Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)

Он потирает шею, на глаза наворачиваются слёзы. – Но Фрэнк… мне эта хуйня не нужна…

– ЭТО ТВОЁ, БЛЯТЬ! ЯСНО?

Мелкий уёбок кивает, и я разрываю к хуям конверт со своим именем.

– Вот так! Пошли жрать, ебать – говорю я, дверь камеры снова открывается.

Идём по коридорам, а там конвоируют толпу зверья ебаного из санчасти обратно в крыло для педофилов. Будь здесь поменьше вертухаев, я б, сука, каждому из этих пидоров глаза повыкалывал…

Чтоб опущенный никогда больше на детишек свой взгляд не опустил…

Пытаюсь успокоиться. Я так решил: это ебаное тухлодырое пидорское порно принадлежит Коко! Теперь это его проблема!

Мы дочипиздили до столовой, забазарились с Билли Эллисоном из Грантона. Колхозник ебучий и наркоман до кучи, но так-то пацан нормальный. Не суди – да не судим будешь, ага. Ну просто пиздим, за футбол там, и вдруг он понижает голос и говорит: – Кстати, кореш Рентона, с которым они в рехабе сидели, сюда заехал, типа.

Я чувствую, как кровь снова закипает. – Да ну?

Билли кивает в сторону одного из столов в углу, прикрученных к полу. – Вон он. Сикер.

Я оглядываюсь и вижу этого уёбка. Здоровый, как ёбаный кирпичный сортир, с длинными патлами и застывшим лицом, будто ему все нервы повырезали. И вспоминаю, блять, это имя. Этот мудак был на карандашике у Большого Жирного Тайрона. Сидит себе, сука, как ни в чём не бывало, пидр. ЁБАНЫЙ УЁБИЩНЫЙ НАРКОТ, КРЫСИНЫЙ КОРЕШ… БЛЯДИНЫ, КОТОРАЯ ПРИСЛАЛА МНЕ ЭТО ПИДОРСКОЕ ГОВНО…

Я осматриваюсь – всего два вертухая, треплются. Ну чё, мне ахуеть как хочется попиздеть с этим ебучим нариком-переростком.

Я подошёл и сел на скамью прямо напротив уёбка. – Как жизнь, кореш?

Уёбок смотрит на меня так, будто он тут, блять, главный. Ни слова, блять, просто зырим друг на друга. Повисла гробовая тишина.

– Просто потрещать хотел, типа.

– Да ну, правда? – отвечает уёбок

А этот мудак ахуенно самоуверенный. Так даже пизже. Как-то успокаивает, что-ли. – Слышал, ты кореш Рентона. Пиздюк такой, рыжий. С Лита.

– Я знаю Марка Рентона, – говорит он. – Мы в рехабе вместе чалились. Нормальный пацан.

– Он вор, уёбок, и ему, блять, пизда, как только он мне на глаза попадётся!

Мудак просто плечами пожимает, блять. – Ну, я говорю, думал, пацан нормальный.

– А так тебе нормально? – я бросаюсь через стол, и ебашу уёбку с головы. Как в кирпичную стену въебался: даже когда из носа пидораса ебашит кровь, забрызгивая всё вокруг, он дотягивается до меня и хватает за горло…

…хуйнул ему в пасть, а он хуярит меня головой об стену…

…пизданул его с колена, пытался по яйцам…

…впиваюсь пальцами в его глазницы, но гандон отворачивает лицо, не ослабляя хватку, и сжимая шею всё хуярит меня башкой о стену. Я чую, как силы уходят и отрубаюсь…

Очухался, место вроде узнаю, а назвать не могу. Они спрашивают хуйню всякую, на которую даже ребёнок ответит, а я слов не могу подобрать, ещё светят этим фонариком ебаным в глаза…

…врубаюсь, что я в ёбаной больнице, но даже произнести вслух «ёбаная больница» не могу…

…да ну их на хуй, я просто дал себе снова провалиться в ёбаный сон… Когда очухался в следующий раз, уже смог ответить этим долбоёбам на все их вопросы: как зовут, дату рождения, какой, блять, сегодня день, даже свой тюремный номер с жетона. Доктор вроде ничего, даже видно, что он, не в восторге от мусора, который торчит у двери. Говорит, перелом черепа, сотрясение, вся хуйня. Вот пидор, Сикер…

