Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц)

Я понял -и через собственный опыт, и наблюдая за такими, как Андреас-что сломленная женщина вновь и вновь будет тянуться к одному и тому же типу мужчин. И ты должен быть таким ублюдком: поверхностно очаровательным, но абсолютно безжалостным. Любая может по глупости нарваться на такого один раз, и большинству хватает этого урока. С душевнобольными – иначе; они не могут сопротивляться ужасному магнетизму подобного типа. Они – истинно верующие, убеждённые, вопреки всем доказательствам обратного, что именно этого они исправят. Что в этот раз всё будет по-другому. Ты стал экспертом в выявлении таких девушек, в обнаружении этого резервуара потребности, чаще всего скрытого под суровой внешностью. Парочка проверенных фраз и жестов, за которыми следуют несколько точно размещённых тычков, – и плотина, как правило, рушится. По итогу, эти женщины приходят к исцелению, ошибочно находя в мужчине ту высшую силу, которой они жаждут подчиниться. Ты должен проявлять эту силу: проявишь уязвимость – они тебя уничтожат. Sono vigliacchi o prepotenti ²¹.

Таких девушек найти нетрудно. Я редко опускаюсь до того, чтобы шататься у Кингс-Кросс, автовокзала Виктория, или по ночному Сохо в поисках брошенных сучек. Это уровень дилетантов, к тому же это привлекает внимание мусоров или конкурирующих хищников. Я же иду в группы реабилитации наркозависимых и на собрания АН. Опыт подсказывает, что злоупотребление психоактивными веществами – самый верный признак пизданутости. В этих группах я подкатываю к девушкам, выслушиваю их, играя роль обаятельного кавалера, и снова знакомлю их с дурными привычками, а после – с Андреасом. Это не так сложно, но от тебя потребуется терпение. Однако я понял, что не создан для того, чтобы быть сутенером. Во-первых, возни слишком много, а во-вторых, всегда наступает душераздирающий момент, когда приходится слушать вариации одной и той же неприглядной истории. Про то, как отец, отчим, или старший брат заварили эту кашу, а последующие паршивые ухажеры лишь поддерживали её кипение.

Я очень редко испытываю к этим девушкам хоть каплю сострадания. Они чаще всего слишком утомительны, чтобы им сопереживать: уже обречённые, они неизбежно окажутся в лапах существ куда более отвратительных, чем Андреас или я. Урон уже нанесён, и кто-то так или иначе этим воспользуется. Мы не приносим им никакой пользы, это несомненно, но мы редко являемся причиной их гибели – лишь ступеньками на пути к ней.

Таким образом, я посещаю эти встречи по работе, обычно в неблагополучных районах. В богатых кварталах всё иначе: мажоры строят из себя бунтарей. Я заметил это на примере Аманды. Таких сучек сложнее загнать под хуй, ведь вокруг них всегда есть те, кому не поебать чем они занимаются, к тому же, в них обычно есть стержень. Да, они могут потеряться, но это обычно лишь временный заскок, и по итогу они всё равно возвращаются домой, к своей благополучной жизни.

Аманда. Аманда, мать её, Женевьева.

Может она сможет забрать меня с собой домой. Отведёт меня туда, где я и должен быть. Туда, где я, Саймон Дэвид Уильямсон, буду находиться по праву.

По пути домой после смены я захватил новый номер NME. Увы, он уже давно скатился, но привычка – дело серьёзное… Перед домом забился сток, и по всей дороге разлилась река дерьма, которую мне приходится обходить, пока едкий смрад ударяет в ноздри. С облегчением вой дя внутрь, я не медлю: падаю на свою кровать в этой жалкой лачуге, (но все же, в жалкой лачуге в Ислингтоне, на минуточку), читаю об Уитни Хьюстон, как вдруг раздается звонок.

– Это я, – бубнит в домофон уставший и злобный голос.

Я понял, кто это, и открыл дверь, услышав, как по лестнице поднимаются на удивление легкие шаги.

