Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 30 страниц)

Пока Больной приукрашивает свою выдумку, Фрэнсис Бегби ловит его взгляд и орёт через весь бар – Нехуёвая тут, блять, дискография Рода Стюарта… и мудак этот из Led Zeppelin тоже тут, – он прощёлкивает ещё несколько композиций на музыкальном автомате, возвращается к ним и садится на своё место, подмигивая Аманде.

– Так что насчёт репетиционного ужина, Франко?

– Я должен, блядь, встретиться в центре с этим убогим пидором Мёрфи. В «Ward’s Irish House».

– Супер, – говорит Аманда, – Бери его с собой!

Больной стискивает зубы. – Да… бери, конечно, – он чувствует, как слова с трудом выдавливаются через нос, и залпом опустошает свою пинту. – Так, пора валить отсюда и топать на метро в Хайгейт, к нашему Бамбино Бенито!

– Тебе разве не нужно переодеться, милый? Забежишь через дорогу?

– Да ладно, у меня есть пиджак в Хайгейте. Давай уже скорее доедем туда и посмотрим, приехали ли мама с сестрой numero duo ¹²³.

– Сколько у вас тут, нахуй, хат? – спрашивает Бегби, залпом допивая своё пиво.

– Всего две квартиры, – невозмутимо ответил Больной. Так и передай портовой быдлятине! Два хаты! В Лондоне!

В шумной суете подземки, глядя, как Бегби заходит в вагон встречного поезда, Больной чувствует, как напряжение наконец отпускает его. По возвращению в Хайгейт, они с Амандой замечают его мать и Карлотту, выходящих из такси на Суэйнс-лейн. – Мама! Карра! Сестренка, – нараспев произносит он в приливе эйфории. когда они все поднялись наверх, где Бен был с Луизой. Пока все суетятся вокруг ребёнка, Больного внезапно осеняет, и он пользуется моментом, чтобы позвонить Крокси из телефона в прихожей. Он наблюдает за Амандой. Она, вместе с его роднёй полностью поглощена вознёй с ребёнком. – Слушай, дружище, есть задание для шафера… Мне нужно, чтоб ты заскочил на Оффорд-роуд.

– Когда?

– Сейчас.

– Оу… ладно. Но, эм, зачем?

– Там девчонка, зовут Мария. Она ебанутая, её ломает, будет клянчить дозу. Намути ей дозняк, если получится. Я потом рассчитаюсь… можешь её выебать, если захочешь.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Просто выпездни её из моей хаты: найди, где ей ещё можно перекантоваться. И держи её завтра как можно дальше, блять, от Айлворта. Сделай так, чтоб она и близко к нашей свадьбе не подошла. Брось её в ёбаном Энфилде, Ромфорде, или ещё где, и вали оттуда. Или можешь отвезти её в твою вонючую берлогу в Хакни. Просто слей её до того, как поедешь в Ричмонд.

– Так, хорошо, окей…

– Чувак, я твой должник. Лучший шафер в ми-ре, – Больной вешает трубку. Теперь осталось только сказать мудаку, что он освобождён от этих обязанностей! Всему своё время…

В квартире на Суэйнс-лейн, окна распахнуты настежь, а электрические вентиляторы дарят драгоценные мгновения прохлады, вращаясь в раскалённом воздухе. Женщины семьи Уильямсон – законные и будущая – буквально обливаются потом, пока облачаются в наряды. Когда появляется няня Рут, соседка-простушка из соседнего дома, Больной рад, что это не его отец заявился в Хайгейт, и с чувством облегчения выпроваживает женщин на улицу. В метро, по пути в отель, мама Уильямсон с надеждой в голосе обмолвливается: – Может, он подойдёт прямо к обеду.

Больной сохраняет молчание, наблюдая, как сёстры следуют его примеру.

– Он нас найдёт, я уверена, – поддерживающе говорит Аманда.

Конингсби уже восседают за одним из лучших угловых столов в обеденном зале «Ritz». Аманда, стратегически расположившись между Луизой и Карлоттой, соблюдает ледяную дистанцию по отношению к родителям и скучающей Натали. В полном восторге от того, что его собственный отец, Фрэнк Бегби и Спад за столом отсутствуют, Больной копирует ледяную манеру Аманды и усаживается во главе стола, игнорируя полный надежды кивок Джулии в сторону свободного места рядом с ней. Он горячо надеется, что Дэвид Кеннет Уильямсон, Фрэнсис Джеймс Бегби или Дэниел Кевин Мерфи не появятся. Пока все потягивают коктейли, от которых он единственный отказывается в пользу диетической пепси, начинает казаться, что молитвы Больного всё же услышаны.

