Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

– Ага, так он мне всё и выложит?

– Молись, блядь, чтоб он раскололся.

Мне нечего сказать. Ловлю себя на том, что киваю. – Я посмотрю, что можно сделать, Фрэнк.

– Не смотри, блядь, а делай.

Тишина, как в морге. Затем я спрашиваю его: – И что за история вновь привела тебя сюда?

Он злобно смотрит на меня и говорит: – Мудак какой-то в «Volley» развыёбывался. Если верить его рассказу, в пабе по телеку шла передача с полупокером этим, Майклом Бэрримором, и какой-то дурачок сказал своему приятелю, тыча в ящик: «гляди на этого пидора». Угадайте-ка, кто, к сожалению для этого бедолаги, сидел за стойкой прямо под телеком, перемахнул через неё и стакан ему об голову расхуячил?

Фрэээнсис, дорогуууша, ну разве можно принимать всё так близко к сердцу? Вот до чего тебя довела тонна гей-порно присланного по почте! Так рад, что отправил его тебе. Уёбок.

Вновь приободрившись, я прощаюсь с заточённым в тюрьму простофилей и высвобождаюсь из сокрушающей дух тюрьмы. Иду по Калдер-роуд в сторону Горджи. Льет как из ведра, черные тучи затягивают мутный дневной свет, мимо проносятся машины с включенными фарами. Мой настрой омрачается: пиздец кáлит, что Бегби так меня напряг. Вдруг слышу за спиной шаги – тяжёлые, решительные. По итогу, этот тип пытается догнать меня. – Эй, чувак, ну, мудак в курточке гейской! Видел тебя с корешем твоим, с Бегби: пизда ему!

Я поворачиваюсь, чтобы подробнее рассмотреть этот экземпляр: волосёнки, как с мошонки, челюсть отвисшая, чёрные глазки-бусинки и лицо, изуродованное рытвинами от прыщей с обеих сторон так сильно, будто он сам себя оперировал паяльником. Это то уёбище, что аутиста-Доннелли навещало.

Я шагаю дальше, игнорируя невежду.

Ну сколько же ещё ебанутых неадекватов этот мудак Бегби нашлёт на мою жизнь?

– Я, блять, с тобой базарю! Видел тебя, говорю…

Я резко останавливаюсь, и разворачиваюсь, впиваясь взглядом в эти проницательные крысиные глазёнки, оказавшиеся в тревожно близком соседстве с моими. – Давай-ка я тебе сразу всё обозначу: мне поебать, что случится с твоим другом монголоёблым или с Бегби в результате их жалкой вендетты. Более того, я надеюсь, что их страсть перерастёт в тюремный любовный роман, и они будут ебать друг друга, пока оба от СПИДа не подохнут.

Кретин просто стоит, уставившись на меня с открытым ртом, обескураженный искренней злобой, прогремевшей в моем порыве. Когда к Жертве Пьяной Акушерки возвращается дар речи, он заявляет: – Вот как, чувак, мда.

– Ага. Вот так, – я разворачиваюсь и ухожу, оставляя выродка с его тараканьими мыслями, провожая взглядом его тупую, сутулую фигуру, пока он поправляет воротник своей потрёпанной куртки.

Я достаю блокнот, чтобы найти номер Марианны.

Ублюдок.

Плюх. Линза дождевой капли расползается на «А» и «Р» в её имени, на мгновение увеличивая их, прежде чем впитаться в страницу, оставляя после себя актиниевую кляксу. Небесный гаффер ⁹⁶ сегодня явно напялил свою североевропейскую протестантскую шляпу отбивающую сексуальное желание любого вида. Еще пара капель попадает на книжку, вынуждая её закрыть.

Капли и нарастающий гул в небе предвещают надвигающийся ливень, который я решил избежать, зайдя в тошниловку, что стыдливо притаилась у продуваемой ветром магистрали, ведущей обратно в город. Стандартное логово ультрас: хуёвое пиво, обшарпанные медные столы, липкий ковёр, вызывающее мигрень освещение. И куда ж без него: джук-бокс, полный заезженных, приторных поп-хитов, названия которых даже просто прочесть ниже моего достоинства.