…ништяк…

Докторишка, козёл, волосы с проседью, очки в тёмной оправе, чё-то там лопочет что-то про то, что перелом срастётся сам по себе. Еле различаю его рожу сквозь мутную, пульсирующую пелену… а я всё думаю о том, что вертухаи даже пальцем не пошевелили, просто посъёбывались и позволили уёбку взъебать меня до полусмерти! И ни одна сука не вступилась! И этот уёбок Сикер, защищал ебаного вороватого педика-наркомана Рентона… одна мысль: ему пизда… теперь даже Доннелли, блять, не первый на очереди…

И тут эта пизда медицинская говорит: – У нас для вас небольшой сюрприз. Обычно для заключённых вашей категории это не практикуется, но с учётом обстоятельств…

Хуила кивает медсестре, и в палату вваливается эта ёбаная шлюха Джун, аж с ДВУМЯ детишками: малой Шон и пиздюшонок, замотанный в костюм полярного медвежонка… – Фрэнк… ты как…

Я пытаюсь присесть на койку. Башка, блять, кружится. Чё за хуйня тут происходит…

– Он родился во вторник, днём, Фрэнк… – она тычет этим новорождённым ублюдком мне под нос, – …я пока живу у мамы с Оливией. Вот он, сыночка-посылочка наша! Ещё один сынок…

– Ага, – бурчу. Еле вижу сморщенную харю пиздюшонка в этом тумане… для меня вообще все младенцы одинаковые… – Ну уже что-то…

Хотел уже ляпнуть, чтоб блядина не курила рядом с ребёнком… и думаю: посылочка, блять, наша… это к чему она вообще…

– Мы назвали его Майклом, как ты и хотел, ну, если родится мальчик…

Я уже готов был ответить, что мне похую вообще, как они там пиздюка назвали, а Шон глянул на меня и разревелся.

– Бошка раскалывается, – говорю я ей, показывая на него. – Если собираетесь рёв подымать – лучше валите… – она кивает в сторону двери, и входит её сестра, Оливия. В синем платье. Ничё так. Я всегда думал, что она ебётся лучше, чем Джун…

– Ты его даже на руках не подержишь, пока мы не ушли? – спрашивает она про пиздюшонка, как его там, блять…

Я тут, сука, вообще-то прикован к койке… – Не, сейчас не тянет… он хоть нормальный-то? Ну это… не даун ебаный или типа того?

– Нет, он абсолютно здоров, – говорит Джун, сияя от гордости, будто ни одна пизда до неё детей не выплёвывала, – три с половиной кило… и он вылитый ты, Фрэнк, прикинь! – и опять суёт мне этого свежевыпизднутого ублюдка.

– Ага, ладненько, – бурчу я. Они, блять, всегда так говорят, думают что это помешает тебе съебать, если эти бляди начнут выбешивать… – ну всё, я уже сказал, валите отсюда на хуй, я и так еле живой, блять…

Она кивает этой шлюхе Оливии, та уносит пиздюка и хнычущего Шона из палаты. Ну наконец-то, дети и в обычный-то день бошку ебут, а уж сейчас-то… нахуя вообще эта пизда, притащила его сюда… свежий пиздюшонок, с пылу с жару, ёпт…

– Но с тобой же всё в порядке, Фрэнк? Что случилось?

– Уёбок здоровый в столовой, кореш этого ёбаного наркоши Рентона… помнишь Хейзел, с которой он тусил… найди её и узнай, где этот пидр…

– Марк Рентон… это его приятель сделал?

– Да, короче, найди Хейзел. Отец, выблядок, её насиловал… вот её и потянуло на педофилов всяких, типа Рентона…

– Марк – педофил… Или ты это к чему?.. Не, Фрэнк… знаю, он кинул нас на бабки, но… но при чём тут твоё состояние?

Я вспоминаю этого уёбка-Сикера, его лапища ебучие… – Надо отдать должное, гандон заднюю не дал… я ему нос расхуячил, и челюсть, и яйца, вообще всё… глаз почти выколол к хуям, но он своими ручищами так вцепился, что чуть не удушил меня к хуям!

– Марк… да быть не может…

– Да это его ёбаный громила-наркоман…

Чуток не хватило.

