Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 30 страниц)

Только он встал, как поезд после удушающих десяти минут застоя рванул вперёд. Пассажиры повалились друг на друга, но не обратили на это особого внимания, испустив один общий, сокрушённый стон облегчения. Больной сталкивается с темнокожим худощавым мужчиной и бормочет что-то вроде извинения. На лице Аманды проявляется отблеск умиротворения.

Вагон метро изрыгает порцию пассажиров, и свежая толпа с боем пробивается в эту потную, тесную преисподнюю – будто штурмует врата рая. Сардины в банке перемешались, и сейчас Больной настолько близок к Амандe, что чувствует запах её шампуня. Протяжный, тоскливый скрип колес по рельсам отзывался в его пылающем сердце. Хочется обнять её. Но это не сработает, нет. Точно нет.

Аманда не выходит на Гудж-стрит и Тоттенхэм-Корт-роуд. Это подтвердило его догадку: она едет не на работу, не в Фитцровию. Похоже, её ждёт куда более дальняя дорога – судя по всему, на поезде «British Rail» от станции Ватерлоо до дома её родителей.

Как и ожидалось, когда двери распахиваются на этой самой станции, Аманда выходит из вагона. Прямо за ней, самодовольный Больной, убеждённый в своей правоте, несётся вверх по эскалаторам и через главный зал вокзала. Наблюдает, как она покупает билет. Медлить нельзя: он кидается к таксофону, быстро набирает Андреасу, сообщает, что сегодня он на дежурство не выйдет, и, перебивая возмущённые возражения друга, бросает: – Я работаю, – после чего бросает трубку.

Работает, так и есть, но Больной, врываясь в кассовый зал через вход, в то время как Аманда целеустремлённо выходит через выход, сейчас явно левачит. Да, брошенная на улицах Хайгейта «Lambretta» – лёгкая добыча для любого вора или вандала. Но тут уже ничего не поделать.

Он не расслышал точно, откуда она, но вспомнил, что в их разговоре мелькал Ричмонд. Практически наугад купив билет туда, он проследил за ней до первой платформы, но она села в состав, следующий до Уэйбриджа. Кондуктор отвернулся, и он, не долго думая, перемахнул через турникет и запрыгнул в первый вагон.

Охота набирает обороты. Так как Больной не знает, на какой станции Аманда выйдет, он вынужден сохранять бдительность на каждой остановке. Вскоре поезд останавливается на Сайон-Лейн, и она выходит из другого вагона. Его рука на мгновение замирает, вцепившись в дверную ручку.

– Открывать собираешься? – спрашивает за спиной раздражённый пассажир.

Больной прокручивает в голове, как жесточайшим образом посылает его на хуй, но привлекать лишнее внимание сейчас никак нельзя. – Конечно, – он отходит в сторону, пропуская ворчуна, и наблюдает, как Аманда поднимается по металлическим ступеням безликой, непримечательной платформы.

Он осторожно продолжает погоню, следуя за ней со станции на оживлённую трассу, которую она тут же переходит, и сворачивает в узкий переулок. Вместо азарта охотника им овладевает странная, защитная нежность. Он бросает взгляды на людей вокруг -и особенно на пассажира, которого мысленно уже зафиксировал как педофила-извращенца-видя в каждом угрозу для его добычи. Но для чего она ему? В животе болезненно скрутило, и у Больного слегка закружилась голова. Он был в совершенно неизведанных водах.

Путь от станции начинается многообещающе, но просёлочная дорога быстро перетекает в магистральную трассу, когда Аманда сворачивает на развилку, проходя мимо того, что кажется ему унылой, бездушной, западно-лондонской нижнесреднеклассовой застройкой однотипных домов из красного кирпича, которые в изобилии усеивают окрестные графства. Неухоженные сады и вовсе наводили на мысли о маргинальных обитателях. Его настрой увядает.