Нет никакого оправдания плохому сексу или плохой музыке. И то, и другое меня пиздец как оскорбляет: это продукт испорченных душ. Помимо дождя, я также жаждал избежать дальнейших преследований различного рода клоунов, но это паб джамбо: а следовательно, он забит гнусными полудурками, что только подтверждает убогая музыка и декор.

Я пробираюсь мимо туш, обильно перерабатывающих пиво и фастфуд, напрочь лишенный питательных веществ, которые вытеснили добавки, консерванты и эмульгаторы. Заказав и приговорив рюмку, я собираюсь с духом, поскольку мне предстоит выполнить уберважную миссию. Бегби-то за решеткой, но если я откажусь от задания, выполнять которое он меня угрозами вынудил, то визита от Лексо, Нелли, Рэба Райланса, Донни Лэйнг или Ларри Уайли – зловонного психопата, которого я до сих пор избегал – не миновать. В этом случае, помимо пошлой и неприглядной природы таких встреч, как он и говорил, все прознают о нашей делюге, захотят урвать кусок при возврате бабок Рентона. И без того невозможная затея полностью провалится с появлением лишних носов в этом деле. Не стоит упускать тот факт, что мы с Сикером старые знакомые. Если я найду к нему подход, у меня будет куда больше шансов, чем у шушеры Бегби.

Я так полагаю.

Ограниченный скудным финансовым положением, я сажусь на ненавистный мне автобус –вспоминается этот ленивый ублюдок, отец Аманды, которого на работу шофёр на лимузине возит– и направляюсь через город на Альберт-стрит, радуясь, что сбежал наконец от гнилостной вони Горджи. Когда я выхожу из автобуса, воздух ощущается куда чище, и я благодарно наполняю лёгкие. До Лита рукой подать, именно поэтому солнце, как по заказу, выходит, и разгоняет хмарь. Я выворачиваю своё пальто от Fendi мехом наружу.

Крайне маловероятно, что Сикер всё ещё живёт в той же халупе. Что не удивительно, алюминиевая коробка уличного домофона этого запустелого наркоманского притона вырвана из креплений и безжизненно свисает на проводах. Однако когда я поднимаюсь на верхний этаж кишащей крысами, заваленной мусором лестничной клетки, обнаруживаю знакомую угрожающую металлическую дверь нетронутой. Хоть что-то радует, ведь это скорее знаменует присутствие, а не отсутствие. Я долблю по ней кулаком.

Тишина.

Дверь квартиры напротив приоткрывается, и на меня с бестолковой враждебностью смотрят самые странные глаза, которые мне когда-либо доводилось видеть. Они буквально выпирают за веки. У старого уёбища, из которого они торчат, нет подбородка, только опухоль подо ртом, которая заканчивается где-то в районе груди.

– Сикер. Я ищу его.

Дверь открывается чуть шире. Один глаз фокусируется на мне, другой сканирует лестничную клетку. Раздаётся глубокий пневматический звук – до меня доходит, что это его дыхание. – Он и ему подобные съехали. И скатертью дорожка.

Я ебать как стремаюсь шаров этой жертвы щитовидки. Вместо них я осматриваю ярко-красные тапочки, с окном для проветривания пальца в одном из них, туго затянутый ремень, который собирает гармошкой слишком большой пояс штанов из секонд-хенда, и красную футболку с указательным пальцем, тычущим в невидимого спутника, украшенную надписью: «Я С ЭТИМ ИДИОТОМ». – Извиняюсь, а адрес он оставил? Если не секрет?

– В тюрьме прописался, очень уж надеюсь.

– О как, не ладили, значит, – вкидываю я, уловив запах испортившегося жареного хрючева из его жуткой обители. – Ну, ты в этом уж точно не одинок, – сочувствую я, подрубая подхалимскую тактику к старому гандону. – Он, походу, был архетипическим соседом из ада.

– Да ты и половины не знаешь!

– Уёбок мне денег должен, – рявкаю я. Моё крутое амплуа, судя по всему, подрывает моё пальто от Fendi, на которое он свои зенки на цветоножках вылупил.

Мистер Щитовидка бросает на меня гнусный взгляд. – Да хуй его знает, где он теперь живёт, но всё ещё захаживает в тот паб, – и его голос переходит в шипение, прям заговорщицкое, – в котором бабки стрижёт со своих грязных мелких наркодилеров. Это только между нами, типа, по секрету, – улиточьи глаза Щитовидки снова шарят по лестничной клетке.