Лоуренс заходит, одетый в сиреневую рубаху и клетчатые штаны а-ля «Медвежонок Руперт» ²², и выглядит так, будто он лично прочищал эти стоки голыми руками и наглотался всего, что они извергали. Я наливаю ему чай в кружку «Хибс», он смотрит на неё с любопытством, в котором угадывается слабое одобрение, я ставлю её на стол. Мы усаживаемся на диван в моей тесной гостиной, и он рассказывает мне то, что я и так уже знаю от Мокси. Лоуренс снимает порнуху в разных локациях: флэт в Харринги, офис в Мэйфэйре, гараж в Уолтемстоу, и в основном использует один и тот же актёрский состав. Он подносит кружку к губам, отпивает, затем проводит рукой по своим седеющим каштановым волосам. Из-под воротника сиреневой рубашки на его шее виднеется сыпь. – Брендинг работает. У клиентов есть свои фавориты, но отвисшее от бухла и кокса брюхо плохо смотрится в кадре последние полтора года: нам нужно свежее мясо. Я всё время твержу твоему корешу Андреасу, чтобы искал новые таланты, но его это не интересует, – он пожимает плечами, – а так-то, по-чесноку, нахуя ему это? Он и на шлюхах неплохо поднимает.

– Ну да… – отвечаю я уклончиво. Я тесно связан с Андреасом, и я не хочу подставлять этого греческого мудакака.

– Мне нужно, чтоб ты убеждал красивых тёлочек, что их ждёт большое будущее на «British Steel» ²³. Достойные перспективы. Для женщины это менее унизительно, чем пиздой торговать, – провозглашает Лоуренс, уже высыпая содержимое зиплока и нарезая толстые полосы белого порошка на моём журнальном столике.

– Скорость?

Его лицо искажает презрительная усмешка. – Ёбаный насос, сделай мне одолжение, дорогуша. Никогда не трогай эту дешёвую хуйню. Это орех, высочайшего класса!

Я колеблюсь лишь секунду, когда Лоуренс протягивает мне скрученную двадцатифунтовую купюру.

БАМ!

СЮДА, НАХУЙ!

Мы начинаем тараторить друг с другом на скорости сто километров в час. Как и я, Лоуренс загорелся идеей новых видеоформатов в порно. Он не особо убеждён в необходимости крутой постановки и прописанных сюжетов, но ему нравится мой энтузиазм.

Я чувствую, что у нас налаживается коннект. Немного неловко, что у меня дома совсем нет выпивки, но он достаёт оловянную фляжку с бренди, а я нахожу два приличных стакана.

Этот кокс становится ревущим двигателем импульсивной, самоутверждающей неадекватности, и вскоре становится очевидно, что Лоуренс – мизогинист, он демонстрирует абсолютное презрение к женщинам. Речь не только о том, что он хочет, чтобы я находил актрис и снимал порно, которые он и Тони собираются продюсировать. – Рули этими блядями безхуйными. Ты сможешь?

– Да, – отвечаю я без колебаний. – чтобы проще было, я бы их на геру подсадил.

– Подсаживай, но только на этот стаф, – говорит Лоуренс, кивая на стол, где чудесным образом возникли ещё две жирные дорожки.

– Понял, Андреас и так их этим подкармливает, – бросаю я, наблюдая брезгливую гримасу на его перекошенном лице. – Клиентам заходит.

– Вот же грязный греческий уёбок – Лоуренс внезапно заливается гоготом, демонстрируя ряд покрытых коронками лошадиных зубов. С его обветшалой внешностью сразу напрашивается ассоциация с бывшим порноактером или сутенером на пенсии. Я уже воспринимаю его как старшего брата, но чувствую, как кровь застывает у меня в жилах, когда он внезапно обхватывает мое бедро критически близко к пáху, глядя прямо в глаза. – Тебя отъебать надо, – жёстко прохрипел он с садистским огоньком в глазах.

Несмотря на оскорбление, и лютый кокаиновый объебос, я сохраняю спокойствие, но чувствую острую необходимость раскрыть все карты. Меня выбила из колеи именно его мизогиния: в Лондоне я не встречал геев, которые бы ненавидели женщин.

– Лоуренс, если ты хочешь меня выебать или заставить тебе отсосать – это пустая трата нашего времени. Я не получу от этого никакого удовольствия. Дело не в тебе, для меня все мужики одинаково уродливы и противны.

В его взгляде продолжает сквозить жестокость. – Я видел, как ты крутился в отделе с гей-порно. На хуйцы потянуло, а?

