Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

Темнота сгущается. Я готов выдвигаться. Перед зеркалом, что прикупил на той неделе, надеваю потертые джинсы и голубую рубашку на пуговицах. На сей раз я решаю обойти стороной острые техно-ощущения в «Mazzo», и дать шанс «Seymour Likely Two». Там музыкальная политика более соулфул-хаусная, рассчитана на публику постарше, лет от двадцати пяти до тридцати, – демографическую группу, к коей и я теперь сам принадлежу. Чувствую себя ахуенно древним. Зато там полно девок, и мне кажется, моя голова снова в той кондиции, чтобы я смог заговорить с одной из них, и не казаться при этом эпилептичным девственником в прединсультном состоянии. У моей коллеги Милы, оказывается, действительно есть парень, и он тот ещё уёбок. Пара поцелуев и зажимания по углам клуба, когда она приезжает одна – всегда пожалуйста, но подталкивать её к разрыву не стоит. Я понимаю, что этот мудак подобного не стерпит. После долгих лет с Франко дома, я успел устать от присутствия неадекватных долбоёбов на своей орбите.

Клуб нехило так забит, но этот размеренный грув звучит более сексуально и страстно, чем обжигающий техно-взрыв в других заведухах. Я и впрямь становлюсь старпёром ебаным. Замечаю марокканца, Омар его знает, он обычно барыжит в «Mazzo». Подлетаю к нему и покупаю пару таблов. Потом засматриваюсь на девчонку с каштановыми волосами, стоящую в одиночестве у стойки. Она поворачивается, обнажая свой профиль…

Ебать! Это же Моник из отеля!

Я растворяюсь в толпе, пока она ставит пустую бутылку на стойку и направляется на танцпол. Да не смогу я с ней заговорить! Это было бы слишком странно: мы виделись через день, и я не произнёс ни единого слова. Она пиздец в порядке: атлетически сложена, в черном платье с пластиковыми дисками, ростом примерно пять футов пять дюймов, волосы средней длины, спадают каскадом коричневых локонов. Кожа гладкая, что фарфор твоей мамы. Пожирающие глаза. Приклони она голову к твоей груди – скулами сердце вырежет. Среди суеты потных тел, она выглядит очень собранной, уравновешенной: она часть толпы, но не поглощена ей. Не, не смогу я с ней заговорить, но вот под таблами…

…диджей ставит какой-то грувчик, переходящий в чопинхаусный клавишный брейк, пронзающий меня насквозь, но когда вступает высокий, праведный вокал, меня возносит прямиком к небесам…

…ебать-колотить… крутое дерьмо… но и визуал жесть: ослепительная магниевая вспышка, после которой я на секунду вообще нихуя не вижу, но это проходит, и цветные огни над диджейской будкой дрожат и вибрируют…

Просто танцуй, ёб твою мать, за всю хуйню…

…и вот я на той стадии ешечного прихода, когда уже не плавит, не трясёт и не бросает в пот, а все социальные тревоги рассеиваются. Я чувствую, как получаю массу улыбок, вероятно, потому, что я и сам их щедро раздаю. Взаимность: это так просто под таблетками. Когда я вкинутый, я хочу, чтобы все, блять, кайфовали. Снова замечаю Моник, она плавно двигается на танцполе, вроде как одна. Походу, ей весело. Теперь, уже не так стесняясь, я подхожу к ней. – Даг ⁵⁰, – говорю я.

Она кривит лицо, морща носик, и отвечает мне по-английски. – И тебе даг.

Мы вместе танцуем под стробоскопами. Не прям вместе-вместе, но в осознанной близости друг от друга. Потом какой-то темноволосый тип, крутящийся позади Моник, начинает тереться об неё. Она двигается от него, ближе ко мне. Когда он следует за ней, я встаю между ними. Медленно качаю головой. К счастью, он понял намек и удалился, не выдав ничего, кроме враждебно надутых губ. Моник улыбается в ответ, и смотрит на меня так, словно пытается понять, рыцарь я в сияющих доспехах или скользкий дрочила, отчаянно пытающийся расположить её к себе. Меня забавляет, что оба эти утверждения, совсем не являющиеся взаимоисключающими, так тесно связаны. И она растворяется в толпе. Вместо того чтобы последовать за ней, я играю в крутого и направляюсь к диджейской будке. Мила тут, но кроткая признательная улыбка и пожимание плечами сигнализируют о присутствии её парня, Курта, которого теперь удалось разглядеть получше: грузовик накачанный стероидами.