– Они говорят, когда тебя выпустят, Фрэнк? Они же не вернут тебя в ту же тюрьму, там же этот тип, ну не должны же… ты нужен детям, Фрэнк, у нас малыш, Майкл, ему нужен папа дома, и Шону тоже, он постоянно о тебе спрашивает, Фрэнк…

– Лучше пусть меня назад посадят, и чтоб этот уёбок был там, когда я вернусь…

– Не ввязывайся ты в эту чушь, Фрэнк, подумай о детях…

– Уёбок допустил ахуенно серьёзную ошибку, – втолковываю я этой тупой шлюхе, пока комната плывёт перед глазами, – и не в том, что полез драться, это, блять, не ошибка. Ошибка в том, что он не довёл дело до конца. Если решил со мной связаться – будь готов идти до конца.

На её тупом ебальнике, широко разевается пасть… как въебал бы в неё сапогом… залетела, блядина, чтобы бабки с меня трясти… – Фрэнк, ну у тебя же теперь есть семья!

– Уебан тупорылый, наверное, думает, что на этом всё кончилось. Но мы ещё даже не начали, – говорю ей. – Ладно, пора бы и тебе съёбывать, – тычу пальцем на дверь. – хуй знает, что эти долбоёбы в халатах себе напридумывали, но я не в форме для посетителей, вас тут быть не должно. Если кто-то кому-то пропиздится, тут кого-то уволят к хуям. Так что давай-ка, вали, пиздуй…

– Но, Фрэнк… – начинает она, но уже поднимается.

– Съебала! Хочешь, чтобы какой-то пидор работы лишился?

И она съебалась, ещё ебальник такой состряпала…

А я остался один. Лежу в палате, бошка гудит… от любого движения комнату трясёт. Поссать сходить – целое путешествие, а вертухай у двери пялится, будто я побег готовлю! Я б сейчас даже до столовки не дошёл! Даже Джун в рот по-бырому дать сил бы не хватило, а вот для её сестры я б ахуенно постарался. Они сказали, что это сотряс. Голова пиздец как болит. Но боль – это нормуль: она фокусирует меня на этом пидоре-Сикере. Благодаря ей, я, блять, огурцом. Она меня пиздец заводит. Я понял, взглянув на его огромный ебальник, когда он меня пиздил: сломать его будет не просто, но я не верю, что он дойдёт до конца. Ну хули тут скажешь: наконец-то объявился тип, готовый к настоящей, ахуенной зарубе!

Жду не дождусь, когда мы снова запиздимся!

Глава 14Аккуратные маленькие посылки: 2

У человека нет тела, отдельного от души;

ибо то, что называют телом, есть часть

души, распознаваемая пятью чувствами –

главными проводниками души в эту эпоху.

– Уильям Блейк

Ну конечно, это я отправил ему посылку. Пришлось, раз уж оказался в Лондоне: лучше этот почтовый штемпель, чем амстердамский. Пусть тут ищет. А получил он её или нет – это уже совсем другая история. Я всё обо всех узнаю через Гэва Тэмпса, но звоню ему редко. Не хочу ввязывать его в это дерьмо.

Я немного вымотался. Мы с Моник по полной оторвались на этих выхах в Амстердаме – это был первый голландский сет Дэнни Рэмплинга из «Shoom». Я спонтанно взял неделю за свой счёт, сославшись на загадочный вирус, и на очке рванул в Лондон. Моник присоединилась ко мне на пару дней, познакомилась с моим старым другом Стивом и его девушкой Стеллой, мы ходили по клубам, а потом она вернулась в Гронинген к своим родителям. А может, и ещё к кому. С её отъездом во мне что-то рухнуло, будто свинцовый шар. Но я держу в узде своё болезненное любопытство.

Я позволил себе выбрать довольно приличный отель, в Ковент-Гардене, что довольно тупо, ведь я стараюсь не растрачивать деньги. Естественно, я не рассказывал Моник о бабках на своём банковском счёте. Я всё ещё намерен как-то пустить их в дело, иначе нахуя бы я вообще наёбывал этих мудаков.

Моник была воплощением свободной души, с кучей любовников. Она дала мне понять, что не находится в фазе «нашла того самого», как она её называла. Ранее она рассталась со своей первой детской любовью после пяти лет отношений, он был диджеем в Гронингене. – Я жажду разнообразия в членах, целого леса хуёв, – беззаботно сообщила она мне. В этом было что-то очень честное. Секс для неё был интенсивной тренировкой: продолжением её спортзально-йогового мышления, и тебя она тоже заставит выложиться по полной.