– Само собой. Должен буду, – и я радостно покидаю скользкого старого брюхоногого, направляясь вниз по лестнице в паб.

Раньше это место называлось «Clan Tavern», нездоровый притон, полный бенгальских улан ⁹⁷, но источающий терпкий шарм маргинального портового сообщества. Ныне паб воскрес как безвкусный тематический бар футбольного клуба «Хиберниан». Но халтурная попытка обвешать заведение дешёвыми футбольными безделушками не может скрыть того факта, что, по сути, это тот же самый сортир. Хотя это место несколько утратило свой прежний характер, оно и сейчас может похвастаться низкопробным ансамблем лютых быдланов: розовощёких, коренастых, бритых наголо, глаза которых с хищным безразличием косятся в поисках жертвы, пока их непозволительно глупые рты висят открытыми в ожидании мух. Я заказываю лагер, прикидывая, что, скорее всего, мне следовало оставить пальто мехом внутрь.

Сижу, смотрю результаты скачек, передо мной в стакане пинта этой ссанины ебучей. Я даже не замечаю, как он входит в бар. Просто чувствую возмущение воздуха, света, а затем стула, ощущая, как массивная туша усаживается рядом со мной. Поворачиваясь, я смотрю в эти мёртвые глаза, едва различимые сквозь фотохромные очки. Работать без зрительного контакта тяжко, но я буду стараться изо всех сил. – Сикер! Как оно? Искал тебя, дружище, на старой хате, через дорогу.

– Товар нужен?

Разумеется, я не собираюсь говорить ему: «Я знаю, что ты знаешь, где Рентон, так что давай выкладывай – Бегби приказал». – Не. Ну, типа, и да, и нет. Если честно, тянет иногда; спешу заметить, в последние дни куда реже, вот я и припёрся. Хорошо, что тебя дома не было. Без обид, но я пытаюсь держаться.

– Ты всё пиздятинкой торгуешь, – его поджатые губы – максимально приближённая к улыбке эмоция. – В Лондоне, как я слышал.

– Ага, – осторожно говорю я. – Кручусь, как могу.

– Ага. Пойдёт.

– Так ты где сейчас обитаешь?

– Да там-сям – говорит он.

Я чувствую, что копать дальше в этом направлении неразумно. Да и вообще, его место жительства – это последнее, что меня интересует. Лучше сразу выложить карты на стол. – Слушай, ты случайно не знаешь, где сейчас Рентон?

– Где-то там, где тебя нет, – Сикер снова почти улыбается. – Ну да, Марк Рентон. Тот еще тип. Слышал, он вас до нитки обобрал.

– Ну, так, эм, ты не знаешь, где он сейчас ошивается?

– Если б знал, думаешь, сказал бы тебе?

Я пожимаю плечами в ответ. – Ну, а кому нравится, когда…

Огромная рука сжимает моё горло. Давит. Я чувствую, как мои глаза вылезают из орбит, как у Мистера Щитовидки… Не могу дышать… Ощущение почти роскошное, нет никакого чувства паники…

Я слышу его голос: – Слышь, я не люблю, когда у меня за что-то интересуются, а потом хуйню толкают. Твой дружок Бегби уже усвоил этот урок на киче. Ты, походу, и сам за это уже в курсе. Так что съебал бы ты отсюда туда, откуда припёрся, и не совал бы больше свой нос в мои дела, если не хочешь реальных дел поиметь. Усёк?

Я даже не пытаюсь ответить. Да это в целом бессмысленно. Он отпускает меня, воздух снова врывается в лёгкие, комната перестаёт кружиться, и только тогда дар речи возвращается ко мне. Но к тому времени Сикер уже уходит, а бармен бросает на меня взгляд, полный жалкого презрения.

Я шатко поднимаюсь и направляюсь в туалет. Смотрю на себя в зеркало: мои глаза выпучены, когда я прикрываю их, можно заметить, что на веках полопались кровеносные сосуды. Может, он и с соседом так… Тело ощущается слабым и атрофированным, я плещу водой на лицо, вдыхая как можно больше воздуха в легкие. Ухожу, оставив пинту ссанины недопитой. На улице стало посветлее, чайки кричат над головой, угарают с меня. Я всасываю более живительный воздух, неуверенно направляясь в сторону Уок, вверх по Бриджес в сторону Саут-Сайда, к маме.