Возвращаюсь к бару попить воды. Моник стоит там с тем типом, который терся об неё. Теперь я узнаю в нём того парня на байке, что забирал её из отеля. Всё, что мне остаётся – нехотя извиниться.

– А, так вы вместе! Извиняюсь… – парень пренебрежительно смотрит на меня и отворачивается, чтобы поговорить с подошедшей парочкой. Я говорю Моник: – Я то думал, что он просто ведёт себя как мудак!

Стробоскопы играют на дисках её платья, заставляя её пылать, словно космический огонь. – Всё правильно, – говорит она, отводя чёлку от глаз. Её томная, расслабленная манера невероятно заводит. Она тычет на спину парня и смеется: – Он и есть мудак.

Ну нахуй, парень обернулся и уловил этот разговор. – Пошла на хуй, – бормочет он ей и шатаясь исчезает в толпе.

Моник, похоже, это не задевает. – Он не знает, что нельзя мешать бухло с экстази. Либо одно, либо другое.

– Подтверждаю. И я определенно выбраю другое.

– Хорошо. Я тоже.

– И как тебе?

– Ооооочень хорррошо… – мурлычет она, а потом её глаза вспыхивают дикой сосредоточенностью, – сегодня здесь все бухают… очень необычно… хочешь двинуть куда-нибудь ещё? Я знаю одно классное местечко.

Ответом послужило решительное «ага».

Мы выходим на темные, мощеные улочки, залитые мерцающим лунным светом. Весенний воздух так бодрит после душного клуба. На деревьях набухают почки. Заведённая, разговорчивая Моник, сначала тараторит о своих сменах в отеле, потом перескакивает к рассказу про работу с девяти до пяти финансовым контролером в энергетической компании. Она работает не покладая рук, чтобы скопить деньги на первый взнос за студию. Несмотря на то, что в прошлом году она бросила художественный колледж, её все еще тянет к рисованию и скульптуре. Я в восторге: никогда не думал, что такие женщины вообще существуют. В Лите таких не было, ну или, может, были, но я никогда с ними не сталкивался. Может есть, одна или две в университете Абердина, что могли бы с ней потягаться. Но в Амстердаме все иначе. Люди съезжаются сюда со всего света, чтобы заниматься чем им, блядь, заблагорассудится. Моник Ван Бекхоф -что означает «из садового ручья»– родом из Гронингена, который она описывает как «сонный городишко». А я из Лита. Амстердам – наша игровая площадка.

Пока она говорит, на её лбу проступают капельки пота. На улице не так жарко, но от таблеток у неё проступает румянец. Я понимаю, что мы проходим прям около моего дома. – А я вон там живу, наверху, – и показываю на дом.

– Ты живешь с кем-то?

– Нет.

– Так давай поднимемся! – я даже не стал спрашивать её, куда мы, собственно, направлялись. Один бесценный совет, который дал мне Больной: никогда не отговаривай себя от поебушек.

Только мы поднялись, Моник говорит: – Я так сильно вспотела, можно сходить в душ?

– Эм, да…

– Пойдем со мной.

Самое забавное в том, что под мощными ешками исполнение желаний кажется таким… обыденным.

Мы снимаем одежду. Никогда раньше не видел бритую киску не в порножурнале. Я думал, это прикол европейских девчонок, шведок там, к примеру. Голая Моник выглядит потрясающе: грудь и ягодицы плавно переходят к узкой талии, словно американские горки в «Blackpool Pleasure Beach» ⁵¹. – Ты выглядишь чертовски потрясающе.

Её реакция подсказывает мне, что ей не привыкать к такого рода комплиментам. В ответ она говорит, что я слишком худой, и кончиками пальцев пересчитывает мои ребра, пока по нам бьют струи воды. Мы намыливаем друг друга, я возбуждён чувственно, но не сексуально. Вытеревшись, мы перебираемся на выдвижную кровать. Мой член слишком онемел от таблеток, чтобы трахаться, и для отсоса тоже. Я наслаждаюсь вылизывая и напальцовывая её с искусной, восхитительной интенсивностью.

Томные, почти неземные движения сопровождаются тихими стонами, перед взрывной чередой оргазмов. Она очень высоко оценивает мои усилия и наконец выдыхает: – Ого… да стой ты! Ты настолько же щедр на любовь, когда не под ешками?