Я сразу же соскучился по ней. И теперь меня терзают навязчивые, мучительные мысли, что она окажется в чужих объятиях; Ральфа, Энди, какого-то парня с фермы из Гронингена, да кого угодно. Я стараюсь не считать себя её парнем – она великолепна, а я рыжий – просто один из немногих дурачков или везунчиков, с кем она спит. Управление ожиданиями – ключ ко всему. Я насмотрелся на пацанов в подобных отношениях: странные типы, необъяснимым образом привлекающие пташек с годной фигуркой. Они обычно выглядят как долбоёбы тупые, если только не ведут себя абсолютно похуистично. От этого с самого начала веяло чем-то временным, так что я решил просто наслаждаться, пока это продолжается. Отсутствие эксклюзивности, конечно, раздражало, но как последний участник, я принял правила с самого начала. Я рассудил, что меня это беспокоит не так сильно, как других мудаков. Мне повезло – я по натуре не ревнив. И считаю, что стоит позволять людям делать то, что они хотят. Но иногда это обжигает. Все мы – хрупкие лодочки, а море любви может быть бурной и непостоянной госпожой.

Я думал о Ральфе, чуваке на байке, и Энди, у которого она останавливалась на флэте, недалеко от площади Харлемер. Он всегда был довольно спокоен, когда я бывал там, и от него не веяло какой-либо явной враждебностью. Но должно быть, дерьмовенько жить с той, кто встречается с уёбками всякими. Я беспокоился по поводу СПИДа и ЗППП. Было бы ахуенно иронично, после стольких лет ебашилова геры с торчками, подхватить одну из ужаснейших болезней от моей первой за долгое время регулярной партнёрши.

Хоть моё будущее в Амстердаме, я нахожу вдохновение и по возвращению сюда, в Лондон. Эти прогулки по шумным улицам Шордича -всегда любил летний Лондон-дают мне время порефлексировать о моей новой жизни в Даме. Я рад проводить время с Моник, ну, насколько позволяли мой ёбнутый график и её распорядок. Даже не верится, как мало денег я тратил. Мои смены в отеле были мучительно долгими и тяжелыми, но это помогало экономить.

Как только Моник вернулась в Голландию, я снова встретился со Стиви, на этот раз у него, в Камдене. Мой куда более талантливый кореш по группе, давно осевший в «Дыму» ⁵², не сдал бы меня ни одному уёбку. Сидим в пабе «World’s End», он сходу рассказывает мне о лондонском modus operandi ⁵³ Больного. – Я бы избегал Вест-Энда, он там работает, и Ислингтона, он там живет, а ещё Хайгейта, у него там девушка.

Блять. И он говорит это только сейчас. – Что за птичка?

– Шикарная девочка, очень милая.

– В порядке?

– Это ж Больной, ёбаный в рот. Ну да, симпатичная. Но не настолько, как моя Стелла или твоя Моник… Я восхищаюсь тобой, Марк.

– В плане?

– В плане тёлочек. Всё у тебя с ними как по маслу. Особенно если учесть, что ты рыжий, брат.

Я отвечаю загадочной ухмылкой парня, который почувствовал себя сексуальным -не лузером, конечно, но уж точно не аутсайдером-и незаметно поднялся до статуса альфы.

Мысль о том, что Больной работает в Вест-Энде, меня тревожит. Если он недавно обручился, его каталог для ебли мог подсократиться. Возможно. Но я немного нервничаю, и теперь выбор отеля в Ковент-Гардене мне кажется дерьмовым решением. Я объясняю Стиви, что Хакни тоже придется внести в список запретных мест: там Больной мог бы одержимо выискивать какого-нибудь нашего общего знакомого с давних времён. Финсбери-Парк туда же: там обитает его кореш-грек, владелец борделя. – Больной нехило так раскинул свои сети; получается, мне теперь стоит обходить стороной довольно обширную часть Лондона.

– Получается так, – зевает Стиви. Выглядит жутко уставшим: рассказал, что группа у него теперь строго на полставки, а так он устроился на работу с девяти до пяти и собирается переезжать куда-то на юг Лондона.

Я самоизолировал себя по полной. Даже не стал звонить Никси или Шарлин… опасаясь, что после этого их настигнет Больной или Бегби. Хотя я и узнал, что последний -нихуя неудивительно-снова загремел в тюрячку. Просто ахуеть, во что мне встали эти несколько тысяч. Они очень дорого мне обошлись.