Я всё ещё в потрясённом оцепенении, голова кружится, тошнит. Когда я выхожу на Николсон-стрит и сворачиваю на Инфирмери-стрит, до меня доносятся голоса, приближающиеся ко мне. – Вон он. Кореш Бегби.

Один из них, поравнявшись, преграждает мне путь. Опять этот выродок: тот же, с глазками-бусинками и мошонкой вместо лица, тюремный посетитель петушка Бегби – ебла монгольского. Я унаследовал всех врагов этого кретина.

– Кореш Бегби!

– Бога ради. Отъебись. Плевать мне на ваши разборки.

– Да, это кореш Бегби, точняк, – Жертва Пьяной Акушерки, поворачивается к кривозубому дурачку в дешёвой замшевой куртке, которая из-за дождя стала похожа на гигантский небритый лобок. Такую стал бы носить только чей-нибудь дядя-извращенец. – Донно говорил, что лучший кореш Бегби обобрал их, на бабки развёл. Рассказывал, что этот пацан приходил как-то к Майки Форрестеру: дерганый весь, занюхал бы что угодно, даже мой пердёж, и вот он разделал этого пидора Бегби, подчистую, нахуй!

Господи… да что это за нетронутый топфет ⁹⁸ ?

– Донно ещё говорил, что большой Сикер сделал Бегби своей сучкой… до слёз довёл, как маленькую девочку, – рассказывает Стиляга-Извращенец.

– Точняк, и чё на это скажешь? – дразнит Жертва Пьяной Акушерки.

– Ну чё, ты из YLT ⁹⁹, да? – спрашивает Стиляга-Извращенец.

– Относился, когда мне четырнадцать, блять, было. – Я поворачиваюсь и смотрю на болвана, стоящего рядом с Жертвой Пьяной Акушерки, сжимающим кулаки. – Не подскажешь, это съезд имбецилов или собрание тех, у кого проблемы со стилем? Или и то, и другое?

– Умный дохуя, – говорит Жертва Пьяной Акушерки и с размаху вкладывает боксёрский апперкот мне под грудную клетку. Воздух вырывается из моего тела, сменяясь парализующей жёсткой болью. Ещё удар, я буквально не могу пошевелиться, лишь хрипя, пытаюсь наполнить лёгкие воздухом.

Когда головокружение проходит, я обнаруживаю себя сидящим на бордюре тротуара. Наблюдаю, как кровь из моего носа капает в сточную канаву. Вокруг меня встревоженный бубнёж. – Шпана чёртова, – женский голос, – парнишка же их даже не трогал!

Всё болит. Пытаюсь встать. Шум машин. Детское улюлюканье…

Меня тянут за плечо. Коренастый мужик помогает встать. От него пахнет сосисками и алкоголем. Видимо выскочил из паба «Royal Oak». – Тише, приятель… здорово тебе досталось.

Я пытаюсь сфокусироваться на размытых лицах, пока улица кружится вокруг меня.

– По факту, Джо-Джо, – ржёт другой парень. – Здорово, по-другому не скажешь!

– Давай скорую вызовем?

– Я в порядке, – выдавливаю я, когда перед глазами начинает проявляться красное, опухшее лицо.

– Эти парни тебя не жалели! Жёстко отделали, – еблет принадлежит пузатому типу, чья кожа кричит о нехватке витаминов.

– Да ещё как отделали! – второй поменьше, квадратный, с огромными плечами. На нём кромби. – Ага, они тебя и по башке пнули, и по яйцам потоптались…

Чувствую острую боль, но не в яйцах – внизу живота. – Ты думаешь… одолжение мне делаешь… рассказывая, как они меня ебашили, пока я в отключке был?

– Да просто рассказываю, что тут вообще было, – говорит Маленький Боксер, кивая на Красноёблого.

– Съебали нахуй с глаз моих…

– От пидарюга! Помочь же, блять, хотели уёбку! Теперь понятно, хули тебя эти пацаны отпиздили: нехуй в шубе бабской ходить! Парни явно чё-то неладное учуяли!

– Учуяли, как пить дать – говорит Красноёблый, приближаясь в моём размытом поле зрения, – добавь-ка это к общему счёту!

Мелькнула рука – хруст в челюсти, затем в шее, теряю равновесие и падаю на землю.