– Вообще-то, нет, – тупо признаюсь я. Потом, кажется, исправляю ситуацию, добавляя: – Спасибо таблеткам, из-за них мой стояк и домкратом не поднять, но это был самый чувственный и эротичный опыт в моей жизни, – и наблюдаю, как полоска лунного света скользит по её потрясающему телу.

– Хорошо… Мне нравятся мужчины, которые умеют пользоваться языком и пальцами так же хорошо, как и хуем, – и она поворачивается на бок, подпирая голову руками, открывая еще один восхитительный вид на эти изгибы, – Они называли тебя Секретным Мальчиком. В отеле.

– Реально?

– Да.

– Как-то стрёмно звучит.

– Нет, секреты – это хорошо. Так заводят. Мне нравятся мужчины, которые умеют хранить секреты.

Что ж, я, определённо, мужчина с секретами, но не уверен что умею их хранить. И я не скажу ей этого. Потому что моя единственная цель – удержать Моник Ван Бекхоф здесь, пока таблетка не отпустит, а член не встанет. И если для этого мне придётся заставить её садовый ручей течь, сопровождаясь тысячей клиторальных оргазмов, то это та цена, которую я готов заплатить.

Глава 12Они называют это кислотные дни

Иногда не важно, как ты орудуешь

топором / ты не пробьешь эти стены.

Иногда контратаковать бесполезно /

они все равно взорвут твои яйца.

Город Движа / Ты быстрее меня

Город Движа / Ты меня одолел

Город Движа / Ты острее меня

Город Движа / Теперь просто дай мне

истечь кровью

– Big Tobacco

Я выкладываюсь по полной, мой голос ревёт на весь Город Движа. Может, у меня и не самые лучшие вокальные данные, но ёбаный в рот, я не боюсь карать этих ублюдков во славу богов рок-н-ролла. Раз за разом. На пенсию в сорок? Ха! Я буду глух и нем. Даже Ролло, гитарист, объёбаная развалюха, излучает тот же старый безумный бунтарский дух, хоть и потеет как сука, расхаживая с важным видом, выдавая все пиздолизные гитарные клише. Это шоу должно быть ахуенно взрывным, но народу меньше, чем обычно, человек сорок… не, тридцать шесть… я их всех пересчитал, и та запоздалая волна подпивасов, что должна была разогнать толпу, так и не подкатила. Интересно, куда они все подевались. Подсказка пришла, когда я услышал, как какие-то пацаны в первом ряду начали орать: – КИИИИИСЛЫЫЫЫЫЙ…

Наше племя – искатели, что гонятся не просто за хорошим настроением, но за той высшей, истинной вибрацией, которую мир так старательно от тебя скрывает…

Вокал нарастает по мере того, как песня подходит к концу.

Мы заканчиваем сет песней «Good Shagging Brigade», и все снова в сборе, но, судя по всему, уже не с той безудержной жаждой жизни, как раньше. Наша публика здесь, но присутствует не полностью: эмоционально они где-то в другом месте. И они сказали бы нам, где именно, если бы только мы захотели услышать.

Они где-то не здесь, но мы-то те же.

Ролло с важным видом направляется ко мне -его окончательно разъебало с чайного гриба, который он хлебнул в гримёрке– и лупит ещё одну импровизированную солягу. Мэл на барабанах и Джон на басу доблестно держат ритм, пока я жалко колочу бубном о бедро, как мудак на подхвате. Публика не в восторге. Несколько человек скрещивают руки на груди, слушая его виртуозное соло, словно ожидая, что вот-вот, наконец, врубится четырёхдольный танцевальный бит.

Когда так называемое шоу заканчивается и мы возвращаемся в обшарпанную гримерку, где по райдеру нас ждут пиво, водка и сидр, я спрашиваю Ролло под моргающими люминесцентными лампами, которые отчётливо высвечивают большое пятно у него на подбородке: – Что это ещё за хуйня была?

Он целует меня в щёку и под благоговейным приливом эйфории говорит: – Возрадуйся за меня, братан, я там почувствовал руку Хендрикса!

Пиздюк знает, как меня обезоружить. Если он говорит, что почувствовал руку Хендрикса – этого для меня достаточно.