Франко: он попросту не мог смотреть на чье-то лицо, без желания въебать по нему. И со временем он становился только более неадекватнее. Он всегда был ёбнутым, но вместо того, чтобы найти адекватную девушку и остепениться, продолжал разгонять свою шизу. С какого момента у него всё пошло наперекосяк?

Но его уход со сцены – моё окно возможностей.

Короче, после того как мы со Стиви разошлись, я отправился на Кингс-Кросс и прыгнул в первый поезд до Эдинбурга. Давненько там не был. Я уже и забыл, насколько красивыми становятся пейзажи по мере приближения к Шотландии, и как они превозносятся, когда пересекаешь границу. Мне нравится эта поездка: я дочитываю большую часть книги «Улица Эспедэр» Иэна Бэнкса, размышляя о Стиви и Big Tobacco. Но в городе не задерживаюсь, и уж тем более не собираюсь в Лит. Как только я сойду на Уэверли, пересяду на местный поезд и вернусь в Данбар, куда, к счастью, переехали мои родители. Бегби, скорее всего, не так охотно нагрянет с визитом в эти края, но найти их стоящий на небольшом возвышении, отделанный галькой домик – проще простого.

Родители постарели. Мама, ещё более худая, чем всегда, обнимает меня. Отец хмурый, говорит очень мало. Я оставил их в ужасном положении, будто мало горя они хапнули с моими покойными братьями. Сажусь на диван, который у нас, у них, еще со времен, когда мы жили в Форте, потом на Боулинг-Грин-стрит, что было, кажется, уже в другой жизни. Чудовищность моего эгоизма отражается в их разочарованных, непонимающих взглядах. Я звоню раз в месяц. Единственное, о чем я по-настоящему говорю с отцом, это футбол. В рейтинге непутевых отпрысков, вор, обчистивший своих корешей, стоит чуть повыше насильника.

Я спрашиваю его о переезде. Он говорит, что они передали квартиру жилищной ассоциации в Лите и сдали ее в субаренду.

– Разве это законно?

– Ну конечно, – улыбается он.

Это тот самый момент, когда я чувствую глубинную связь с ним.

По наитию я возвращаюсь в город, сходить на матч «Хиберниан» против «Мотеруэлла» – первый в сезоне. И сразу же понимаю, что это ошибка. Я один, в темных очках и бейсболке, пробираюсь сквозь толпу, стекающуюся к стадиону. Каждый мудак кажется мне знакомым на лицо. Я направляюсь к ветхой старой трибуне, избегая восточного сектора и наиболее шумных групп, но даже там мне кажется, что все следят за мной и думают: пособник, стукач, детоёб, ёбаный иуда. Единственный гол в матче забивает Томми Макинтайр. Я ухожу за 15 минут до конца, радостно ускользаю обратно на Уэверли и сажусь на поезд, идущий вдоль побережья. Пройдет немало времени, прежде чем я вернусь сюда.

В Данбаре делать нечего. Прогулялись с мамой вдоль побережья, попили кофе в местном кафе. Она курит одну за другой. Это чутка подбешивает, но не мне ей читать морали по поводу зависимостей. Больше всего я ахуел, когда она рассказала мне о Келли: она поступила в Университет Глазго. Классная девчонка, еще одна, кому стало лучше без старого Марка Рентона, тащившего её в свое болото негатива.

Я дочитал «Улицу Эспедэр». Бэнкс – великий писатель. Мне не хватает того побега от реальности, что дарит его роман: я тут же начинаю тосковать по Голландии, по крутой, энергичной голландской принцессе и тому здоровому, алмазно-твёрдому сексуальному обаянию, что она излучает. В этом маленьком Данбарском домишке нас всех подавляет бремя разочарования моих родителей. Я испытываю такое облегчение, что мне даже становится стыдно, когда наступает время покинуть их и лететь в Амстердам.

Глава 15Аккуратные маленькие посылки: 3

Когда, как роза дней июньских,

Любовь моя цвела,

Я на свиданье мчался к ней,

Со мной луна плыла.

– Уильям Вордсворт

Без образования – никуда. Так и будешь торчать в общей массе. И я не ставлю себя выше остальных. Проблема мира-то в чём, если пораскинуть: слишком много котяр в эту игру играет.