Прихожу в сознание: я в больнице, моё тело разрывается от боли. Я тоскую по Лондону каждой фиброй своей души. На носу у меня повязка. Ёбаный в рот, только не мой прекрасный нос…

Вытащите меня уже из этой зверской обители, заселённой пиктами ¹⁰⁰ !

Приближается бочка в униформе медсестры. Говорит, что у меня сильное сотрясение, велит лежать смирно. Нос сломан, но его уже вправили. В горле так пересохло, будто я глотал пылающий елдак самого Сатаны. Я тянусь к кувшину с водой на тумбочке. Она пихает меня обратно, но потом всё-таки наливает стакан. Делаю глоток. – Вот так, – говорит она успокаивающе.

Я снова проваливаюсь в глубокий сон.

Проснувшись, я ощущаю через сомкнутые веки тёмные фигуры на фоне тусклых ламп, освещающих палату. Ноздри раздуваются от столкновения запахов, пробивающихся сквозь медицинский смрад: Obsession от Calvin Klein схлестнулся с чрезмерно сладким Aramis.

Открываю глаза, вижу Аманду и Маму, сидящих у моей кровати, на их лицах считывается тревога. В глазах пляшет страх. Я хочу выследить и убить всех причастных к этому акту насилия надо мной. Аманда сжимает мою руку. – Саймон… что случилось? Твой нос…

Боже, я влюблен. Любовь этой женщины просто ошеломляет. – Точно не скажу… – пытаюсь сформулировать приемлемую ложь, – судя по всему, какая-то грубая попытка ограбления, вероятно, из-за Fendi, – объясняю я ей, опираясь на всплывшее в памяти свежее лондонское таблоидное словоблудие о моральной панике, соперничающей с забастовками, терроризмом и футбольным хулиганством. Но Эдинбургские же неадекваты обычно не прибегают к насилию ради материальной выгоды. Они склонны это делать просто потому, что получают от этого удовольствие. Большинству из них было бы стыдно, либо они сочли бы недостойным, обшарить карманы уебана, которого они только что -исключительно из спортивного интереса-размазали по асфальту в стонущее месиво.

– Да что это за-эх город! Fineto! Конченый, – восклицает мама. – Посмотрите, что они сделали с моим мальчиком! Его прекрасный нос! Он же отец!

Вот теперь я жажду их ухода и восхваляю медсестру, которая настаивает, что мне действительно нужно отдохнуть, прежде чем они проведут ещё какие-то тесты, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке. Умереть сейчас было бы особо трагично: состояние Коннингсби выбивается у меня из-под носа беспечными кулаками и ботинками разношёрстных уличных безнадёг-забулдыг, ревностно чующих успех…

На следующий день меня выписывают, Аманда с Карлоттой везут меня домой. Вправленный нос, к счастью, будет в полном порядке, как и раньше, но мне настоятельно рекомендовали покой из-за сотряса. А он пиздец какой жёсткий: если повернуть голову в сторону или слишком быстро встать, начинаются приступы тошноты, но, к счастью, они стихают почти сразу же, как только я подавляю их на уровне симптома.

Всё, что я могу делать в ближайшие пару дней – тихо-мирно сидеть дома, пялясь в тупые дневные ТВ-программы. Поначалу гиперопека Аманды, Мамы и сестёр ещё терпима, я походу даже отвоевал немного статуса, потерянного с появлением новичка, потому что Мэндс начала постоянно называть малыша «засранец» в телефонных разговорах с подружками. Однако вскоре это становится ещё большей мозгоёбкой, чем черепно-мозговая, ведь сострадание неизбежно сменяется контролем.

Я убеждаю их взять мальца с собой в город. Благословенный покой!

Я сдаюсь после двух часов одиночества: несмотря на лёгкую шаткость, я всё же решаю выйти подышать воздухом и найти компанию, лишённую вагин. Записная книжка прожигает карман куртки. Марианна: не могу поверить, что мы больше никогда не поебёмся! Но я должен хотя бы попытаться держаться на пути истинном.

К моему сожалению, единственный человек не-женского пола, которому я могу позвонить – это Спад Мёрфи. Мы встречаемся у статуи королевы Виктории в начале Уок. – Круто, что ты позвонил, типа, – говорит он, хотя по нему этого не скажешь. – Что там по свадьбе?