Потом мы вместе, пошатываясь, вываливаемся на улицу, в благоухающую ночь, и направляемся в клуб у Лондонского моста, который так восторженно расхваливают пацанята из Глазго, которым башню срывает на наших концертах. Сейчас все говорят об эйсид-хаусе и рейвах. Завтра на работу, но хуй с ней, заскочу на пару часов. Я договорился там встретиться со старым другом, который как раз в городе. Ролло недоволен, но, ворча, плетётся следом. Когда мы подходим близко, какой-то парень, Алекс зовут, работает в «One Little Indian», суёт мне таблетку экстази. Я глотаю её, думая, что сильно не вопрёт, просто чутка разгонит. Нарастающий вой полицейских сирен знаменует разгоняющееся к закрытию местных обрыгаловок безумие, в лице пивного зверя, с обёрнутым собственной окровавленной рубашкой лицом. Трещат помехи полицейских раций. Лицо Ролло вытягивается. – Этот свинотреск разрывает мои барабанные перепонки.

Вой на с наркотиками. Мир с наркотиками.

Вход в клуб – обычная дверь здания, похожего на старый дерьмовый викторианский дом. Вышибалы как такового нет, только пара знакомых по концертам и магазинам винила соул-боев, самый плотный из которых, Ричи, с дикой эйфорией в глазах встречает меня медвежьими объятиями. Пока он пропускает нас внутрь, пара парней, вылитые «The Stone Roses» с манкунианским акцентом, встречают нас широченными ухмылками: – Добро пожаловать, братан…

Мы пробираемся вниз по узкому, похожему на железнодорожный туннель проходу, на звук, который колеблется между стоматологической бормашиной и триммером для живой изгороди. Ролло охвачен паранойей, а я улыбаюсь сквозь всё это с мягким, снисходительным презрением. Он для себя уже решил, что ненавидит эту тусу, и ноет в высоком аденоидальном потоке сознания, но я уже не слушаю его, потому что внезапно ощущаю резкий прилив энергии, разгоняющийся во мне…

…осознаю, что меня ебашит как суку от этой таблетки. Я прохожу сквозь распашные двери и на меня обрушивается стена прекрасного шума, гигантская звуковая микроволновка: музыка жарит меня изнутри.

Это волшебство…

…Я вышел за пределы изношенных нейронных связей своего мозга и в процессе обрёл новый взгляд на свою жизнь. Что я делаю? Чего я хочу добиться? Из меня вырывается зевок, но спать не хочется – во мне никогда не было столько энергии. Я хочу, чтобы Стелла была здесь, со мной, чтобы тоже переживала это. Я люблю её. Я люблю всех здесь. Я вижу, как все мы связаны, и при этом остаёмся собой.

Скотт Джонс, басист «Millard»… группы Кита Милларда, замечает меня, ухмыляется, перекидывает руку мне через плечо и прижимает к себе. Это странно, но не вызывает отторжения. Я целую его в лоб. Я люблю его. Блять, я люблю Скотта Джонса. Басиста наших заклятых врагов. Каким хуем это произошло… Том, их барабанщик, протягивает мне бутылку воды. – Не забывай про водичку, Эйч.

Его забота потрясает меня до глубины души. Мы просто разговариваем и танцуем, сбрасывая унижения и неловкость вызванные эго и закоренелыми убеждениями, словно старую кожу. И тут происходит это…

Стелла заходит вместе с Мелиндой и Эми, двумя её лучшими подругами. Мы смотрим друг на друга в изумлении. А затем бросаемся друг другу в объятия. – Я была в «Milk Bar»… они сказали, что ты пошёл сюда… я закинулась одной штучкой…

– О да, блять… я тоже… – я знакомлю девчонок с Ролло, но он держится в своей отстранённой, слишком-крутой-для-этойшколы манере, которая странным образом находит на него в присутствии женщин. А я обнимаю, целую их всех, и мы бешено танцуем.

Ролло наблюдает за этим со всё нарастающим недоумением. Я ловлю себя на том, что глажу его шелковую чёрную майку, ёбаный в рот, ткань такая ахуенная, но он не разделяет этот момент. – Чё за хуйня?

– Отличный топ.

Он показывает на диджейскую будку, его лицо искажается: – Ёбаный диджей просто ставит пластинки. Пиздюк, который в жизни гитару в руках не держал, крутит чужую музыку. Ворьё ебаное. – он смотрит на меня, затем переводит взгляд на рукав топа, который я глажу, как щенка: – Ты, хули, блядь, делаешь?