Что про этот курс для взрослых могу сказать – ну крутотень прям. Видишь, вот говорим обо всём этом, и ум очищается. Я-то знаю, это как под наркотой, тоже о крутых вещах толкуешь, о разных идеях классных и всё-такое. Я по Марку скучаю как раз из-за этого, он всё говорил, ну как бы… как сказать-то… структурировано. Всё у него по полочкам разложено. Связано. Оно так и понимается легче. И всё это обошлось мне всего в фунт, чувак!

Училка, Элейн, – очень милая девушка, по ней и не скажешь, что она успела окончить универ и получить все эти степени. Глаза большущие, как два омута любви. Она как будто постоянно немного удивлена, но это не так. Прямо как та баба с телека, никак не могу её имя вспомнить.

Нас тут восемь. Большинство из них вроде даже пальцы не особо гнут. Есть две девчонки, сидят вместе: одна сказала, что она домохозяйка, но выглядит уж слишком молодо. Так и хочется сказать ей: «Может, просто скажешь, что ты замужем и недавно родила, а не домохозяйка, не?». Но не скажу, это ж не моё дело: если девчушка хочет называть себя домохозяйкой, пусть называет. Другая – типа студентка. Есть тут ещё бывший военный, вроде мой ровесник. У него на шее такой прыщара, что – знаю, что так думать неправильно – так и хочется надавить на него, чтоб заварной крем брызнул через всю комнату! Но нехорошо так думать. Ещё пара панков, походу, парень с девушкой. Наводит на мысль, что было бы здорово привести сюда Эли, но она не в игре – у неё же смены в пабе. Вообще-то, она сама ходила на уроки продвинутого английского в Лите.

Так прикольно представлять, что Эли – домохозяйка… Хоть мы, типа, и не женаты!

В первый раз я отвечал на уроке, когда мы проходили Жан-Поля Сартра. Стеснялся чутка, думал, что несу какую-то околесицу. Я и не думал, что у меня хватит смелости хотя бы заговорить, но прикинь, я как завёлся, так и попёр. В основном чепуху, какую-то гнал; о том, что французские тёлочки красивые и всегда хорошо одеваются. Чувство стиля, сечёшь? Потом подумал о той, которую однажды Больной притащил из Парижа, и хотел сказать, что все французы также культурны, как Сартр. Но прикинул, что она могла выглядеть как панк, но при этом оставалась бы красивой француженкой, так что чё-то я напутал. Но даже несмотря на то, что я все перепутал, никого это особо-то и не волновало.

Потом проходили Канта, по нему я уже не отвечал, но просёк этого котяру. Мутная тема. Говорит одно – делает другое. И вот, в этот жаркий вечер, пока снаружи всё ещё палит солнце, мы говорим о «Преступлении и наказании», о том, как Раскольникову пришлось заплатить за своё преступление. И тут-то мне есть что сказать, возьму реванш за первый раз. Мы давным-давно обсуждали это с Марком, а потом я взял эту книгу у своего приятеля, Крисси Безликого, в тюряге. Это навело меня на мысли, что я, походу, по полной расплачиваюсь за свои преступления. В голове, типа. Ну морально, сечёшь? Взламывать хаты по-тихой? В молодости меня вообще не волновало, кого я обчищаю. Ну, не то чтобы мне было наплевать, просто я их в принципе-то не видел, этих людей. Я как думал: «Эти богатые коты уже не знают, куда добро девать, а вот он я, в их доме, помогаю!»

Образование.

Делает тебя лучше.

Но не в случае с Марком, он ведь, по сути, предал нас. Но он не всегда был таким. Правда не был. Пока на герыч не подсел. Солсберийские скалы всё испортили. Даже Больной: он не был настолько плохим до того, как начал ставиться. Плохим всё равно был, само собой, но не настолько.

Видишь ли, я и не думал, что на этих курсах читают Достоевского и всё такое. Я думал, тут только правописание и прочая лабуда, в которой я, прямо скажем, полный ноль. Я начинаю говорить, и меня осеняет: может, Марк проклял себя, тем что нагрел своих же корешей. Ну я и рассказал всю историю, само собой, опустив имена. Когда заканчиваю, мне кажется, что сейчас на меня обрушится весь национальный фронт, а они все сидят, молчат и на меня лупят, прикинь?

Слышу, как на улице орут ребятишки. Ну, играют там, всё такое.

– Вы очень проницательны, – говорит Элейн. Она такая добрая, и голос у неё добрый. Весь такой правильный, но добрый.