Я объясняю ситуацию и то, зачем мне понадобилось глиномесное порно. Он яростно скрипит зубами, взвешивая каждое моё слово. – Ну типа, я может и хотел бы быть другим, как минимум, это на пятьдесят процентов расширило бы мой ассортимент для постельных утех!

Взгляд каменный, безразличный. Ни намёка на улыбку.

– Я говорю вам это лишь потому, что вы пользуетесь большим уважением и излучаете достоинство: если бы вы выебали меня по моей снисходительности, это было бы унизительно для вас, а я не желаю относиться к вам подобным образом. Я имею в виду, что я ценю вас как ментора, человека, который проявляет интерес к моему профессиональному росту.

Взгляд Лоуренса прожигает меня насквозь, но я чувствую, как хватка на моем бедре ослабевает. Рука резко отдёрнулась. Он смотрит на меня, в полном ступоре. Хочет что-то сказать. Безуспешно.

Перехватываю инициативу: – Ты – настоящий мужик. Весь Лондон это знает, – заявляю я без тени сомнения, зная, что Лоуренс в сущности, персона незначительная, но именно поэтому идеально восприимчивый к такому подхалимству. – Я даже в некотором роде польщён, – притворно смущаюсь я, – жаль только, что у меня другая сексуальная конституция.

– Да ладно… ладно… – он разводит руками, – просёк посыл, блять…

Он точно просёк. Скосив взгляд на промежность его клетчатых брюк, я наблюдаю, как угасает его страсть.

Но унижать этого проплесневелого старого квира – последнее дело, ведь очевидно, что с ним лучше не ссориться. Его ресурсы и связи мне ещё пригодятся. – Уверен, многие молодые геи с радостью ответили бы вам взаимностью.

Глубокая ярость вновь вспыхивает в глазах Лоуренса. В грудь ударяет страх. Я перешёл черту. Затем, к счастью, его гнев, кажется, тает, и он произносит доверительным тоном: – Ради семьи и бизнеса мне приходится скрывать это.

Я решил, что помогу. Наблюдая со стороны за гей-средой, я понял, что даже самый плодовитый гетеро-кобель – это просто дилетант из любительской лиги по сравнению с самоуверенной международной футбольной элитой гомосексуальной тусовки. Помимо этого, у Лоуренса весьма специфические нужды. Находить дискретных юношей для пожилого педераста, скрывающего свою ориентацию, – настолько ли это сильно отличается от обеспечения дряхлых Джонов свежей пиздятиной?

С таким выходом на кокс, я с огромным удовольствием попробую. После выжигающей душу зависимости от героина, с кокаином уж точно не возникнет никаких проблем.

* * *

В следующую субботу вечером мы с Лоуренсом встречаемся в Сохо, в баре при стрип-клубе, которым рулит парень по имени Мэтт Колвилл, их с Мокси общий знакомый. Настроение отличное, позвонила моя младшая сестра Карлотта и сообщила приятную новость: обновлённые «Хибс» разгромили ебучих «Хартс», а перешедшие Горам и Орр выглядят перспективными трансферами. Я в предвкушении вечера. Я уже решил, что мои главные путеводители по кинопроизводству – это Лоуренс, Тони и Андреас, а колледж теперь практически бесполезен.

В своём тёмном костюме и с зализанными назад волосами Колвилл выглядит скорее как бухгалтер, а не владелец блядюшника. Он подносит пару двой ных джин-тоников -любимый коктейль Лоуренса, хотя меня бесит, когда какие-то уёбки решают за тебя, что ты будешь пить-и подсаживается к нам. Они с Лоуренсом обмениваются историями о былых обитателях Сохо. Подобную ссанину охотно впитывал бы своими ушами Рентон, но лично для меня это не интереснее, чем слушать, как навязчивая тёлка, которую ты только что выеб, рассказывает о выводке своей сестры. Нужно быть таким же ущербным, чтобы это ценить. Если к Мэтту я и испытываю некоторую амбивалентность, то его скрытный, хитромордый прихвостень, палящий на нас со стороны бара, мгновенно вызывает у меня рвотные позывы.