– Люблю тебя, брат – говорю ему.

– Ага, ну ладно, – нервно говорит он. – и я тебя, если честно. – я перевожу взгляд от него к диджею и толпе. Несмотря на приступы тошноты, я не вижу и не чувствую того же, что и он. Я вижу, что делает диджей, что он даёт людям, и то, что я хотел бы получать от живой публики. Я с восхищением наблюдаю, как они танцуют, погружённые в ритм, экстаз и друг друга. Все сияют улыбками. Он дал им величайший дар: сделал их суперзвёздами собственного шоу и соединил со всеми остальными. Я никогда бы так не смог. Мы никогда бы так не смогли, позируя на сцене с нашей гитарой, вокалом, басом и барабанами. Это, эйсид-хаус, и есть панк-рок. Это рок-н-ролл. Я вспоминаю, с чего мы начинали. Рентон и великая афера с пост-продакшеном.

Скорее всего, мы стали группой благодаря щедрости добрых граждан Эдинбурга. Моей первой группой были «Shaved Nun». В составе были я, Джон (до сих пор со мной), Даги «Пальто» Макинтош и Кисбо Юл на барабанах. Ну и Марк Рентон, играл дерьмово, но попал в группу, потому что был моим корешем. Рентс начинал как гитарист – «жертва артрита под талидомидом справилась бы лучше», сказал Больной после нашего первого концерта в пилтонском клубе «Triangle». По итогу Рентон поменялся с Джоном, который играл на басу. Сильно лучше не стало. Дагги, самый одарённый из нас в музыкальном плане, устроился работать на буровую. Мы начали искать барабанщиков: любой более-менее толковый, с приличной установкой, взглянув на наши старые, примитивные инструменты, отвечал: «нет, спасибо». Нам нужны были новые гитары, микрофоны, усилители, микшерный пульт и фургон. А для этого нужны были деньги. Мы ломали голову, придумывая способы их раздобыть.

Рентон казался самой надежной ставкой. Он промышлял кражами из магазинов и домушничеством. Мы околачивались по эдинбургским магазинам винила, вроде «Bruce’s», «Ards» и «Bandparts», а потом переключились на музыкальные салоны, играя «Smoke on the Water» на гитарах своей мечты, строя планы по взлому и изучая систему безопасности. В основном это были пустые фантазии: все точки находились в центре города, в оживленных районах, с защищенными стальными ставнями на окнах и дверях. Мы пытались подружиться с персоналом, выясняя, не попадется ли кто-нибудь достаточно продажный, жадный или отчаявшийся, чтобы помочь нам проникнуть внутрь. Это на грани реальности и фантазии.

Стартовый капитал пришёл откуда не ждали.

Настоящее эдинбургское лето 82-го (шесть ёбаных лет назад – куда они делись?) – душное, влажное, пасмурное и хмурое, и периодически ещё и ахуеть какое холодное. Джон привёл меня и Рентса в паб «Brunswick», что на Уок, познакомить с Алеком Конноли, мужиком, с которым он работал на почте. Джон объяснил, что Алек управлял их отделением. Был практически неприкасаем. Его трижды увольняли из «Royal Mail», но он всякий раз возвращался. Изворотливый, краснолицый алкаш, Алек «Почта», был одет в темно-синее поношенное пальто с поднятым воротником и белую толстовку «Milwaukee Brewers» под ним. Для такого обмундирования было слишком тепло – это скорее походило на тщетную попытку скрыть похмельный колотун. Перед ним стояла пинта пива, к которой он прикасался лишь изредка. Большую часть времени он уничтожал одну стопку виски за другой, сначала их ему ставил Джон, а потом уже и мы.

Алек читал задние страницы «Evening News»: – Всё «Хибс» да «Хартс»… и ни одной путёвой команды среди них, – бурчал он.

Рентон попытался поддержать разговор: – А какая из них тебе больше нравится, Алек?

– Я поддержу ту команду, что поддержит меня.

Но я прикинул, что для его поддержки потребуется бригада рабочих, строительные леса и страховочные ремни. Сдвинуться с этого стула он был явно не в состоянии. Как же он мог помочь нам осуществить наши рок-н-рольные мечты?