Похоже, я переоценил состояние этой курочки. И её эстуарный говор не такой уж и вычурный, как я думал. Может, под «госслужащим» она на самом деле имела в виду клерка в просиженных брюках, а не чинушу-разъебая, к которому все обращаются не иначе как «Господин министр»…

Аманда переходит шумную и безобразную дорогу, где, изрыгая выхлопы, проносятся автомобили, грузовики и красные двухэтажные автобусы. Стайки школьников, громко визжа, толкаются на тесном тротуаре. И вдруг – чудесный поворот событий: она резко уходит под величественную каменную арку, через искусно выполненные кованые ворота, в парк. На её вершине он замечает статую льва со странно поднятым хвостом. Парк открыт для всех, но одна из табличек поясняет, что его обширная часть является владением Герцога Нортумберлендского. На противоположной стороне рядом с величественной усадьбой строится отель.

На пару мгновений Больной начинает верить, что впереди идущая девушка – аристократка, направляющаяся к громадному особняку с серыми башенками, что возвышался впереди и был именован на вычурно расписанной табличке как «Лондонская резиденция Герцога». Но она сворачивает направо и идёт вдоль высокой каменной стены, ограждающей парк. Пока Аманда проходит несколько других арочных проёмов в стене, чуткий нос Больного улавливает запах реки – мускусный летний аромат дополнился свежестью, которую принесли осенние дожди, ускорившие течение. Он крадётся за ней мимо ряда массивных деревянных ворот, встроенных в каменную стену: первые именуются «СИДАР-ЛОДЖ», следующие «ЭЛДЕРСЛИ-ЛОДЖ» и, наконец, «КЭНТЛИ-ЛОДЖ» ²⁹.Когда она ненадолго останавливается и оборачивается, он прячется за большой дуб, после чего снова продолжает преследование.

Главное – держаться на расстоянии: если она его заметит, все планы будут сорваны. Больной замечает скованность в походке Аманды – её подчёркивала ранее не замеченная сутулость в плечах. Она выходит к месту, где территория парка достигает реки. На аллее она садится на скамейку и задумчиво смотрит на Темзу.

Да куда она, блядь, идёт?

Аманда внезапно вскакивает. Больной, понимая, что она возвращается в парк, вынужден отступить в укрытие. Перемещаясь за линией деревьев и кустов, высаженных вдоль дорожки, он наблюдает, как она достаёт из сумки большой ключ и отпирает им массивную деревянную дверь «КЭНТЛИ-ЛОДЖ». Та поддаётся лишь после сильного толчка плечом.

Как только Аманда скрывается внутри, Больной подбегает к деревянной двери и подхватывает её внушительную тяжесть, не давая ей захлопнуться. На воротах не указан номера дома, лишь табличка с названием «КЭНТЛИ-ЛОДЖ» висит на столбе. Он подпихивает ногой упавшую ветку, чтобы придержать дверь. Вглядываясь в образовавшуюся щель, он видит в конце длинной гравийной дорожки величественный кирпичный дом с декоративными балками в псевдотюдоровском стиле. Особняк невозмутимо возвышается на обширной территории, отчасти скрытой высокими, ухоженными живыми изгородями, слегка пожухшими и поредевшими от осенних ветров.

Несмотря на неуместно припаркованный за воротами белый фургон, ноздри Больного чуют обнадёживающий аромат родового богатства. Тем временем, Аманда крадётся к дому. Свесив голову за угол массивной живой изгороди, Больной слышит трель далёких голосов. Аманда стоит у двери дома, где женщина и девочка разгружают багажник большого универсала, к задней части которого был сцеплен коневоз. Аманда по очереди обнимает обеих, после чего все трое без промедления заходят во внушительный особняк.

Теперь, когда здание полностью открылось взору, Больному стало ясно, что название на табличке не имело ничего общего с охотничьим домиком или сторожкой. – Господи, блять, боже, – проронил он на выдохе, выглядывая из-за листвы. В его системе координат никогда не было места акрам. Если ты выходец из британского рабочего класса и при этом не землемер, у тебя есть всего три единицы измерения: дюймы (для ебли), футы (для драк) и ярды (для футбола). А эти угодья следовало измерять гектарами.

