяснил бы, что заставило его ослушаться королевского приказа (как выяснилось впоследствии, он отправил-таки в Лондон Уильяма Дэвисона, состоявшего у него на службе, но того задержала плохая погода).

Однако же в совершенную ярость привели Елизавету слухи (не имеющие под собой абсолютно никаких оснований), касающиеся Летиции Ноллис.

Она якобы собирается к мужу во Фландрию, чтобы занять свое законное место жены Верховного губернатора. Ее гордыня не знает пределов. Сопровождать ее будет такая свита знатных дам и господ, берет она с собой такие богатые экипажи, носилки и седла, что в сравнении со всем этим бледнеет королевская роскошь, В общем, леди Лестер намеревается предстать чем-то вроде второй королевы Англии.

С таким возвышением своей давней соперницы, этой пышноволосой красотки, Елизавета примириться не могла. Бессмысленно было уверять ее, что слух ложен, что Летиция, пораженная им больше, чем кто-либо еще, побледнела и задрожала от страха, ибо хорошо знала, какова Елизавета в гневе. Злобная сплетня оказала свое действие, не только пробудив в королеве дремавшую ненависть к Летиции, но едва не сорвав всю военную кампанию Лестера.

Открылся ящик Пандоры! Те, кто считал, что уж ему-то (или ей) известны настоящие вспышки тюдоровской ярости, убедились в своем заблуждении. Елизавета рычала, как фурия, осыпая проклятиями Лестера с его невообразимой заносчивостью, изменническим неповиновением, непростительной наглостью: этот неблагодарный считает, видите ли, что может позволить себе призвать «нахалку» жену и та, как настоящая королева, сядет обок с ним – королем. Рука, что возвела Лестера в графское достоинство, подняла «из грязи в князи», та же самая рука может низринуть его во прах. Каждый день Елизавета строила все новые планы прекращения военной кампании и возвращения Лестера домой; и каждый день Сесил, храбро выдерживая вспышки ее ярости, молил королеву повременить хотя бы до тех пор, пока она не поговорит с Лестером лично или через курьера.

Она отправила ему грозное послание. «Нам и в голову не могло прийти, – говорилось в нем, – что человек, возвышенный нами, человек, осыпанный, как никто, нашими милостями, позволит себе столь дерзостно пренебречь нашим приказом и к тому же в деле, которое столь явно затрагивает нашу честь». Мимо такого, продолжала Елизавета, пройти нельзя. Она велит ему немедленно прибыть в Лондон, и если он позволит себе ослушаться, то пусть пеняет на себя.