Но мы с Рентсом сидели и слушали его хриплый голос: – Джон за вас ручается. Говорит, вы умеете держать язык за зубами, как и он.

Мы молча кивнули в унисон. Я и Рентс сразу решили, что лучшее решение – подражать Джону.

– Вы ж тут неподалёку остановились, да?

– Брунсвик-стрит, – сказал я ему. Я снимал комнату в квартире на верхнем этаже.

– Перфекто. Ваше дело – чтоб чайник был в поряде.

Мы переглянулись, словно это был закодированный эвфемизм, который нам предстояло расшифровать.

Алек одобрительно посмотрел на Джона. Малец явно прошёл проверку на умение не балаболить лишнего о сути аферы. Он и не подозревал, насколько это было легко для Джона, который никогда не использовал и одного слова там, где можно было бы обойтись нулём. – Мы приносим вам письма, – он оглянулся, когда в паб вошли двое парней, кивнул одному из них и понизил голос, – вы их распариваете и аккуратно открываете. Там банковские карты. Через два дня приходят PIN-коды. Мы приносим их вам. Распариваем, открываем, снимаем наличку в банкоматах, и запечатываем эти пиздюльки обратно. А потом возвращаем на почту для доставки. Вкусняшка. Вы в деле?

– Да.

– Значит… все системы наготове, – пробормотал он, коротко кивнув на снова опустевшую стопку. – Граус. Двой ной.

Короче говоря, всё прошло просто ахуенно. Нам хватило денег на оборудование и подержанный фургон. Марк постоянно напоминал, чтобы мы не проронили ни слова: – Если уёбки в Лите просекут об этом – до нитки обчистят.

А я умел хранить секреты.

Я упомянул Марка Рентона не просто так – он здесь! Приехал из Амстердама, появился как только Ролло ретировался, скорее всего, на поиски чего-то, чтоб поправиться. И, что ещё страннее, он вошёл вместе с ахуенно горячей клубной тёлочкой, которую представил нам как Моник. Выглядит он хорошо. Всё такой же худой, но более беззаботный и осознанный. Если, как говорит Нил Янг, каждый героиновый наркоман похож на заходящее солнце, то Рентс, судя по всему, пришёл в себя и теперь наслаждается своим рассветом. Его рыжие волосы, слегка поредевшие на висках (я заметил, как он изучает мою линию роста волос), стрижены под двоечку, цвет лица уже не тот молочно-белый, что раньше. На нём бутылочно-зелёная куртка с отложным воротником, признаюсь, завидная вещица, и выцветшие голубые джинсы. Зависть взяла бы и за женщину, но тут же Стелла, и я могу потягаться с ним, будучи среднячком из четвертого дивизиона, выступающим со звездой первого. Но эта куртка… Рентс никогда не отличался стильным гардеробом, но иногда у него просыпается чуйка на приличную шмотку. – Сукно, – я одобрительно тереблю ткань, перекрикивая музыку.

– Кайфово рубите, – говорит он, в его голосе непривычная хрипотца, сменившая прежнюю наркоманскую гнусавость. – Мне понравилась та кассета с новым материалом, что ты прислал.

– Мутишь что-то в Даме? Может группку собрал?

Он смотрит на меня так, будто я его подъёбываю. Может и да. Хоть музыкальным талантом Марк и не блистал, вкус у него был неплохой, он написал пару добротных текстов. Я чувствую, что обязан продолжать эту сказку, высекая вымысел в реальность, как это часто делают друзья. – Ты неплохо играл на басу.

Он испытующе смотрит на меня, и мы оба разражаемся смехом, заключая друг друга в объятия. – Стиви, хуйня я, а не басит. И не гитарист. И не вокалист. Я давно отказался от этой конкретной мечты.

– Да я не сильно от тебя отстал, дружище.

Он отстраняется и охватывает моё лицо потными ладонями. – Чего?! Мне понравился новый материал, Стиви, без пизды.

– Да ну, пора уже с этим смириться, и я как раз пытаюсь это сделать, с тех пор, как лейбл нас кинул. У меня был призрачный шанс, и мы пару месяцев были на самом гребне, но этот поезд ушёл. Я всегда буду этим баловаться, но у меня теперь настоящая работа, и так классно наконец что-то давать, а не продолжать сидеть на шее у своей девчонки. Ролло-то, гитарист, у него и так нет ни хуя, кроме рок-н-ролла -а это безответная любовь-и жгучего пристрастия к гере. А у меня есть Стелла, – я киваю в сторону танцпола, где четыре девочки являют собой захватывающее дух сочетание красоты и грации, – и этого более чем достаточно.