Скрытно передвигаясь по небольшой посадке лиственных многолетних деревьев и кустов, обрамляющих каменную ограду по периметру, Больной приближается к тыльной части дома, и замечает, что тот выходит к реке. Находясь в достаточно густых зарослях, он сквозь боковое окно замечает магниево-светлые волосы младшей девчонки. Сходство с Амандой было достаточно сильным, чтобы предположить, что они сёстры. Он пригибается, но она этого не замечает. В этом положении он пробирается к задней части дома, как коммандос, и ложится ничком на опавшие листья, чтобы полюбоваться видом. Из кармана двухсторонней куртки Nike он достаёт свой компактный гоночный бинокль. Слабое осеннее солнце светит в спину: бликов они не увидят.

Он видит семью за мощеным патио ³⁰, раздвижные двери которого ведут в большую оранжерею, спускающуюся к реке. Видны обширные причалы, но лодок нет. Вглядываясь сквозь кустарники, Больной не может оторвать взгляд от бурного величия реки. Глаза буквально лезут из орбит. Даже парк и поместье Герцога Нортумберлендского казались лишь предисловием перед гвоздём программы – театром Темзы. Несмотря на холод, здесь всё ещё царила карнавальная атмосфера: туда-сюда сновали прогулочные катера и водные такси. Летом от этого зрелища захватывало бы дух. В его мыслях уже вырисовываются образы: он отдыхает здесь со своей мамой и сестрами. Без отца, разумеется.

Он снова переводит взгляд на дом. Аманда сидит рядом с моложавой женщиной, -её матерью, очевидно-со светлыми волосами по плечи, того же цвета как у младшей девочки, только более медового оттенка. Рядом с ней пожилая, седовласая, но худощавая и здоровая на вид женщина, вероятно, бабушка.

Да даже эта сморщенная кошечка вполне себе ебабельна!

Затем появляется высокий мужчина в очках, с прямыми каштановыми волосами, тронутыми сединой на висках. Его ровная, властная осанка источает оттенок раздражённой покорности; будто дела обстоят не совсем так, как ему хотелось бы, он уже не ждёт перемен, но тем не менее продолжает стоически переносить всё это. Другой мужчина, одетый в белый комбинезон (кейтеринг, думает Больной), расставляет на столе в патио небольшие блюда с закусками.

На фоне их кухни, «Easter Road» кажется таким же крошечным, как «Tynecastle» ³¹ , а они всё равно заказывают кейтеринг. Ленивые богатые ублюдки… Восхитительно!

Все подрываются и несутся к накрытому столу. Но не Аманда. Только по настоянию остальных она встает и накладывает себе на тарелку немного еды. Когда все рассаживаются, он замечает, что она почти не ест. Ну и славненько. Если у женщины есть проблемы с менталкой -а они должны быть-то лучше уж анорексия, чем ожирение.

Он отвлекается на неистовый пыхтящий звук: его обнюхивает джек-рассел-терьер. Попытки бесшумно отогнать собаку не приносят результата, поэтому он снимает резинку с блокнота, который лежит у него в кармане, натягивает её и щёлкает пса по яйцам. Зверёк с визгом бросается прочь к патио, сквозь шелестящую листву.

Переполох, устроенный питомцем остался незамеченным, поскольку там, судя по всему, разгорался какой-то спор, в центре которого оказалась Аманда. Она резко встаёт, явно собираясь уходить, хотя пробыла здесь всего около получаса, после поездки на метро и поезде, которая заняла вдвое больше времени. И да, она уходит, несмотря на явные протесты потенциальных матери и бабушки, и напускное холодное безразличие со стороны высокого мужчины, которого он принимает за её отца. Аманда повышает голос. Больной не может разобрать слов сквозь стеклянную перегородку, но её расстройство очевидно. Предполагаемый отец взирает на это с полным презрением.

Больной поднимается на корточки и пригибаясь крадётся за стеной деревьев и кустов. Когда он выбирается на переулок перед домом, Аманды уже нигде не видно. Может, она ушла по мосту в Ричмонд, а может, к кому-то из друзей. Его охватывает уныние. В парке тоже нет и следа её присутствия. Он решает спуститься к набережной и там сесть на поезд. Думает о своём «Lambretta». Выбросьте из головы все мысли о «шикарном» Хайгейте: благодаря Гитлеровским бомбардировкам, даже в самых аристократических уголках Лондона поблизости всегда найдётся муниципальный квартал, где обитают стаи бездельничающих, озверевших пацанов, не знающих иного занятия, кроме как шляться по ближайшим благоустроенным улицам. В мыслях он принял, что скутер уже давно разобран на запчасти.