И не у меня одного: – Этот уёбок, блядь, сфоткаться со мной хочет? – Лоуренс кивает на Колвилла, который в ответ лишь натянуто улыбается и одаряет этого крысомордого взглядом «съебался-нахуй».

– Прошу прощения, джентльмены, – говорит он, после чего направляется к мерзотному типу, и они удаляются.

– Это Дьюри, – говорит Лоуренс, улавливая моё отвращение. – Он и Колвилл… бизнес партнёры. Но они не из моей обоймы, приятель. Мутные типы.

Соваться в бандитские разборки – последнее дело. – Ты бывал в «Heaven» раньше?

На лице Лоуренса появляется презрительная усмешка. – «Heaven»… «Trade»… Я туда не хожу. Терпеть не могу эту броскую пидорву.

– Эти заведения не только для БДСМщиков в кожаных костюмах – там часто бывают геи более сдержанной наружности.

– Хм, – недоверчиво бурчит он, а потом рычит сквозь зубы: – Всё это строго между нами! Капиш? ²⁴

– Конечно, мужик. По легенде мы просто два гетеро, высматриваем первоклассных сук, которые обычно ошиваются в гей-барах.

В глазах Лоуренса мелькает злостное возмущение, которое сменяется сдержанным кивком. Мы допиваем и направляемся по Чаринг-Кросс-роуд к вокзалу.

Звук и свет дают такой мощный удар по органам чувств, что и Лоуренсу, и мне становится трудно ориентироваться в пространстве. Я веду нас к сектору с кубическими софами, расставленными рядами за низкими столиками.

Лоуренс выглядит раздражённым, когда мы находим свободное место в зоне, где обычно тусуются девочки – все места для мальчиков уже заняты. Пока наши задницы борются за пространство, я ловлю широкую улыбку от одной из девушек: тёмные волосы и привлекательное зелёное платье, из-под которого выглядывают стройные ножки. – Хорошо, что мы не жирдяи, – кричу в ухо Лоузи.

«Heaven» – одно из моих любимых мест в мире: гей-клуб – лучшее место для натурала, чтобы снять хорошую телку. Но когда я ищу премиальную женскую компанию, я скорее выберу «Trade». Теперь, с Лоуренсом на хвосте, я стараюсь применить те же принципы, только в гомосексуальном мире. Мужчина никогда не бывает так сильно замкнут, насколько ему это кажется, но Лоуренс всё равно никогда так и не откроется. Его привлекают неженственные, условно гетеросексуальные парни, в то время как манерные юные квиры вызывают у него отвращение. Но какие бы связи не имел Лоуренс Крофт – ему явно далеко до Реджи Крэя: у него никогда не будет гарема из скромных миловидных мальчиков, готовых нагнуться перед ним.

Потоки света сменяют друг друга, переходя от синего к пурпурному и алому, Уитни совершает звуковую атаку своей песней о жажде танца с тем, кто её любит, а Лоуренс орёт: – «Stringfellas» – ахуенное место. Надо будет сходить как-нибудь. Там без внимания точно не оставят.

Я рядом с напористой тёмноволосой принцессой в изумрудном платье, она одаривает меня улыбкой «голубиной подружки». – Пора действовать, – я притворно целуюсь с Лоуренсом, как мы ранее и договорились, чтобы завлечь её. Для этого нужны крепкие яйца: недоёбаный старый извращенец пытается силой протолкнуть свой язык между моих зубов.

Я отстраняюсь. – План, Лоуренс… – его глаза с надеждой скользят по танцполу. Но зелёное платье уже приблизилось.

– Вы здесь часто бываете? – спрашиваю я мисс Хибс, вплетая в голос лёгкую театральность.

– Да… это единственное место, где до тебя не будет доёбываться всякая бухая быдлота. Это твой парень? – спрашивает она, кивая на Лоуренса, который сканирует зал, выискивая себе самое вкусное мясо для ебли.

– Нет, мы просто друзья, – закатываю глаза. – после расставания с Оскаром, моим бывшим, я разочаровался в любви.

Она представляется как Бекки, и я сразу отмечаю приятный тонкий, выразительный нос редкой лепной красоты и чёрные серьги-пуговки, которые парадоксально сочетаются с не по годам усталыми глазами, и капризными губами, подчеркнутыми алой помадой. Бекки действует решительно: – Могу ли я задать один вопрос?