– Дэви, скорей всего, мог заблудиться в Лондоне, наверно, – нервным, извиняющимся тоном объявляет Эвита Уильямсон обращаясь к Конингсби.

– Так как вы не привыкли к масштабам Лондона, я полагаю, он может показаться вам довольно пугающим, – замечает Джулия.

– А что там Фрэнсис Бегби? – мать спрашивает Больного.

– Фрэнк сам по себе.

Повисает неловкое молчание, время будто распадается на медленные, тяжёлые удары, наливаясь свинцом в жарком, спёртом воздухе. В этом почти осязаемом параличе Больной снова и снова повторяет: наслаждайся этим.

Но его мать решает вмешаться, разрушая хрупкий момент, и обращается к Годфри Конингсби: – Так… вам ОБИ вручили, сама Королева. Эт хорошо!

– Да, миссис Уильямсон. Это был переполненный гордости день.

– Да просто Вита, – любезно поправляет она.

Конингсби кривится в сдержанной гримасе. – Да, конечно.

– На хуй королеву, – тихо говорит Больной Аманде.

Она смеётся, прикрывая рот рукой. – Это был, пожалуй, самый мучительный день в моей жизни, – говорит она ему, не предприняв ничего, чтобы отец не услышал.

Конингсби делает глубокий вдох и резко оборачивается к ней: – Может, сделаем заказ? – затем, собравшись с силами, одаривает будущего зятя неохотным холодным взглядом. – Или подождём твоего отца и шафера?

– Давайте начнём уже, – рявкает Больной, кивая ожидающему официанту, решив про себя, что это единственные слова, которые он скажет кому-либо из Конингсби сегодня.

Однако Годфри и Джулию Конингсби больше тревожит не холодное, бесстрастное презрение их будущего зятя, а тот сдерживаемый, но оттого ещё более пугающий гнев, который Аманда, как им кажется, взращивает в себе. Трапеза проходит в театрально-напряжённой тишине; единственной нитью, связывающей супругов Конингсби с женщинами Уильямсон, остаётся Бен – только о нём они и говорят.

После ужина Годфри Конингсби достаёт лист бумаги и поднимается, чтобы произнести тост. Присутствующие издают коллективный вздох, который одним удаётся скрыть получше, чем другим. – Как отец, – Больной замечает, как Джулия устремляет на мужа взгляд, полный сдавленной мольбы, – я всегда хотел для Аманды только самого лучшего. Лучшие учителя, лучшие школы, благотворное окружение. И я был полон решимости, что моя дочь, – и он смотрит на Натали, которая, кажется, умирает от неловкости, – что обе мои дочери получили в жизни всё самое лучшее. – И когда Годфри Конингсби поднимает голову, Больной упивается его вымученной уступкой, – Но она нашла Сай… – Конингсби запинается, – …она нашла… Саймона, сама, по своему велению. И они подарили миру чудесного Бена, – он расцветает обворожительной улыбкой. – Называйте это судьбой, везением или предназначением, но что бы то ни было, я рад, что она обрела такое счастье. За Аманду… – он выдавливает это имя следом: – за Саймона, – а затем, провозглашает, поднимая бокал: – и, конечно, за Бена!

Пока тост эхом разносится по столу, Больной решает промолчать. Пусть моё молчание будет идиоту приговором.

Внезапно к нему подходит метрдотель. Наклоняется и шепчет на ухо: – Там снаружи двое мужчин и две женщины, просят вас, сэр. Один из них называет себя вашим шафером, но, боюсь, все они настолько пьяны, что я не могу ни впустить их в обеденный зал, ни подать алкоголь.

– Две женщины, – Больной поднимается, заинтригованный. – Благодарю…

Аманда встаёт, чтобы последовать за ним. – Всё в порядке, милый?

– Ничего, с чем я не справился бы. Посиди здесь, развлеки гостей, я вернусь через мгновение, – и блистательный жених выходит наружу, направляясь ко входу в отель.

Две женщины? Это надо видеть…

Глава 43Трудовые будни

Мой дух был словно в полусне;

Я не страшился бед:

Её не тронут, мнилось мне,

Прикосновенья лет.