И вдруг он замечает её! Аманда, оказывается, выбрала тот же маршрут! Он идёт за ней по набережной, через мост, через парк – прямиком в Ричмонд. Мимо проплывают такие живописные пабы, что Больной просто сгорает от желания устроить ей «случайную» встречу с пафосным «Какие люди!» и предаться нежным ласкам в стенах одного (а то и не одного) из этих заведений.

Но это не вариант. И тут, к своему ужасу, он снова потерял её из виду! Сворачивает в переулок и выходит на главную дорогу напротив станции Ричмонд. Надев солнцезащитные очки и надвинув бейсболку пониже, он не замечает там и следа Аманды, но сверяется с расписанием, на котором нарисовано извергающее струю хуишко с волосатыми яйцами. Выясняет, что следующая электричка будет через десять минут. Он потоптался на месте, бегло окинув взглядом ближайшие кафе, но так нигде и не нашёл даже признака её присутствия.

Вернувшись на станцию, он замирает. Аманда стоит в одиночестве на платформе, погружённая в свои мысли. Больной не может рисковать и оставаться здесь, даже несмотря на то, что между ними расположилась семья с двумя шумными мальчишками. Он разворачивается и уходит обратно в здание вокзала. Стоит и ждёт, жалеет, что у него при себе нет сигарет, с которыми он надеялся покончить уже не один месяц, понимая, что борьба с этой привычкой ещё не окончена. Подъезжает поезд, Больной делает крюк, наблюдая, как она садится в вагон с дальнего конца платформы, после чего он сам незаметно проскальзывает в другой вагон.

Больной не может понять, почему Аманда изначально поехала с пересадкой на метро. Ведь есть наземная электричка из Ричмонда, которая идёт прямиком через Госпел-Оук, почти от самой её квартиры на Свейнс-Лейн. Он видит её в соседнем вагоне – между ними стеклянная перегородка и несколько пассажиров. Жёсткий край бейсболки «Manchester United» натирает ему кожу над ухом. Он швыряет её и выворачивает наизнанку двухстороннюю куртку Nike, сменив чёрный цвет на серый. Кладёт очки в карман.

Он выжидает подходящий момент, позволяя поезду описать дугу по северному Лондону, прежде чем пройти по вагону и приблизиться к ней. Его лицо расплывается в улыбке узнавания. – Аманда…

Аманда медленно поворачивается и смотрит на него.

– Саймон?

Она помнит моё имя.

– Какое совпадение! Я как раз собирался позвонить тебе чуть позже, – говорит он. – Как дела?

– Нормально, – уклончиво бросает она. – Ты откуда?

– Ездил к другу в Уэст-Хэмпстед. Планировали прогуляться по вересковой пустоши. Но по итогу я слился. Холод мне нипочём, но в последнее время меня несколько раз заставали дожди, и я решил, что это такое себе удовольствие. Ну я и решил вернуться в Ислингтон. А ты?

– Айлворт. От родителей.

– А это где?

– Через реку от Ричмонда.

– Звучит здорово.

– Совсем наоборот. Ничего хорошего, – она поднимается и делает шаг вперёд, будто ожидая объятий, которые он чувствует себя обязанным ей предложить. – Это очень неожиданная встреча, но очень приятная!

По щекам Аманды покатились слёзы.

– Эй… ты чего… – спрашивает он, когда они усаживаются рядом.

– Ох, да так… семейное.

– Понимаю, с роднёй бывает непросто. Мои тоже не всегда меня понимают, – Больной сопротивляется, но его тут же пронзает чувство вины при мысли о матери и сёстрах. – Моя мать – святая женщина, но она вечно возвращается к одному и тому же подлецу, а именно – к моему отцу.

Нарочитая связка, которую он провёл между словами «подлец» и «отец», похоже, задела ее за живое.

– Мне жаль это слышать, Саймон.