– Снова в силе. Июль следующего года. Я вам обоим отправил приглашения. Придут со дня на день.

– Славненько! Жду не дождусь. Франко собирался одолжить мне бабки, но сейчас-то он в тюряжке, так что с этим напряг… – он замолкает, выглядит так, будто только увидел меня. – Что с тобой стряслось? Твой нос! Глаза! Губа!

– Наткнулся на примитивных кретинов, которых в этой дыре можно встретить, даже когда просто идёшь по своим делам.

– И они тебя отмудохали, – радостно напевает он.

– А ты хули такой счастливый? – бурчу я. – Господи, блять, боже, да что не так с этим местом? Почему психопаты, ебашущие невинного человека в кашу, вызывают столько радости у местного населения? Я приглашаю тебя на шикарную свадьбу, а ты лыбишься, как клоун ебаный, с того, что я стал жертвой многократных избиений?

– Прости… дело-то не в этом… я просто думаю о компенсации, типа. Огромные бабки, Сай!

В своём горе я даже и не подумал об этом! Исходя из принципа, что сломанные часы показывают правильное время дважды в день, мы заполняем форму на получение компенсации в отделении полиции за нанесённые травмы.

План посыпался с самого начала. Сидим в приёмной, Спад дёрганый весь, потеет. Стоящий за стойкой коп с экземой на роже чует запах аферы даже сквозь смрад собственного гноя. Сомнений не остаётся: как только мы выйдем за дверь, заявление будет скомкано и выброшено в корзину под раскаты свиного гогота.

Я чувствую, что презрительные взгляды ментов направлены не только на Мёрфи, но и на меня – снова идёт кровь из носа. Кислый коп за стойкой, тряся шелушащейся головой, протягивает мне кусок кухонного полотенца, уже пропитанный его потом.

– Не заляпай бланк кровью, – услужливо предупреждает Спад.

Прогулка на свежем воздухе, как это обычно бывает с Мёрфи, оборачивается пустой тратой времени. Мы бесцельно бродим по докам, заходим в кафе, и мне приходится ещё час слушать спекулятивный бред человека, совершенно разжижённого и генетикой, и наркотиками. – Помнишь, как Марк говаривал о «Преступлении и наказании»? – внезапно рявкает он, в несвой ственной ему манере просветления.

Так и тянет сказать: «не упоминай имя этого вора», но любопытство берет верх. Я читал эту книгу, и как раз по совету Коварного Рыжего Ублюдка.

– Да, дилемма Раскольникова.

– Это то, с чем все мы сталкиваемся, – он внезапно становится мудрым и глубоким, – ну типа, когда ты делаешь что-то, что вот знаешь, что плохо, но думаешь, что тебе это сойдет с рук. И пониманием того, что это плохо, ты сам себя наказываешь, типа. Ну или Бог.

– Да нет же, дружище, – я закатываю глаза. – Тебя наказывает совесть. Твоя собственная слабость. Чтобы обойти это, нужно быть сильным. Подавить свою совесть.

Этот тезис – кол, вонзенный в его открытое нараспашку сердце, его рот расползается в ужасе. – Но у всех должна быть совесть! Чтоб знать, когда поступаем плохо!

– Знать, когда поступаем плохо, и ебать себе мозги по этому поводу – это две совершенно разные вещи.

– А может, когда мы её игнорируем, как бы, – робко надеется он, – мы просто копим больше боли на будущее.

Этот идиот, как и те неудачники ебаные из Ватикана, не понимает католицизма и того, как использовать его как рабочую религию.

– Возможно, – говорю я с сомнением, начиная скучать и беситься от его компании. Ещё и сотрясение это… при каждом резком движении головой в сторону, меня накрывает волна головокружения. Да будут прокляты эти ёбаные опустившиеся трусливые мрази…

Я хочу прилечь, как можно дальше от мистера Мёрфи. Я всецело поддерживаю оппортунистическое воровство, но его бегающие глазки, сканирующие каждую сумку, кошелёк, открытое окно или камеру наблюдения на нашем пути, вскоре истощают мою душу. Больше нет сил выносить эту вынужденную трезвость. – Да будет мне вино в изобилии явлено, – указываю я на дорогой трактир через улицу.

– Лады, погнали, – его дикие глаза загораются, – но если только за твой счёт, типа.