– Уильям Вордсворт

Воровать в Лондоне – лафа, но только из-за того, что тут много чего можно стырить. Только в Вест-Энд лучше не соваться: полицаев полно, да ещё и камеры эти. Они, справедливости ради, никогда толком не работают, да и там чёрно-белые кляксы одни видать, но эти компьютерные котаны обязательно их допилят, так что нечего к халяве привыкать!

Да ну его, чувак, я рванул на рынок в Инглистоне. У них мало общего с эдинским тёзкой: он не около аэропорта, а прям в центре города. И больше похож на улицу из мыльных опер, только с прилавками ещё, прикинь? Некоторые из здешних торгашей выглядят жуликовато, так что смотри в оба!

Я не то что бы шарю за Лондон; единственный раз я был здесь с Марком и пацанами, когда он все наши бабки спёр. Но я помню, как Больной вечно трещал про Инглистон, мол, это такой район Лондона, где мостовые золотом вымощены. Ну, здесь такого нет, и стоило бы догадаться, ведь Ангел Инглистон¹²⁴ не особо был хорош в «Монополии». Но все равно тут классно, барахла всякого – выше крыши. Сумку целиком набил! Из самого ценного – я стырил целую пачку одноразовых фотиков!

А тут несколько коробок с одеколоном после бритья… можно пацанам дома их спихнуть…

Жарища – кошмар, все как раз чутка отвлечены душным зноем и выставленными напоказ телами: две полуголые кисы, одна в мини-юбке, другая в каком-то подобии лиловых шортиков, рассматривают товары. Я пихаю коробки в сумку, а отвлёкшийся котан треплется с девками, но пузатый мужик с соседнего ларька засёк меня. Глаза у него загорелись, рот сжался, как утиная жопа. Он бросает свою самокрутку, походу, настроен серьёзно… – ЭЙ ТЫ! МЕРЗКИЙ МЕЛКИЙ ЦЫГАНСКИЙ ВЫБЛЯДОК!

Я пулей срываюсь с места!

Проношусь мимо ларьков, слегка виляю и кручу бёдрами, думаю – всё, приплыли: две пакистанки на меня пялятся, но даже не решаются остановить. Я слышу, как Чувак с Самокруткой орёт на этих тётек: – ХВАТАЙТЕ ЕГО, ХУЛИ СПИТЕ, ЧУРКИ ЁБАНЫЕ!

Тут их мужики выскакивают и давай орать на этого чувака, закрутился кипеш, так что я ускользаю в боковой переулок и перебегаю через главную дорогу, крепко сжимая сумку с добром. Срезаю через какие-то узкие улочки, моё маленькое сердечко колотится бум-бум-бум, но за мной так никто не рванул, и коповских сирен, раздирающих уши, нет…

…ох, чувак…

…дело дрянь, у меня и сумка, и куча бабла на кармане, а остальное снова зашкерено: не стоит отсвечивать этим перед Франко. У меня ещё осталась денежка из той заначки, что Марк прислал. Но если я перестану воровать, все поймут, что что-то не так. Учухают. Франко особенно. Так-то я легко мог заплатить за эти фотики, но все уже привыкли, что я тырю дешмань и крупными купюрами не свечу, сечёшь?

…по другому тут всё: дома огромные, но большинство из них, как бы, под офисы приспособлены и всё такое, сечёшь? Типа, элитный район с кучей университетских зданий. Чё-то типа Бонд-стрит на игровом поле Лондиниума ¹²⁵.

Прям настоящий Лондон, как тот, что по телеку крутят, да. Толпы бизнесменов и студентиков шастают. Эти котяры, походу, живут припеваючи, типа, могут просто сидеть и мудрить о вещах, о важных вещах, о жизни. Как мы тут оказались? Куда попадаем, когда умираем? Есть ли Бог? И что тот кекс имел в виду, когда писал всю ту пургу в книжках?

Не о том, кто с кем шпилился? Чьего брата пырнули в этот раз? Кто вчера накидался? Кто закрысил наркоту? Должны ли фанаты «Хибс» угрожать семье Мерсера за то, что он сделал? Я вот с этим не согласен, они ж не виноваты.

Но нужны реальные бабки, чтобы купить себе время на это и мочь рассуждать с позиции образованного просветления. И насколько же безответственно тратить деньги, не имея стабильного дохода. Ну как «Хибс», типа. Эли никогда не будет со мной, если я по жизни не устроюсь. Я увижу как Больной женится и скажу ей, чтоб она уже успокоилась! Что я один её люблю! Пацанам дома этот лосьон после бритья спихну! А потом потрачу остатки заначки на дорогую клинику, в которой тебя навсегда могут избавить от наркотиков. Привести уже башку в порядок раз и навсегда. Это недёшево, ясен пень! Воровство – это ловушка. Я теперь избегаю Второго Призёра, слишком стыдно, что я до сих пор не вернул ему ту лопату, которую одолжил прошлой зимой. Но пока продолжаю воровать: сумка с хабаром сбивает одного хищного кошака со следа!