– Ладно, хватит обо мне, – он на мгновение окидывает взглядом полупустой вагон и его рука касается её щеки. – Так не пойдёт! Давай-ка смахнём эти слёзы! – заметив, что они подъезжают к Госпел-Оук, он предлагает: – А поехали ко мне, это всего пара остановок до Хайбери. Позволь мне вернуть должок за кофе!

На лице Аманды появляется ухмылка.

– Ты такой милый. – и она остается сидеть, пока поезд не трогается с места, направляясь на восток.

Милый? Да ебать-колотить, смотря на тебя я вкушаю мёд, запивая райским молоком!

И Больной осознаёт: это та самая женщина, которая ему нужна, он сделает всё, что угодно, абсолютно всё, чтобы завоевать её любовь.

– Так забавно, что мы встретились – в его глазах, без всяких усилий, проступает искренность, – ведь всё это время, я только о тебе и думал.

Не стесняясь других пассажиров вагона, она отвечает с такой непринуждённой радостью, что у него не остаётся сомнений в её подлинности:

– Оу, мне очень приятно это осознавать!

Увидев её скромный быт в Хайгейте, Больной больше не стесняется вести её к себе на Оффорд-роуд. Когда они вышли на станции Хайбери и Ислингтон, солнце уже село, температура резко упала, и Аманду начало потряхивать от холода. Он тут же набрасывает ей на плечи свою куртку.

Её улыбка моментально растапливает его.

– Да вы джентльмен!

– Стараюсь. Работаю над этим.

– Я так рада, что встретила тебя. И уверена, что это случилось не просто так.

– Божественный космос ещё скажет своё слово!

Похоже, Аманду позабавило это изречение, и её алые губы озарила улыбка.

– Классная улица, – замечает она, пока они прогуливаются по недавно облагороженной части Оффорд-роуд. Скоро эта волна дойдёт и до его дома.

Больной отчётливо понимает: самый печальный, но важный нюанс в том, что ему это не сулит никакой выгоды – цена его ренты станет выше, чем у соседей ниже по улице. Крис Мосс, его похожий на живой труп, вечно недовольный домовладелец, оживлявшийся лишь в день сбора ренты, вечно смотрел на улицу, уставленную строительными контейнерами и лесами, потирая руки от восторга.

– Да я на золотой жиле сижу, блядь! – любил он повторять. – Скоро, скоро наступит время Криса Мосса!

Однокомнатная квартира Больного находится на втором этаже узкого георгианского таунхауса с террасой. В доме его друга Андреаса в Финсбери-парке можно было найти более дешевое жилье, но правило «не сри там, где ешь» по-прежнему остается рабочим. Крошечная прихожая ведёт в ванную, где стоит душ с заплесневелой занавеской. Из унитаза идёт слабая течь, которую и он, и, к его счастью, арендодатель Мосс считают в большей степени проблемой жителей нижнего этажа. В гостиной-кухне есть все необходимое, включая стеллажи с кассетами и компакт-дисками. Они полностью обставляют приличную стереосистему, которую он купил у какого-то нарка на деньги, вырученные от продажи наркотиков.

Они оба пылают, как единая комета, он ведёт Аманду в спальню. В ней доминирует экстравагантная подделка под кровать размера «king-size», буквально украденая из-под самого носа сотрудников магазина на Холлоуэй-роуд. Они с Андреасом как-то проезжали мимо на фургоне, и Больной, зная, во сколько владелец магазина уходит на обед в забегаловку через дорогу, приказал своему греческому другу остановиться и помочь погрузить матрас и сосновый каркас в машину, прямо средь бела дня. Больной, видя лёгкий шок Андреаса, призывал его вести себя естественно. – Оппортунистическая кража! – провозгласил он, перебивая возражения, пока они впихивали добычу в кузов, захлопнули дверцы и рванули с места, старательно избегая зрительного контакта с прохожими.

Аманда осматривает гардероб и комод – оба забиты одеждой до предела. На этом обстановка комнаты заканчивалась.

Парочка усаживается на кровать, и Больной берёт руки Аманды в свои. – Мы можем поговорить, если хочешь.