– Рад за тебя, дружище. У меня с тем, чтобы зацепить девчонку, никогда особых проблем не было, ну, если только я не под герой, а вот удержать её, это совсем другая история.

– И у тебя, блять, сейчас всё идёт более чем хорошо.

– Ну, так и ты не отстаёшь.

– Ещё бы. Как мы умудрились снять самых горячих тёлочек на свете?

– Двигаемся на чистом, дружище.

Не могу удержаться: – Так забавно, ты говоришь точь-в-точь как ещё один портовый парень, с которым я до сих пор общаюсь. Он с Бананов.

Его лицо слегка бледнеет. – Ты контачишь с Больным… когда, блядь… – и он без остановки вертит головой, поглядывая на дверь, будто ожидая подставы.

– Да успокойся ты. Я бы тебя не сдал, ебантяй! Выдыхай, чувак…

– Прости, дружище, я просто немного нервничаю. Я поступил как мудак, с теми деньгами, но я был пиздец в отчаянии… Ты ничего не слышал о Спаде или… – его адамово яблоко дрогнуло, – …Бегби?

– Больной ни о ком из них не упоминал. Я с ним не так часто вижусь, но он хотел прийти на концерт. Думаю, он отрезан от Лита так же, как и ты.

Кажется Рентс хочет выговориться. Делает глубокий вдох. – Так забавно, я вроде как скучаю по нему, но мне нужно было сжечь мосты. Друзья… вы друг друга убиваете. Не ты, но… – говорит он с предостерегающей улыбкой, – мы с тобой всегда были довольно благоразумны. Ну, типа, мы тоже разъёбывались, но музыка была нашей главной скрепой, – улыбка становится шире, – если не считать великую аферу с пост-продакшеном, конечно.

– Если не считать великую аферу с пост-продакшеном, да, – признаю я.

– Но у меня и Больного, – продолжает Рентон, – всегда были только наркотики, воровство и аферы. Спад – то же самое. А Бегби – он и есть Бегби.

Я смеюсь в знак согласия: – Бегби и есть Бегби.

Музыка становится громче, и разговаривать дальше становится бессмысленно. Мы переносим общение на танцпол. Тела извиваются и корчатся под стробоскопом, и мы растворяемся в этой массе, становимся её частью. Боже мой, этот эйсид-хаус… кажется, будто все на свете преисполнены любви. И я не могу припомнить ни одного человека из нашего поколения, которого эта революция могла бы обойти стороной.

Глава 13Аккуратные маленькие посылки: 1

И мой взор упал на лицо этого челове-

ка, и лицо его было бледно от ужаса.

– Эдгар Аллан По

– Плясать в клубешниках, как пиздюшня ебаная? Да ну нахуй, – говорю я Коко Брейди и швыряю газету на пол. У сучки с третьей страницы всё такие же большие сиськи, как и вчера. Но я бы всё равно её выебал, отвечаю: нет такой пизды, которую я бы до дыр не стёр, особенно, пока я тут. А тут шлюх нет, бля. Снаружи пекло ебаное. Ахуенно просто. У них там жизнь кипит, а я тут торчу.

Завалился на свою шконку. Тюрьма, конечно, хуйня ебаная, но иногда тут бывает ахуительно весело. Это и держит тебя в тонусе – общение, блять. Да, снова присесть – хуёво, но хули уж тут поделаешь, а? Меня только одно кáлит: я как только заехал, эти уёбки тут же отпустили Ча Моррисона, этого наглого пидора из Локхенда, который чалился за то, что хуйнул ножом Ларри. А я так хотел с этим долбоёбом малость перетереть.

Постоянно всё портят, гандоны.

Ну я и рассказываю мелкому Коко Брэди, пиздюку с которым камеру делю, и про Моррисона, и про того уёбка Доннелли, как я его продырявил к хуям. Всё что там было, пока только задаток: проколотые кишки, разъёбаная пасть и съебавшие бивни. – Дааа, зубная фея обязательно заглянет в гости к этому пидору. Теперь, благодаря мне, он долго будет в больничке монетки собирать!

– А что не поделили?