Я добираюсь до Пикадилли-Серкус, чтобы встретиться с Франко, как договаривались. Какая ж тут толпа, мужик, толпы туристов, все фоткают неоновые вывески. И статую эту, типа маленького купидончика –или как там его– с луком и стрелами. И он шмальнёт этой стрелой любви прямо в сердце Эли, как только она увидит фотографии, которые я собираюсь щёлкать-щёлкать-щёлкать, я докажу ей, что Больной внатуре женат! Но главное не палиться перед этим психопатом, перед Фрэнсисом нашим.

Замечаю его, стоит около паба «Ward’s Irish House», пялится на прохожих этим своим злобным взглядом исподлобья. Подхожу ближе, вижу, что «Ward’s» закрыт. Они от всего открещиваются, чувак. Я с этим не согласен: нужна ж какая-то связь с прошлым, но это как бы не от таких, как я, зависит.

Франко злющий как чёрт. – Закрыли нахуй, – говорит… – «Ward’s». Пиздатый был паб, – ворчит он, затем засекает мою сумку, – Это чё за хуйня?

– Продвигался маленько, типа. Лосьон после бритья. Ребятам дома спихнуть.

Рожа у него становится прям злобная такая, бешеная. Даже злее, чем до этого. – Ты каким хуем потащишь эту хуйню палёную на Кингс-Кросс, долбоёбина тупая? Хочешь, чтоб эти пидорасы с отеля тебя спалили? Так ты сразу на ней напиши «спизженное», – его глаза бегают по сторонам. Только он это говорит, и две полицейские машины влетают на кольцевую. Превращая Пикадилли в Брэндс-Хэтч, как поется в той песне¹²⁶ . – Здесь свиней дохуища! Блять, если нас повяжут и я пропущу из-за тебя свадьбу… ты где это взял?

– С точки на Инглистонском рынке.

– Ты чё несёшь, уебан!?

– Ну Инглистон, в Лондоне. Рядом с хатой Больного.

– Это, блядь, Ислингтон, урод ты ебаный! Ис-линг-тон!

Да кого я обманываю? Это его обычное выражение лица. – Я не виноват, как увидел на карте, так и прочитал, я ж по жизни чутка дислексик. И что мне с этим делать тогда? В отель отнести?

– В отеле камера ебаная висит, прям над стойкой регистрации!

– Да там лица никто не разберёт-

– Зато сумку у тебя ахуенно видно, клоун ты хуев!

А вот это уже лишнее, чувак, прям по живому. Ну типа ты можешь называть приятеля как угодно, но нельзя ж слово на букву «к» использовать.

Если по чесноку – Франко красава: сам врубается, что борщанул. Понижает голос до шепота: – Какой-нибудь пидор стуканёт копам, и они тут же приедут с облавой. Угадай, кого повяжут? – тычет себе в грудь, снова приводя себя в бешенство. – Я не собираюсь сидеть из-за вороватого оборванца с полной сумкой говна, – и он пинает мою сумку.

– Но тут и годный товар есть. Фотики и всё такое.

– Ты говорил, что это одеколон для пацанов, – открывает и заглядывает внутрь.

– Ну, типа, и это тоже…

Он достаёт фотоаппарат в упаковке: – Дешёвка, которую ты выкинешь нахуй!

– Но они ж отлично работают! Обычные фотики, – говорю я и застёгиваю сумку.

– Ладно, доедем до ёбаного вокзала Виктория и засунем её в ебаную камеру хранения. Мне предложили ахуенную делюгу в Ньюкасле, так что я рисковать не буду, чтоб не въебаться. Но стоит понимать, это Нелли Хантер замутил, а значит, ты никогда не услышишь конца этой истории, так что шло бы оно всё нахуй.

– Как там Нелли?

– Все ещё в Манчестере ебаном с той девчонкой, которая выглядит и звучит как та пизда из «Улицы Коронации».

– Ясненько… а чё там с камерой хранения?

Он достаёт из кармана замызганную туристическую карту, такие в отеле на халяву дают. Жёлтый от никотина палец тычет в вокзал Виктория. – Это рядом с тем отелем, где проходит этот ёбаный предсвадебный банкет!