– Только при одном условии: этот вопрос будет абсолютно личным и совершенно непристойным!

Бекки широко раскрывает глаза и понижает голос:

– Ты когда-нибудь был с женщиной?

– Нет, конечно нет, – горячо отрекаюсь я, положа руку на сердце.

– Никогда? И тебе даже не любопытно?

– Я просто так устроен, – шиплю Бекки, возмущённо, бросая взгляд на Лоуренса, который презрительно закатывает глаза и смотрит на молодого парня, который стоит неподалёку. – Прости…

Подмигнув Лоуренсу, я встаю и направляюсь прямиком к самому видному из тех, на кого он зарился. – Тот мужик, с которым я был, ну тот, взрослый…

– Агась, – шепелявит юный педик, – что ему нужно?

– Запал на тебя. Но он скрытный. Если ты будешь держать язык за зубами, он устроит тебе шикарный вечер – не пожалеешь.

Заднеприводный смотрит на Лоуренса, потом на меня. – Я буду здесь, у бара.

Я киваю в знак благодарности, возвращаюсь на место, жестом приглашая Лоуренса сделать свой ход. Он тяжело вздыхает, но тут же вскакивает и идёт к бару.

Бекки с интересом смотрит на меня: – А ты что затеял?

– Да так, помогаю приятелю…

– Ты уже говорил, что тебя это не прёт, – с ехидной полуулыбкой она наклоняет голову, глаза сужаются до хищных щёлочек, – но хоть раз то ты должен был переспать с женщиной, из любопытства хотя бы?

Её менее спортивная подруга, краем уха подслушивая наш разговор, злобно хихикает.

– Да нет же! Я гей. Мне вряд ли бы это зашло, – заявляю я, наблюдая за битвой взглядов Лоуренса и заднеприводного.

– Откуда ты знаешь?

– Вообще, я открыт для всего нового, но насчет этого я не уверен… – я вижу, как в ее глазах с новой силой разгорается искра высокомерия. – Ладно, мне нужно рассказать об этом своему другу… – я снова встаю, – так странно, но это пиздец возбуждает!

Я оставляю её с алым порезом улыбки, который она язвительно скашивает в сторону подруги, и, подходя к бару, слышу, как Лоуренс говорит заднеприводному: – Такие тут все уёбищные… а тебя как зовут?

Я касаюсь его плеча, кокетливо улыбаюсь его потенциальному партнёру, киваю Бекки, поднявшейся с места, и в шутку бросаю Лоуренсу: – Я немного побуду бишкой.

Лоуренс кивает и поворачивается к заднеприводному: – Не шарю, он за «Lord’s» или «The Oval» ²⁵, ну короче…

Когда мы с Бекки направляемся к двери, я замечаю, как старый гомофил, раскинув руки, словно ядовитый плющ, обвивает оцепеневшего щуплого юнца-педика. На лету ловлю его слова: – Ради семьи и друзей я вынужден держать всё в тайне…

Мы с Бекки ловим такси и едем к ней домой в Камберуэлл (я слегка разочарован – показалось, будто речь шла о Кларкенуэлле). Мы целуемся в такси, я с трудом удерживаюсь, чтобы не пустить в ход язык, удерживая напряжение в губах. Мы выходим на улице с викторианскими домами. – Не обращай внимания на вход, – умоляет Бекки. Её высокомерная маска на миг спадает, когда мы переступаем через ужраного в сопли алкаша, бубнящего что-то себе под нос, и заходим внутрь вполне приличной квартирки. Она сразу ведёт меня в спальню.

Я делаю вид, что нервничаю: – Что-то я сомневаюсь…

– Я развею твои сомнения, – говорит она и ловким движением расстёгивает молнию сзади, зелёное платье мягко соскальзывает вниз и падает на пол.

Как изящно.

Чтобы сдержать эрекцию, я представляю, как в сопли объёбанный Фрэнк Бегби, ебёт Спада в мусорном баке, заполненном битым стеклом и собачьим говном.

Мы валимся на кровать, и она сразу приступает к делу. Мой вялый хуй мгновенно обращается в ствол ружья, вставленный в рот самоубийцы. Бекки умело берёт его в рот, её широко раскрытые тёмные глаза скользят по моему лицу в поисках реакции.