Она придвигается ближе, обвивает его руками. Её тело снова вздрагивает.

– Лучше… так, – она наклоняется и целует его.

Когда они разрывают объятия, он встает, чтобы закрыть окно, и предлагает:

– Думаю, нам стоит раздеться и залезть под одеяло.

Аманда кивает и начинает стягивать с себя топ. Больной сбрасывает кроссовки, затем джинсы, футболку и носки. Он откидывает одеяло и ныряет под него, оставшись в одних боксёрах. Сняв с себя всю одежду, включая лифчик, Аманда осталась в трусиках. Одобрив этот ход, Больной с восхищением оценивает её фигуру: смелые и упругие груди, выразительные изгибы, переходящие в тонкую талию, плоский живот и мощные, атлетичные бёдра.

– Ого, – говорит он, когда она укладывается рядом, – это всё мне?

Её рука скользит в его трусы, от её прикосновения он набухает. – А это – мне.

Бог в нас. Мы должны любить и быть любимыми. И будь же светом, от света, в самом свете.

– Я хочу дать тебе куда больше, – он тяжело дышит.

– Этого будет вполне достаточно для начала, – и она стаскивает с него его поношенные боксеры. Начинает сосать его член с таким энтузиазмом и мастерством, что Больной почти сразу чувствует, что вот-вот кончит. Он осознаёт, что она полностью контролирует ситуацию. И это приятно. Борясь с несвойс твенной ему пассивностью, которую вызывала в нём Аманда, он, помогая себе локтями, переворачивается направляя её в позу «шестьдесят девять», стаскивает с неё розово-белые трусики, обнажая выбритую киску, и с лихвой воздаёт ей оральный должок. Они лижут и сосут друг друга в схватке, которую он полон решимости не проиграть: чтобы оттянуть кульминацию, он думает о предательстве своего так называемого друга Марка Рентона.

Наконец, заходясь в клокочущем спазме, Аманда отстраняется от него. Больной высвобождается, разворачивается и входит в неё. С готовностью приняв его, Аманда вбирает его глубже. Он обожает девушек, которые трахаются с яростью, и собираясь кончить, он пытается отстраниться, но она крепко держит его, сжав бёдрами, как тисками. Её лицо заливается румянцем, и, когда её вновь сотрясает оргазм, Больной с благодарностью взывает к высшим силам, понимая, что он может больше не сдерживать себя. Сперма лупит из него, словно из прибитого эпилепсией кролика, и он шепчет ей на ухо:

– Я люблю тебя.

– О, Господи, еби меня, – командует Аманда, её голос прозвучал жёстко и утилитарно, заглушая его порыв, весьма часто произносимый в подобных обстоятельствах, но обычно звучащий на итальянском: «Ti amo». Когда они кончают, их совместный крик, подобный хоральному пению, прокатывается эхом по Оффорд-роуд.

И вот они лежат в объятиях друг друга. – Это было пиздец как круто, – мурлычет Аманда. – Ну, то есть, вау…

– Мы никогда не покинем ни эту кровать, ни комнату. Никогда.

– Меня это вполне устраивает, – и она прижимается к нему крепче, её длинные руки на мгновение обретают силу, сравнимую с той, что таится в её подкачанных верховой ездой бёдрах. Но если первая хватка была порывом страсти, то вторая обнажала подлинную нужду.

Но она не одинока в этих чувствах. Обычно Больной безошибочно отличал искренние порывы от тактического расчёта, но на сей раз, эти романтические излияния рождались в глубине, которую он не мог распознать. Охваченный нарастающей паникой, он принудил себя держаться за фундаментальный принцип: нужно контролировать уровень её неуверенности.

Однако Аманда не отреагировала на его -сколь бы преждевременными они ни были-признания в любви. И Саймон Уильямсон с тревогой осознаёт, что он, возможно, проигрывает эту вой ну. Сквозь призрачную дымку никотина докового бара в его голове злобно пылают слова Эдди Риса: «Когда ёбырь влюбляется – туши свет. Ничего хорошего из этого не выйдет».

Глава 7Разложение и наказание

Но как он может ожидать, что другие

будут строить для него, сеять для

него и любить по его зову, если сам

он не проявит никакого внимания?