Ничё не скажешь: этот хищный кошак в чём-то да шарит. Короче, мы двигаем до Оксфорд-Серкус и спускаемся в метро. Кайфовая штука метро, так удобно добираться куда хочешь. Сидим в вагоне, все тупо смотрят перед собой, никто не разговаривает, кроме нас. А мы трепемся о школе: прям путешествие по закоулкам памяти. Это я начал, разогнал тему про то, что меня особо не учили. Ну что не виноват я в этом, типа.

Франко, уставившись вперед, пасёт каждого садящегося и выходящего из поезда человека, и говорит низким рычащим голосом: – Всю свою жизнь я хотел пойти в Д.К. А в тот самый ёбаный год, перед тем как я ушёл из школы, они, блять, взяли и закрыли его, объединили со снобским ёбаным Тринити ¹²⁷, – он поворачивается ко мне. – Я бы не продержался там и десяти минут, блять, вот и пошёл в Литскую с вами, оборванцами…

Ой-йой… Д.К. – это школа Дэви Килпатрика, или Дом Кретинов, как её в народе называли. Я знаю, к чему он клонит, надо бы сменить тему…

– А ещё кто из литских на свадьбу приедет?

– Темпс, Второй Призёр.

Чувак, Второй Призёр … лопата…

– Ага, они со мной учились в Литской. Больной ещё… – его голос снова понижается, – …и это ворьё блядское, Рентон. А мы все знаем, чем это кончилось!

– Точняк, – отвечаю, а сам на нервах весь, чувак. Я ж в курсах: только разговор о Марке заходит, Франко становится мрачнее тучи.

Так и вышло: только мы выходим на станции Виктория, попадаем в основную часть вокзала, а он уже с катушек съехал. – В рот я этот Лондон ебал. Одни кидалы ебаные. Нас ещё тут и наебали!

– Но нас-то наш кореш кинул, из Лита.

– Я, БЛЯТЬ, ЗНАЮ, НО ОН СДЕЛАЛ ЭТО ЗДЕСЬ! – он оглядывается и делает глубокий вдох. – В Лите он такую хуйню не стал бы проворачивать!

Даже не знаю, что сказать, чувак.

Но хуже всего то, что камера хранения оказалась закрыта. – Вот чья это, блять, идея… – смотрит на меня, – …переть всю эту хуйню… в камере хранения её оставлять, ёб вашу мать!

Тут я вижу работника British Rail. – Давай спросим, – говорю я, и мы несёмся к нему узнать, в чём дело.

– Терроризм, – говорит парень. – Камеру хранения сейчас открыть нельзя.

– Логично, – говорю я.

– Хули тут логичного? – бесится Франко, сверля глазами беднягу. – Мы чё, на террористов ебаных похожи? Мы, бля, шотландцы, уёбок, а не ирландцы!

У бедного парнишки чуть глаза не выскочили от шока. – Прошу прощения, сэр, но у нас есть отдел жалоб, в главном зале, – он показывает в ту сторону.

– Да брось, Франко, – говорю я, – пацан-то не виноват. Он просто свою работу делает, так ведь, дружище?

– Пидрила нас террористами, блять, назвал. – Франко всё ещё сверлит бедолагу взглядом хищного кошака.

Ох, чувак, этот горемыка, кажется, сейчас обделается. – Прошу прощения, сэр, я и в мыслях не имел, что вы и ваш друг – террористы…

– Тогда почему камера хранения для нас закрыта?

– Согласно правилам железной дороги, камера хранения должна быть закрыта для всех, сэр, не только для вас. Из-за инцидентов: террористы оставляли в ней взрывные устройства. Это крайне опасно для наших сотрудников и, разумеется, для всех законопослушных граждан, таких как вы.

Не, мужик, назвать Франко законопослушным гражданином – это перебор. Как и меня, так-то! Но злобный кошак смотрит на меня и говорит: – Ладно, Спад, валим нахуй с этой станции уебанской, – и он разворачивается и уходит.

Я следую за ним, извиняюще кивая бедолаге.

Подошвы шлёпают по мраморному полу, набойки Франко цокают. Людно тут, пассажиры разъезжаются по домам, тусовщики по барам, и он говорит: – Я не поддерживаю такие закрытия. Как по мне, вы просто ссытесь тех пидорасов, которые ёбаные бомбы закладывают, – потом вдруг хватает меня. – А вы, Мерфи, гандоны ебаные, всё за ИРА топите.