Я использую привычный для таких случаев приём – откинуться на спину и думать о холмах, покрытых вереском, а Бекки скачет на мне во всех порнушных позах, объезжая меня по полной программе.

После того как она гидравлически доводит себя до третьего оргазма, я уже не могу сдержаться и мне кажется, будто фонтан спермы рвётся в презерватив прямиком из пяток. Я рычу в исступлённом облегчении, а она вдруг спрашивает: – Ты уверен, что ты гей?

– Голубее голубой лагуны, – возражаю я. – но стоит признать, это оказалось куда лучше, чем я думал!

Её эго сияет прямо через кожу, Бекки театрально закидывает волосы назад. Я думаю о матче «Хибс» и, что ещё важнее, о разочарованных шестидесяти четырёх гостевых болельщиках, уныло покидающих сектор Данбар в своей откровенно безвкусной одежде, после чего погружаюсь в глубокий, приятный сон.

В тусклом утреннем свете видно, что Бекки крепко спит, поэтому я решаю своевременно слинять. Слышно лишь тиканье облезлых часов на тумбочке, легкий скрип досок под ногами и резкий, дерзкий щелчок замка двери. Я триумфально сжимаю кулак, знаменуя успешный побег.

Прогулка по Южному Лондону, мимо Кеннингтон Парка и Овала ²⁶, напоминает мне, что фактически я нахожусь на задворках столицы. Отказываюсь от посадки на линию Виктории в Воксхолле, символично перехожу мост через реку в сторону севера, к цивилизации, и отправляюсь домой с Пимлико.

Вернувшись на Оффорд-роуд, мне стало интересно, как там Лоуренс. Решив постирать свои пропотевшие вещи, я нахожу листок бумаги в кармане штанов:

Аманда Женевьева Конингсби

Не понимаю, почему мне настолько дерьмово на душе. Я ведь ей не изменял… Тем не менее, я бросаюсь в душ и скрупулёзно отмываю каждую часть своего тела, уделяя особое внимание наболдажнику. Аманда, моя Абиссинская служанка. Неужели это и есть разрушительная магия любви?

Глава 5Любовь всей его жизни

Дочь той величественной линии,

Что прежде, чем низкорождённое Солнце засияла,

И прежде, чем показалась хоть одна плебейская звезда,

Воздвигла свой грозный трон в хаосе…

– Мэри Шелли

Летом, когда я сошлась со Спадом, меня поглотили отчаяние и безнадёжность. Мамы не стало, я была совершенно опустошённой. Мне было плевать на всё, кроме дерьма, которое я юзала, чтобы заглушить свою боль. Это было единственное, что давало хоть какое-то облегчение от самой себя, от тех беспощадных мыслей в голове. Постепенно дурь становится первопричиной боли, настолько сильной, что ты забываешь причину, которая была изначально. А потом это уходит. Я держалась Спада, потому что знала, какой по натуре был Саймон. С девчонками. С Лесли. Марией. Марианной. Эстер…

Спад и Саймон махнули в Лондон, прихватив с собой Второго Призёра, Марка Рентона и психопата этого – Франко Бегби. Он сейчас опять в тюрьме, и там ему самое место. Замутили какую-то аферу с наркотой, а Марк их всех надул и свалил с деньгами! Спад… Дэнни вернулся разбитый, с Франко и Вторым Призёром. А Саймон остался в Лондоне.

Марк просто исчез, будто был стёрт с лица земли.

Из-за своих проблем с наркотиками, Спад должен был стать одной из станций на моём личном пути в ад, очередным эпизодом катастрофы. Но вместо этого произошло нечто одновременно и прекрасное, и ужасное. Я встретила человека, который, несмотря на все свои косяки -и мои тоже-полностью и безоговорочно любил и боготворил меня.

До безумия.

Первые несколько месяцев это было как глоток свежего воздуха. Антидот против эгоистичной безразличности всех этих лжепророков любви: ребят, которые пользуются доверием девчонок. Саймон – и лучший, и худший из них.

В начале Спад был спасением. А теперь всё летит к ебеням.