Я вздыхаю в знак смирения, и мы переходим дорогу. То, что было бы заурядным местечком в Лондоне, в Лите является вершиной шика, показной изысканностью. Заказываю бутылку «Chablis» и два бокала.

– У тебя бывает чувство дежавю?

– Каждое утро, когда сру.

– Это да, – он оглядывается, – но я типа про то, что ты уже как-будто бы был тут раньше, а вроде бы и не был, сечёшь?

– Да, распространённое явление, – нетерпеливо заявляю я, не желая втягиваться зону спекулятивного бреда этого полудурка. – Хотел спросить, как поживает милая Элисон? Естественно, её имя тоже указано в твоём приглашении, вы же, типа, стильная и влиятельная парочка Лита…

– В поряде, – отвечает он, встаёт и залпом опрокидывает бокал, – дела срочные, как бы, – его настроение омрачается, с той детской быстротой, свой ственной идиотам, которые не умеют юлить и притворяться, ввиду чего полностью теряют контроль над ситуацией. – Увидимся, – и, к моему восторгу, он угрюмо уходит.

Наблюдаю, как он вываливается за дверь. Думает, что мне небезразлична Элисон. Но нет. Было время, но запах Лита и социального жилья может глубоко въесться даже в самый перспективный материал. В бутылке остаётся на два бокала, и я неторопливо их допиваю.

Оглядываюсь по сторонам: до сих пор не могу поверить, что нахожусь в Лите. Но я сваливаю отсюда к своей избалованной принцессе из Айлворта. Захожу в квартиру на Саут-Сайде, моя будущая жена вместе с моей матерью и сёстрами играет с нашим сыном. Я уже чувствую себя лишним: детский смех, судя по всему, предназначается исключительно женскому синдикату.

Но этот парнишка, который был производной для выгрызания моего билета на поезд до станции «Успех», стал моим билетом на самолёт: в первый, блять, класс. Единственный наследник миллионов Конингсби и ключей от Кэнтли Лодж на Темзе!

Я выслушиваю неизбежные нотации о том, что нужно сидеть дома и отдыхать. Несмотря на тихий вечер у телика, мы смотрели «Хейл и Пейс», а потом «Рыжую Соню» с Арнольдом Шварценеггером и Бриджит Нильсен, на следующий день, когда мы выходим из дома, я чувствую себя неважно. К сожалению, прогулка со Спадом Мерфи лишила меня отмазок, чтобы остаться дома, и я вынужден отправиться на семейную вылазку в Галерею современного искусства.

Мы добираемся туда вдоль реки Лит, шлёпая по мокрой, усыпанной листьями тропинке. Дёрганый, всё ещё немного на взводе, но именно я несу ребёнка в сумке-кенгуру. Для собственной безопасности, разумеется. Я больше и шага не ступлю на эти улицы без маленького ублюдка, пристегнутого к моей груди!

Глава 33Сорняки в саду

Когда мыслящий человек преодолевает побу-

ждения к пороку и сознает, что исполнил свой

горький долг, он оказывается в состоянии,

которое можно было бы назвать счастьем,

в состоянии довольства и душевного спокой-

ствия, сама по себе является наградой.

– Иммануил Кант

Едва не потеряв равновесие, Годфри Коннингсби чувствует, как внутренности подкатывают к горлу, когда его нога самовольно выскальзывает вперёд… мокрая осенняя листва, покрывающая лужайку, добралась до крыльца… в его руках камера с длиннофокусным объективом, что усложняет сохранение баланса…

…но к счастью, его комичное подскальзывание остаётся незамеченным. Однако сам факт произошедшего тревожит Коннингсби: его потрясает осознание того, что он осёкся, снимая собственного садовника.

Он застаёт Джорджа на перерыве, тот неторопливо скручивает самокрутку из содержимого своего кисета ¹⁰¹. Садовник, находящийся у пышных розовых кустов в дальнем конце участка, не заметил перфоманс Годфри и продолжал размеренно сооружать самокрутку. Тем не менее, выведенный из себя выходками собственного сбившегося с пути подсознания, Коннингсби опускает камеру и в открытую идёт через газон. Ничего не подозревающий Джордж подрезает кусты, складывая сухую папоротниковую поросль в мешок. Его поделка торчит из уголка рта.