– У тебя ж у самого ирландские корни по маминой линии.

– Но террористом ебаным меня это не делает!

– Так и меня тоже не делает!

– Да, но у тебя, блять, корни с обеих сторон, – и он переворачивает ладонь, как те крутящиеся табло на вокзалах, где меняются названия и время прибытия поездов. – Гены-то пальцем не сотрёшь, – он указывает на сумку, – Во, оборванец, цыганская воровская кровь!

Чувак, а он прям стесняется чужое присваивать! На той старой хате бедного Мэтти Коннелла было выше крыши наворованного Франко и Нелли добра! Но лучше просто дать этому котану бушевать; я по его настрою чую, что мне лучше просто заткнуться. Особенно с этой аварийной пачкой бабок от Марка, прожигающей дыру в кармане! Я, короче, снова завожу разговор, в основном из-за нервов, из-за этих денег, и упоминаю Томми. Потому что Томми все любили.

– А кто Томми этой дрянью загубил? – спрашивает. Я уж думал, он скажет «ты», но сам отвечает: – Тот же пидор, что кинул нас. Кизбо ещё, Рентон и его в это втянул!

– Ты узнал, как там Кизбо? В тюряге, типа?

– Ага, бля, узнал. Жирный пидор-джамбо свой выбор сделал. С чего бы мне должно быть не похуй, когда какой-то пидрила типа Меркури подхватывает СПИД? Если тебя это так ахуенно беспокоит, так иди сам и навести его в тюрячке!

– Да я…

– Ты только учти, что тебя там не ждут, – расстёгивает пуговицу на куртке. – Ага, наткнулся на днях на его мать, Мойру Юл. Беззубая, бесгрудая старая шалава, но она всё равно, бля, винит тебя, – тычет пальцем мне в грудь, – за то, что Кизбо подсел на герыч. А потом ты ещё и кинул его, когда мусарьё вас вязало на той фабрике. И в этом, блять, есть доля правды.

– Да мы ж все вместе двигались… ты ж сам говорил, что тебе плевать на этих джамбо…

– Да, но не на друзей же, ёпта!

– Я не виноват, он слишком тяжёлый был, чтобы перелезть, и я-

– Я ей, блять, так и сказал! Тупой старой корове, которая перекормила бедного уёбка ещё пацанёнком. Так что она виновата не меньше других. Но я так считаю – любой уёбок заслуживает второй шанс.

Мне остаётся только молчать в тряпочку.

Мы выходим с вокзала – на улицах какая-то странная тишина. В воздухе прям напряжение чувствуется. Такое бывает только после того, как где-то пролилась кровь, и все делают вид, что у них штаны сухие. Фрэнк это чувствует, чувак. Как пёс, который слышит ультразвук. – Какого хуя тут, бля, происходит…

Часть улицы перед нами в оцеплении, повсюду полиция, и всё это около большого паба под названием «Shakespeare». Я вспоминаю того железнодорожника и спрашиваю у какого-то типа, не теракт ли это, а он отвечает: – Не, друг, «Вест Хэм» против «Челси»: тут всегда после матча махач.

Франко слышит это и говорит: – Завалим туда, накатим по-быстрому.

– Мы опаздываем на репетиционный ужин, – говорю я немного панически. – И их там уже всех выкинули, нас не впустят.

– Ага, блять, ещё как впустят. В пизду их этот ужин репетиционный: подождут, не обломятся, – и он тычет себя в грудь. – Я ж, бля, шафер, пизда ты этакая.

Самое забавное – он прав. Мы просто проходим мимо полицейского оцепления и заходим в паб. Там почти пусто, персонал разбирается с последствиями – поправляют столы, собирают битые стаканы и пролитое пиво. Нехилый такой погром; замечаю хороший стол, полностью разнесённый, ножки выдернуты. Приличная была драка, я так скажу. Франко оглядывает паб, видно, что расстроен: весь замес пропустил. А я просто счастлив, что меня тут не было.

Он смотрит на меня, мол, иди заказ делай. Я прошу пухлого парня за стойкой виски для себя и пинту с виски для него. Тип оглядывается, пожимает плечами и наливает. – По акценту ты не похож на фаната «Вест Хэма» или «Челси», так что…

– Не, мы «Хибс», – отвечаю я.

– Далековато вы от дома!

– Ну да, – говорю я парню, – на свадьбу приехали. Жаль, что ваш паб разнесли, хорошее местечко.