– Уильям Вордсворт.

Мы с Эли, типа, только летом съехались. И это настоящая любовь. Я-то думал, мне будет западло прыгнуть с ней в кровать, ну, типа, трахаться, потому что она же была с такими типами, как Больной и другими пацанами, у которых тёлочек было больше, чем у меня. Просто у меня не то чтобы куча тёл было, всего три. Я жёстко нервничал в первый раз с Эли, да мы ещё и на героиновых отходняках были. Врубаешь, вот это состояние, когда вроде слезаешь с иглы, уже как-бы слез, а она с тебя ещё не слезла? Ну, короче, чё-то типа того. Я вспоминаю, как она такая мне: «Расслабься» и типа взяла всё в свои руки, и теперь всё просто агонь, и ещё она сказала, что для неё это было даже лучше, чем с кем бы то ни было.

Не каждому понравится услышать такое! Но, несмотря ни на что, даже после Лондона, это было самое лучшее лето, чувак, мы тупо шатались по городу. Но это всё было тогда. Сейчас на улице дубак, никуда выходить не хочется, но придётся. Надо размутить лавэшки. Она работает, а я нет, так дело не пойдет. Всё ж ясно, как два пальца об асфальт.

Ага, бабла срочно надо поднять. У племяшки завтра день рождения: у малышки Сэмми. Сокращение от Саманты, типа, сечёшь? Пять годков. У них в дому деньжата же не водятся, Шона одна ребенка тянет. Остальные-то девчонки в нашей семье нормально пристроились: Лиз, Рошин, Шиван, но не Шона. Прям как моя ма. Не везёт ей с мужиками, зато у неё есть малышка Сэмми. Ты видел, как эта малая улыбается? Словно свет в твоём сердце зажигается. Обалденный ребёнок. Я-то сам не образец отцовства, как бы. Но мне её жалко, и всю семью ихнюю, таким детишкам же тут ничего не светит, ну в наших краях, типа…

Всё ж должно быть круто, маленький праздник для девчушки, а получается адуха кромешная. Бабок на подарок нет, и накрывает такой депрессняк, чувак, который ничто, ну просто ничто не может развеять – туча чёрная, и всё тут. Ещё этот голос в башке, который твердит постоянно: «Мёрфи – лох». Мне эта шиза совсем не нравится, но заглушить её – никак.

По ящику – ноль целых, хрен десятых, чувствую себя запертым в четырёх стенах. Суетить себе пособие по безработице на-до-е-ло. А Эли работает в баре, в одном из тех крутых студенческих местечек в городе. Но это не для таких, как я. Когда я туда захожу, прямо чувствую, что моя рожа там вообще не к месту. И всегда там у стойки стоит какой-нибудь самодовольный котяра, усища свои облизывает, подкатывает к ней. И меня прям конкретно плющит от ревности. Ну я больше туда и не суюсь. И теперь только и думаю: а вдруг её кто-то соблазнит, пока меня нет? Какой-нибудь скользкий тип вроде Больного, только при бабках… чувак, понимаешь вообще, каково это – быть влюбленным мужчиной? Это адская работёнка, и не верь никому, кто говорит что это не так…

Сидеть тут беспонтово, ну.

Я не могу смотреть новости. Они там все время треплются про старых кошаков, врубаешь? Что они недоедают, что у них денег нет на отопление, и как они просто сидят одни-одинёшеньки и просто потихоньку… помирают. Ну, типа, откидываются. И всё, что остаётся в кресле, когда сын или дочь открывают дверь, а внучата с дежурным «привет, бабуля» вваливаются внутрь – это сморщенный синий ледяной булыжник в кресле. И насколько же всё станет хуже, когда зима наступит по-настоящему. У нас уже дубарь такой, что кажется, будто она и так наступила по полной, сечёшь? Эти бедные старые котяры, которые воевали на вой нах и вырастили следующее поколение котофеев, заслуживают капитального респекта, но всем наплевать. Глупым кошкам втирают всякое и они искренне верят, что ненависть – это выход. Что вот эта вот ненависть к приезжим как раз и согреет хату твоей старушке-бабуле.