Иногда утром просыпаюсь и вижу, как он сидит, опёршись головой на руку и смотрит на меня, весь в тоске. Это уже слишком: навязчиво и выносит мозг. Пиздец, как низко я пала с того пьедестала, на который он меня вознёс. Со второго этажа дома на Киркгейте, куда мы въехали, прямо на монолитный бетон торгового центра. Падение, которое нас обоих разнесло на мелкие кусочки.

Но, несмотря на всё это, есть и свои плюсы. Уж чего я никак не ожидала от Дэнни «Спада» Мёрфи, – это крышесносная сексуальная жизнь. Сначала он был нервным и неуклюжим из-за недостатка опыта и абстиненции, будто девственник: у него была обострённая чувствительность, он постоянно извинялся за то, что быстро кончал, пока я лежала рядом, сжираемая напряжением изнутри, стесняющаяся самостоятельно довести себя до оргазма. – Это потому что я реально на тебя запал, – с грустью объяснял он. – Ты – любовь всей моей жизни.

– Я ж не китайский сервиз какой-то, Дэнни, – говорила ему я.

Любовь всей его жизни.

Прикоснись ко мне.

Почувствуй меня.

Выеби меня.

Однако, когда дела с сексом наладились, всё стало просто супер. Дэнни Спад Мёрфи – настоящая машина. Выносливость невероятная, пацан может ебстись всю ночь, и я даже стала прививать ему разные креативные штучки. Вместе смотрим порно, пробуем всё подряд. И что самое главное – как бы ни были извращены наши сексуальные игрища, я всегда чувствую его взрывную любовь и обожание, которые он изливает на меня. Я запретила ему называть меня «Польской принцессой». Про свои восточноевропейские корни я почти ничего не знаю, кроме того, что мой дед, которого я никогда не видела и которого мой отец сторонится, был моряком. Он какое-то время был женат на моей бабушке, прежде чем снова сбежал в дальнее плаванье.

Но любовь Спада накрыла меня, как ураган. Всё начиналось с тостов и чая в постель по утрам. Каждый день. В одно и то же время.

С точностью до ёбаной секунды.

Каждый раз, когда кто-то из нас покидал дом, я выдыхала настолько сильно, будто до этого находилась в плену. Его было слишком много. Со своей всепоглощающей заботой он мчался навстречу шестидесяти девяти разочарованиям, приближая нас к моменту, в который он полностью всё разрушит. Иногда я видела, как его лицо подёргивалось от той отчаянной интенсивности, что он привносил в нашу жизнь. Это не может продолжаться вечно. Это приведёт к катастрофе.

Спад – торчок, зависимый. Я – тоже. Он никогда полностью этого не осознавал. Что это вообще значит. Я поначалу тоже не понимала. И хотя, мы оба были долгое время чисты, по факту, мы дико и отчаянно подсадили себя на дофамин, серотонин и адреналин, будто на нас надвигалась ужасная внутренняя засуха.

Почему всё должно быть так? Почему в любви всегда есть победители и проигравшие? Вот Саймон Уильямсон: он ранит девушек – всегда так делает; он разбивает наши сердца. А Дэнни Мёрфи и ему подобные – мы разбиваем их. Так уж устроен этот мир. Один – мудак, другой – хороший парень. Неужели так и должно быть? Разве этого мы хотим, или даже нуждаемся на определённых этапах жизни? Конечно, нет. Саймон осознаёт важность выброса дофамина у других, а себя всегда держит в руках. Он циник и манипулятор, но он даёт что-то особенное. Что-то, ради чего стоит стараться.

Но с Дэниелом Спадом Мерфи этого нет. И я не могу смириться с его одержимостью Саймоном, с его постоянными намеками на сравнения.

Иногда, когда у меня на душе становится совсем темно, я хочу, чтобы он просто заткнулся или съебал на хуй.

Глава 6Преследуемые души

И часто в своих снах, что наяву

Я снова проживаю то мгновение,

На полпути к вершине я лежу

У башни, павшей в разрушение.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

Больной запланировал выждать две недели до своей следующей встречи с Амандой Конингсби и постоянно думал о ней. В первую неделю он сдался, таки поддавшись одержимости покататься на скутере в Хайгейт, чтобы лишний раз покрутиться возле её квартиры. Он не считал это слежкой: просто собрал кое-какую информацию, прежде чем снова позвонить ей. Уныние накатило быстро – за две недели она так ни разу и не появилась. Пришлось смириться с мыслью, что Аманда могла переехать. Он даже начинал принимать вариант, что придётся переступить через себя и позвонить первым.