– Да мы уже привыкли, приятель. А вот страховую это начинает подбешивать.

Грешно это. Крушить паб парня. Ну, типа, я и сам пару раз в подобном участвовал, но по молодости, когда пошустрее был. По большому счёту, в нашем случае это было что-то типа «Британского бульдога» ¹²⁸: тупо по трибунам носились, чисто безобидная движуха, а не разгром паба какого-то бедного котана. Да даже такие замесы не особо по мне как-то были; «занимайтесь любовью, а не вой ной» – я так считаю, но только не в пабах. Слишком много битой посуды и киев. Покалечиться ж можно. Я не особо-то поддерживаю мордобой на трибунах, когда работяги колотят друг друга. Нам на трибунах любовь нужна. Ты можешь болеть за «Хартс», а я за «Хибс». Но какая разница-то? Все ж мы люди. Не скажет же Святой Пётр у ворот рая: «Извини, братан, для джамбо вход закрыт». Не. Мы все дети Божьи, все приглашены, типа. Помню, что говорил это всё свояку Крейгу. Но это было ещё до всей той истории, когда Мерсера сцапали.

– Каждый раз одно и то же, – говорит пухлый бармен. – Это место для туристов и жителей пригородов, в котором можно накатить спокойно. Но когда проходят матчи – забудь, – говорит парень и уходит обслуживать других людей, которые входят.

Короче, мы с Франко начинаем обсуждать, что будем делать в Лондоне. – Да мне и свадьбы, типа, хватит, котофей.

– Чё у тебя за хуйня «кошачья» всю дорогу?

– Я кошек люблю, так что это типа комплимент моим корешам, мол, вы крутые, как кошаки. А ты чё, кошек не любишь?

– Не, бля, собак только. Настоящих, блять, собак, а не эту хуету мелкую, которую можно захуярить, если как-то не так на ёбаный диван усядешься. Но больших кошек я уважаю, львов там, бля, и всех этих. Как эти уёбки разрывают газелей и бизонов, как в той передаче Дэвида Аттенборо ¹²⁹. Знаешь, куда бы я рванул?

– Не, куда?

– В Лонглит ¹³⁰. Львы Лонглита, еба. По телеку крутили, когда мы пиздюками были. Помнишь?

– Да, мужик, ещё как помню.

– Ну вот заценим этих уёбков. Это ж, бля, неподалёку?

– Не в курсе, типа.

У Франко в глазах загорается хитрый блеск, видно, чё-то надумал себе. – Кого ты бы кинул Лонглитским львам, если б можно было? Ну, просто вышвырнуть пидора какого-нибудь из джипа и сказать этим львам: «Хавайте на здоровье, уёбки!». Кого?

– Да никого… ну, может, Уоллеса Мерсера, из-за «Хибс», типа. Я в курсе, что ты б выбрал Мар… Рентса.

– Да ну тя нахуй, я б вырвал рыжую башку у льва из пасти, а потом ногой размозжил бы уже его башку гривастую. Потом загрузил бы Рентона в джип и увёз куда подальше. Всего через две блядские минуты этот пидор рвался бы обратно к этим полупокерам Лонглитским…

…лють, Франко тычет мне локтем в ребра, прям больно так, – Чё ты, пиздёныш!

Я оглядываюсь и замечаю, что народ потихоньку подтягивается: несколько старичков и пара китайцев или японцев. Хрен их разберёт, но я не расист: спорим, эти котаны сами не отличат шотландца от англичанина, шведа, поляка или чеха. А ещё две тёлочки, одни тут, заказывают водку с тоником. У одной – длинные чёрные волосы и длинные чёрные ботфорты. Классное сочетание, такая куколка с Карнаби-стрит, из шестидесятых, типа того. Но при этом не старая, лет двадцать с хвостиком. У её подруги белые волосы, прича как у того чувака из «Flock of Seagulls» ¹³¹. Я смотрю на сумку с краденным.

Wish a hud a photograph ay you-ooh-ooh-ooh-ooh ¹³² …

Мы уже прилично накидались, и когда я возвращаюсь из сортира, Франко уже треплется с тёлками. – Эй, Спад, – он указывает на одну из них, Батфортка, – А ты ей нравишься!

Бедняжка краснеет: – Я не говорила такого! Я сказала, что он симпатичный!

Вау! На меня запала лондонская куколка! Эли лучше смотреть в оба!

– Так по-моему, это то же самое! Да? – обращается Франко к другой девушке, к Стае Чаек.