Я снова вжался в себя. Смотрю на настенные часы -тиктак-и радуюсь, что скоро конец. – Да не… не-а… я не… я балда просто, да и всё, ага.

– Нет, это не так, – крайне настойчиво говорит она. – Ты схватываешь суть, Дэнни. Может, ты и запустил базовое образование, но ты далеко не балда. Ты имеешь глубочайшее и удивительное интуитивное понимание, поднятых в этих романах проблем. У многих людей есть образование, но их эмоциональный интеллект весьма ограничен, – продолжает она, а остальные всё зыркают на меня и кивают. Я замечаю в глазах этой девчонки пылающую страсть, чувак.

Это уже слишком…

– Ну, ладненько… – говорю, пытаясь встать, ведь мы уже закончили. Я так смущён, чувак, меня прям трясёт, как будто я под герой, или скорее, как при ломке. Встаю, уставившись на свои ноги, как пацанёнок мелкий. – Эх, увидимся, – и потихоньку ковыляю прочь.

И вот я уже на улице, несусь вниз по дороге, на случай если кто-нибудь окликнет меня, нужно как можно дальше убраться от этого здорового здания колледжа Телфорд на Крю-Толл: по итогу, возвращаюсь на автобусе «Нумеро Уно» в солнечный Лит.

Жарко, чувак, в автобусе битком, все бухают и орут друг на друга. Может в этой жизни есть что-то большее, чем просто бухать и орать друг на друга…

Я хоть и чист, но будто под кайфом, вот как ешками вкинулся. Что, если это всё правда? Элейн – девчонка образованная, шарит же, не стала бы просто так говорить. А может, это и правда! Может, этот пацан Мёрфи не такой уж безнадёжный непуть, как оказалось!

Я весь в предвкушении, возвращаюсь домой, капец как хочу рассказать Эли об уроке, но она приходит со смены полностью выжатая и отрубается. А я лежу с ней в кровати, заведённый до одури. Может передёрнуть? Ну не, неправильно это: неуважительно как-то, что-ли.

Мне казалось, что я чересчур разогнан, чтобы уснуть, но всё-таки засыпаю. Вот в чём плюс, что живешь так высоко, над Киркгейтом, в этих квартирах!

На следующий день, я ранёхонько проснулся, чтобы сходить отметиться. Потом зашёл домой к маме, на чашечку чая. И вот они, собрались, сидят: сестры мои, Шивон, Лиз, Рошин, Шона и Иветт, целую вечность её не видел, она прям тётька уже, вон, даже титьки выросли. Прикольно так. Головняк такой, наверное – быть девчонкой; только вчера ты играла с куклами, потом эти штуки выросли, и внезапно, ты сама становишься куклой, с которой хотят играть всякие мерзкие чуваки! Мой младший брат Коннор тоже тут, с какой-то девушкой, её не знаю, его цыпа, походу. По телевизору гонки, но никто не смотрит, даже звук приглушён.

– Ну привет, блудный сын, – говорит ма.

Да, давненько я не захаживал. Ма вроде схуднула. Вся в делах, как всегда. Ну и хорошо, что в доме движняк. У девчули моего братишки Коннора коричневые волосы, ужасно сальные, но у неё крутая красная кофта, моя старшая сестра Лиз трещит по телефону с газовщиками, а младшая, Иветт, сидит в кресле и читает журнал про Джорджа Майкла – ну тот парень из Wham, который, говорят, в реальной жизни, грек. Шив и Шона шушукаются про какую-то знакомую девчонку.

Мама указывает на посылку, которая лежит на кофейном столике. – Тебе, из Лондона. Сто лет тебя уже ждёт! Расписалась даже за неё!

– Оу, – отвечаю.

Чувак, они вылупились на меня, как будто Рождество на дворе. Зыркают туда-сюда: на меня – на посылку. Ну в этой комнате и смотреть-то больше не на что, кроме старого, сломанного буфета. У него не хватает одной ножки, но он подпёрт большим чайным ящиком, такие обычно при переезде используют. Ещё есть грязный обшарпанный стол и совершенно новый белый кожаный гарнитур, дешманский комплект из «Horizon Furniture Warehouse». Мне спасибочки, за гарнитурчик-то: мне тогда чутка деньжат привалило.