И сейчас Больной, в этот свежий осенний субботний день, несмотря на отличную точку обзора на углу улицы за припаркованными машинами, боится, что шанс уже упущен. Довольно прохладно, но он тепло одет – кепка, перчатки и любимое пальто до колен, которое он предпочитает надевать, когда выезжает на своём пятидесятикубовом небесно-голубом «Lambretta». Хотя он и ценит стиль модов ²⁷, их костюмы, стрижки и скутеры, но парку он никогда в жизни бы не надел.

И вот, к его внезапной радости, Аманда выходит из подъездной двери, в темных очках, защищающих от не по сезону яркого ноябрьского солнца. Волосы зачесаны назад, она одета в стильный светло-бежевый пиджак, фиолетовый свитер, чёрные леггинсы и чёрные туфли на плоской подошве. Больной замирает – ноги еле держат, чтобы идти за ней по улице. Внезапно в штанах нарастает напряжение, которое он тут же глушит мыслями о своих старых друзьях из Лита, Бегби и Втором Призёре, занятых жестким сексом в тесной камере Сауттонской тюрьмы. Куда она собралась? Сегодня же суббота, может, идёт на работу сверхурочно? Нет, она одета слишком неформально для административной работы в агентстве занятости Вест-Энда.

Он тут же решает оставить свой скутер, прицепив его к фонарному столбу, и направляется за Амандой вниз по склону. Следует за ней до станции метро Кентиш Таун, откуда она едет в Вест-Энд. Ворвавшись в адский вагон, полный туристов и шопоголиков, Больной пробирается к освободившемуся месту, тесня безликих соперников. В ответ на их вялые возгласы он бросает им грубый, сочный пошёл-нахуй взгляд и оскаливается в самодовольной акульей улыбке. Если не быть настоящим уёбком в метро, то где же ещё им быть?

Аманде повезло меньше – её прижали к дверям вагона. Глядя в пространство между обложкой своего романа «Паломничество» и козырьком бейсболки «Manchester United», Больной наблюдает ее мимолетные очертания сквозь лес тел. Прошлым летом, прогуливаясь по Сохо, он стал свидетелем того, как несколько болельщиков «West Ham» сорвали с головы незадачливого китайского туриста подобную бейсболку, а после выбросили её. За исключением остаточной привязанности к Джорджу Бесту, Больной абсолютно равнодушен к «Manchester United». Выбор пал на эту кепку, поскольку она служила отличным прикрытием; он был уверен, что в ней он выглядит так же, как любой другой кретин по всему миру, который добавил футбол в список своих увлечений. Только бейсболка «New York Yankees», возможно, обеспечила бы большую конформистскую анонимность.

Таинственным образом душный вагон останавливается глубоко под землёй между Камден Таун и Морнингтон Кресент. Напряжение неумолимо перерастает в отчаяние: пассажиры на грани паники, в ожидании, что сейчас грянет взрыв устроенный ИРА ²⁸, и всепоглощающий огненный смерч пронесётся по вагону. Его легкая куртка Nike слишком теплая для такой жары, по спине протягиваются струйки пота.

На мгновение увидев Аманду в суете встревоженной толпы, он тут же захотел предложить ей своё место. Катастрофа кажется неизбежной, и он прокручивает в голове, как близки они были, и как далеки. Размышляет о том, как выглядела бы её обнажённая фигура; даже в их объятиях ему не приходило в голову акцентировать внимание только на её груди или ягодицах, – куда большее понимание изгибов её тела он приобрёл во время той долгой прогулки до станции. До сих пор всё его внимание занимало только то, что выше шеи: глаза, кожа, волосы, зубы и чарующая улыбка. Это было необычно. Здесь происходило нечто новое, нечто грандиозное. И теперь всему этому может положить конец какой-то отщепенец с бомбой, вознамерившийся сделать невнятное политическое заявление.

А что, если всё зря? Что, если грянет взрыв, и нас просто затопчут в давке, выжав из тел последний вздох? Я должен идти к ней!