– Пожалуй, да, – смеётся Стая Чаек, наслаждаясь смущением подруги.

– Рассказал тут девчонкам, что мы на свадьбу приехали, ага, – объясняет Франко.

– Ага, нам двигать надо, ужин же…

– У меня аппетит пропал, – говорит Франко, игриво поведя бровью в сторону Стаи Чаек. – Они уж начали, наверно. Давай ещё накатим! Потом туда завалим, чтоб ещё подбухнуть. – Затем он поворачивается к Батфортке и Стае Чаек. – Да, давненько я в Лондоне не был. В крайний раз нас тут кинул так называемый друг, да, Спад, – пихает локтем в рёбра, – помнишь ту…

Он всё прогоняет свою заезженную телегу, а я думаю о тех деньгах от Марка, что в кармане, про которые он не знает. Я скучаю по Эли и очень хочу слить куда-то всё это барахло из сумки. Забавно, но девчонки ведутся на его туфту, особенно Стая Чаек.

Мне нравится эта Ботфортка, но я никогда не изменю Эли. Ни за что!

А Франко тем временем втирает им про «Ритц». Что мы там люкс сняли!

– Мы ж не снимали никакого люкса, – шепчу я ему, пока тёлочки болтают.

– Да, но они этого не знают, так что завали ебасосину свою. И вообще, даже если нам понадобится хата, Больной намутит нам по комнате. У него теперь тесть невъебенно богатый!

Не нравится мне это. Больной рад не будет, что мы пропустили репетиционный ужин. И даже если бы мы размутили хату, и даже если Эли со мной не разговаривает, я всё равно никогда бы не изменил ей, даже с такой зачётной тёлочкой, как эта. Её, кстати, Хлоя зовут, так что я больше не буду называть её Ботфортка.

Мы выходим из паба, Хлоя напоминает мне взять сумку, и мы идём по улице. Стаю Чаек зовут Фрэн… так что у нас в компании как бы две Франко, но лучше не говорить об этом, а то он же не поймёт. Франко постоянно затаскивает её в закоулки, чтоб пососаться и полапать. Я б так не смог с девушкой поступать! Может быть, конечно, я и сам себе враг из-за своей застенчивости, но мне не нравится, когда с девушками так обращаются. Мы с Хлоей идем впереди, а я пытаюсь понять, что больше разозлит Больного: если мы пропустим репетиционный ужин, или если мы завалимся туда бухие. И стоит ли его вообще бесить. Если б там только он был, то да, но там же его богатенькая девушка и её семья, так что нет.

– Она чокнутая, – говорит Хлоя, оглядываясь на двух Франко: идут, хихикают, дурачатся друг с другом.

– Ага, и он придурок тот ещё, – говорю я, хотя говорить такое не стоило. – Вот знаешь, чё меня больше всего бесит? Ну, типа, касаемо моих корешей дома? Что вся компания развалилась. Был у меня хороший друг, Кизбо, сейчас он в тюряге и никто его не навещает, говорят, у него СПИД. Из-за герыча. Мой друг Томми умер, Мэтти тоже, но никто даже не вспоминает о них. Как будто их и не было вообще!

Хлоя задумчиво смотрит на меня. Боже, как мне нравится эта красная помада… – А ты вроде хороший парень.

Я дико стесняюсь, но отвечаю: – Да и ты вроде девчонка кайфовая.

– Чего?

– Кайфовая. Ну, мы так говорим, когда нам кто-то нравится.

– То есть я тебе нравлюсь?

– Да, но, э-э, но-

– Так поцелуй меня. Я никогда не целовалась с шотландцем.

– Не могу. У меня девушка есть.

– У меня тоже есть парень.

– Но я люблю её.

Хлоя от этого слегка взгрустнула. – Она, должно быть, очень хорошая, раз у нее такой парень. Которому можно доверять.

– Ну, если твой парень плохо к тебе относится, то он кретин. Потому что ты классная

Она хочет что-то сказать, но нас отвлекают громкие визги. Франко с Фрэн всё дурачатся.

Мы переглядываемся, смеёмся, а потом все вместе идём к «Ritz». Швейцар в униформе сразу въезжает, что мы бухие.

Франко говорит: – Репетиционный ужин, блять. Шафер!

– Боюсь, ужин уже закончился, сэр, и вы слишком много выпили, чтобы вой ти…

– Да мы, бля, только начали, уёбок! – говорит Франко, и Фрэн снова ржёт. – Тащи сюда жениха, он за нас поручится!