У Коннора, моего братишки младшего, сопли текут из носа к верхней губе, нижняя челюсть отвисла, но острые вороватые глазёнки сверкают из черепушки, а он говорит:

– Ну чё, открывать будешь?

– Не, чувак, – отвечаю я, – потому что не хочу. Не сейчас. Паучье чутьё вопит мне: не, не, не, не открывай её при этих кошаках. Если там что-то ценное, они тут же вцепятся. Их прищуренные зенки всё рыщут, рыщут, рыщут. И на лицевой стороне нет адреса, так что я не знаю, от кого она. – Заказал кой-чё для Эли, – наплёл я им, или, как говорят америкосы, нанёс х-и, – Хочу сюрприз сделать, типа того.

Ма целует меня в щеку. – Видал, – говорит она Коннору, – твой брат знает, как за девочками ухаживать! Правильно его воспитала!

Не в этом дело, она ведь и Коннора воспитывала, и если она его не воспитала правильно, то это её вина, не его. Походу никто, кроме меня, не улавливает этого парадокса, чувак. Точнее, Коннордокса! Крутяк! А может, и права была Элейн, может, этот пацан Мёрфи и вправду на голову выше остальных! Такие дела, котаны! А может, я уже снобом становлюсь из-за этих своих курсов!

Образование, говорю ж!

– Секс-игрушки там, чулочки, всё такое, – говорит Коннор.

– Точняк, – отвечает Иветт.

– Так, а ну, харэ, – одёргивает их ма. Снова бросилось в глаза, как жёстко она похудела. Ну типа, я говорил уже, что она всегда была худой, но сейчас выглядит ещё худее. Наверное, так сказывается жизнь её тяжкая. Ей никогда особо не везло. Ни с моим отцом, ни с другими спутниками, но она всегда была хорошей мамой. Так и называется этот тип парней, натуральные спутники. Как Больной. Болтаются в холодном глубоком космосе, кружат вокруг девчонки, посылают свои дурацкие сигнальчики… И это не спутники любви, а спутники-нахлебники. Ма вечно попадались такие типы, и они делали её жизнь труднее. Так что… особого достатка в доме Мёрфи не водилось, но она старалась.

Я её сильно подвел с коричневым. Всех подвел.

Больше никакого хмурого!

Пора валить отсюда. Поступить, как все эти пентагоновские генералы: бежать, роняя кал, пока Америка получает тумаков от каких-нибудь аборигенов, или, может, оттого, что у них дома народ начинает догадываться, что все эти вой ны – просто предлог, чтобы их ободрать… другими словами: совершить тактическое отступление. – Я, наверно, домой пойду – говорю я им, и направляюсь к выходу, прижимая к себе посылку. Несколько пар прищуренных глаз и поджатых губ провожают меня за дверь.

На улице сегодня холоднее, какие-то поганые, лютые тучи нависли. Я уже собираюсь зайти в свой подъезд, но тут мне приходит в голову мысль, дурацкая, типа наркоманская, но она застревает в голове: может быть, человек, который отправил посылку, не хочет, чтобы Эли увидела, что внутри. Она ж, типа, «Дэнни» адресована, а не «Дэнни и Эли».

Из Лондона же, всё-таки.

Так что я перехожу дорогу и заваливаюсь в «Spey». Бар почти пуст, только девчонка за стойкой, два старичка в углу да тощий молодой парень у игрового автомата. Но в «Spey», с посылкой… не-а…

Я тут же выскочил и двинул дальше, в один из тех новых модных баров, которые недавно открылись. Где подают еду, а не только чипсы, а на двери толчка есть нормальная защёлка. Тут тоже есть игровой автомат, в него два пацана рубятся. За стойкой симпотная девчуля в серой вельветовой куртке – классная кисуня, сидит вся такая, с кошачьими скулами – волосы зализаны назад, протирает стаканы. Несколько старичков в углу хохмят со студентами, у которых то ли английский, то ли напыщенный шотландский акцент. Я захожу в толкан и надежно запираю дверь. Сидя на унитазе, разглядываю посылку. Как она попала к ма? Я ж знаю, что это всего лишь за углом, но тот, кто послал её, полюбас не знал, что я съехал и перебрался к Эли! Ну, мы заехали на хату в Кёркгейт-Хаус, в ней раньше жил Гэвин Темперли, когда съезжался со своей кралей.

Трясёт всего от возбуждения!

Я разрываю бумагу, а там… типа, купюры.

Ну, деньги, как бы.