Насколько беспощаден этот трудяга – секаторы в его шершавых, мозолистых руках рубят в жестоком ритме! Зловещая хладнокровность, с которой Джордж берётся за кусты, беспокоит Годфри, который обычно подрезает растения неохотно и робко. У него же ничего нет, и он видит всё, что есть у меня. Однажды он обезглавит меня, изнасилует мою жену и дочерей и разграбит содержимое моего дома.

Джордж всё ещё не замечает его присутствия, Годфри Коннингсби делает несколько снимков растущих рядом кустов рододендрона. Печально видеть, как они съёживаются после пышного цветения – схожего оттенка, что и тот ящик для роз, цвета красного болгарского перца, привезённый им из Прованса в то смутное лето.

Как же здорово было бы, если бы Джордж уже заканчил работу на сегодня и просто ушёл. Ещё и Джоанна, экономка, сегодня не работает. В этом случае Годфри мог бы охладить одну из двух оставшихся бутылок того вина и потягивать его, наблюдая, как бурые и жёлтые пятна вторгаются в бодрый, не по сезону зелёный сад. Но не в присутствии Джорджа: расслабляться на виду у подчинённых – плохой пример. В мире, который мы создаём, больше нельзя просто наслаждаться своим богатством. Нужно постоянно поддерживать образ бурной деятельности. И когда люди делают какую-либо работу за вас, вся соль заключается в том, что это автоматически ограничивает как вашу собственную свободу, так и их.

Годфри смотрит через стену на заброшенный полуразрушенный дом по соседству. Банкротство Кристиана Фробишера уничтожило семью и развалины Элдерсли Лодж -полного двой ника Кэнтли Лодж, построенного в то же время-видятся ему тревожной наглядной демонстрацией этого. Он делает несколько снимков. Документация – это важно. Но они, разумеется, не разделяют его страсти. Джулия и Жен возятся с этими бездушными Polaroid, но почти не интересуются серьёзным фотоискусством. Затем Годфри замечает сорняки, кишащие вокруг садовой ограды, гнездящиеся в бороздах, напоминающие карбункулёзную сыпь септически-зелёного цвета. Возмущённый бесцеремонным вторжением на свою территорию, он сердито вырывает пучок и укоризненно смотрит на Джорджа. Ты не должен был впускать их в свой сад. Ядовитые, токсичные и подлые, они отравляют всё, уничтожая всякую красоту, стаскивая её на свой отвратительный, низменный уровень. Нельзя позволять этим чудовищным диверсантам закрепляться на позициях.

Садовник продолжает работать с розами, судя по всему, не ощущая его застывшую фигуру за спиной. На бычьей шее набухают сухожилия вместе с мышцами плеч, спины и татуированных предплечий. Годфри интересно, действительно ли Джордж не осознаёт его присутствие? Он же стоит всего в паре футов позади. Может стоит сказать что-то или тактично покашлять? Решает не делать ни того, ни другого. Поворачивается и идёт обратно к дому.

Когда Годфри возвращается на патио, с идущей по реке лодки доносится далёкий девичий смех. Джулия накрыла на кухне «Обед пахаря» ¹⁰². – А то ты не знал, что у Рональда Честертона роман на стороне, – рассеянно бросает она, выкладывая хлеб с хрустящей корочкой, сыры, салат и ломтики того самого заливного пирога, который ему так нравится. – Он оставил Шарлотту и детей, ну, если точнее, она попросила его уйти. Она в отчаянии. Подаёт на развод.

– Хм, – обдумывает Годфри, – старина Рон. Никогда бы не подумал: тёмная лошадка. Но я всё ещё полагаю, что дело не в типе. Ему это влетит в копеечку.

– Ещё бы, – кивает Джулия, но её это уточнение ничуть не расстраивает, в отличие от него. Указывает на открытую бутылку Шардоне. – Бокал белого?

Годфри бормочет что-то невнятное, его жена воспринимает это как утвердительный ответ. Всё, что хоть как-то связано с гедонизмом, он пытается переосмыслить в навязанную извне повинность. Открывать одну из последних бутылок «Rose», на данный момент, нет никакой необходимости. Он поворачивается к Джулии. Его жена весела, и даже весьма жизнерадостна – ведь они согласились на весь этот фарс со свадьбой, здесь, в Кэнтли Лодж. Их Женевьева выходит замуж за этот мерзкий заграничный экземпляр.