Я сваливаю, чувак, уже не вывожу это.

И вот я выхожу на ветренный Уок, просто шлёпаю копытами туда-сюда по этому величественному старому проспекту. Ни гроша за душой, чувак, ветер лупит в челюсть, будто я постоянно ловлю джебы от какого-нибудь пацана из боксёрской секции, что напротив Лит-Вика. Есть одна фишка с пособием: все эти богатые коты, которые ни разу на нём не сидели и которое им никогда не понадобится, вечно твердят, что оно является полезным уроком. Ага, полезным, канеш. И чему ты, спрашивается, учишься? Только тому, что у них всё тип-топ, а ты – на дне помойного ведра. Ой, спасибо, котик, но мы это и так знали! Не обязательно нас этому учить, когда нам и так об этом каждый день напоминают!

А у малышки Сэмми завтра день рождения.

Можно позвать Эли сходить туда со мной. Она ведь тоже любит Сэмми.

Тот пацан, от которого наша Шона родила Сэмми, живёт аж в Инвернессе. И знать не хочет ни её, ни ребёнка. Ох, чувак, это просто в голове не умещается, сердце разрывает. Да как можно вообще завести такую красивую малышку и даже не хотеть её увидеть? И хватает же таких слизняков, которые так с девчонками и поступают. Я на друзей не наговариваю, но Больной, чувак… Когда Рентс свалил с баблом, мы все поехали домой, а он – нет. Остался в Лондоне, весь из себя такой крутой.

Мне там с этими лузерами нечего ловить.

Так он и сказал, мужик. Сказал это не Франко Бегби, вернувшемуся к Джун, катающей коляску возле своего дома, с малым Бегби-дебоширом внутри, с видом кошки дорвавшейся до сливок, будто Франко ей предложение сделал. Правда её настрой быстро улетучился, когда я спросил, живёт ли он с ней. «Нет, он у своей мамы» – сказала она. Она хворала тогда. Так-то, не в обиду Франко, но он не совсем тот парень, которого ты хотел бы увидеть в качестве своей сиделки. Тем более там же Элспет, его сестрёнка малая. Да, Больной не сказал бы такого ни Франко, ни даже Второму Призёру. А мне сказал. Посмотрел на меня так, будто знал, что я вернусь в Лит. И я вернулся! И у меня появилась Эли! А у него-то что есть, спрашивается?

Бедняжка Лесли, угодившая в Уидж после передоза. Но сейчас ей уже получше, вроде. И все в курсе, чьим ребёнком была Солнышко, но чем реже об этом говорится, тем лучше.

Будь у меня ребёнок, я бы его любил. И всё, что угодно для него сделал бы. Но что такой, как я, вообще может дать ребёнку? Показать, как залезть по водосточной трубе в окно, чтобы обчистить чей-то дом? Это не очень-то подходящий навык, как сказали бы в службе занятости. Если только ты не хочешь, поскорее угодить за решётку! Не, ребёнку нужно дать нормальное образование. А я и сам его не получил, чувак. Мой косяк: школа в Лите была неплохая. Даже в Крейги, куда меня выперли из Литской, не была такой уж плохой. Но я просто дурака валял. Такие, как Марк Рентон, могут тоже ничего не делать, но при этом все равно получить образование. У Марка всегда башка варила. А с такими как я, вот какая штука: по нам сразу видно, если не стараемся. Мистер Латимер так и говорил: «Мёрфи, вся твоя проблема в том, что ты никогда не стараешься!».

Так я и шарахаюсь вверх-вниз по Уоку, глядя в оба, как ястреб, не подвернётся ли какая-нибудь халява. В кармане две монеты по пять пенсов и одна в один пенс, на чуточку «желтого золота» хватит. Обожаю бананы. Хотя в Бананах ³² то и не жил никогда. Да и тёрок у меня с пацанами оттуда не было, как бы. Больной вот, тоже оттуда. Ну, ладно, к Больному вопросики имеются, но есть же и ровные пацаны с Бананов. Но точно не он. Ну, типа, он всё ещё кореш, но ведь кореш корешу рознь.