– Чё? – говорю.

– Ну, ты ж говорил, он на тебя с топором шёл. Из-за чего это произошло?

– Из-за того, что он долбоёб ебаный, – отвечаю. Это заткнуло мелкого выблядка.

А я и впрямь задумался, с чего вообще это всё началось, у нас с Доннелли. Наверное, ещё в Полмонте, на малолетке, когда этот уёбок не закрутил тюбик с пастой, а влетело мне, потому что надзиратель Монкур, просто пиздец как меня на дух не переносил. Ну мы и сцепились. Пизда возомнила себя паханом. А я его попустил. Какое-то время всё пучком было, даже бухали вместе. А потом этот уёбок опять нос задрал: разошлись на том, что он мне новый куртец на плече похуярил, а сам, пидр, схватил холодным в пузо и остался без передних зубов.

А куртец-то пиздатый был.

Уёбки мой нож почти сразу нашли, но я хоть заставил мразей мусорских всё говно в каналюге перерыть! Так и сказал мелкому Коко: – Раз эти пидоры мне житья нихуя не дают, с хуя ли я им жизнь упрощать буду.

– Точняк, Франко, – говорит. Малой Коко Брэди, лежит на шконке, в футбольный журнал уткнулся. Безобидный, в общем-то, пиздюшонок. Тут и похуже сидят.

Слышу, ключ в замке лязгнул. Заходит вертухай МакГвайр, в руках коричневый пакет. Конечно же, вскрытый этими любопытными пидорасами. – Это тебе пришло, правда ты откинулся, прежде чем мы успели его тебе вручить. Но мы приберегли его для тебя, – ухмыляется он, явно подъёбует. – Сильно не шалите, мальчики. – и швыряет пакет на койку, рядом со мной. Я смотрю: штемпель лондонский. Моё имя на нём, но напечатано, как по ебаному трафарету…

Потом он и Кросби, ещё один вертухай, ржут и закрывают нахуй дверь. Я разрываю пакет… чё за хуйня… это блять… это не моё…

Я ЩА БЛЕВАНУ! ЭТО Ж, БЛЯТЬ, ПИДОРСКОЕ ПОРЕВО! ПОЛНЫЙ ПАКЕТ! – ПИДОРРРАААААС!!!

Этот мелкий уёбок Коко Брэди садится и спрашивает: – Чё там, Франко?

– ДА ТУТ КАКОЙ-ТО ПИДОР АХУЕЛ В КРАЯ! ЖИТЬ НАДОЕЛО ПИДОРАСУ КАКОМУ-ТО! – ору я на пиздюка, он в ахуе, щемится. – РЕНТОН! ЭТОТ ПИДОР ВСЁ ЕЩЁ ПОДЪЁБУЕТ! В ЛОНДОНЕ ОН, СУКА, ВОТ, НА МАРКЕ НАПИСАНО! Я УБЬЮ ЕГО! Я ЕГО МАТЬ И ОТЦА НАЙДУ, И БУДУ РЕЗАТЬ, ПОКА ОНИ НЕ СКАЖУТ, ГДЕ ИХНИЙ РЫЖИЙ УЁБОК НЫКАЕТСЯ!

Коко Брэди, стукачок ебучий, смотрит на меня виновато… будто тоже в этом замешан. – Ты чего, Франко?

– Чё ты знаешь за это пидорскую хуйню? – и сую журналы ему прям в ебало.

– Да ничё… – голосок тонкий, писклявый. – Я такого никогда в жизни не видал!

– Значит, по-твоему, ты не педик? Ты это, блять, хочешь сказать?

– Нет! Я – точно не! Да у меня девушка есть! И ребёнок! На воле, в Фолдхаусе!

– Хуйня это всё, – говорю, а потом соображаю, что у меня-то тоже тёлка и дети есть. И если я ему предъявляю, что это хуйня, какой-нибудь наглый уёбок может подумать: «Ага, Франко типа признаётся, что он пидор, раз говорит, что баба с ребёнком – ни хуя не аргумент». Так что я наступаю на этого фолдхаузского пидрилу, нависаю прям над ним (да кто, блять, вообще в этом ёбаном Фолдхаузе живёт?!) и спрашиваю: – Это Рентон тебя на это подбил? По-любому, сука, ему потом расскажешь, как я тут психовал, а? Будете ржать с меня, пидорасы!

– Да не знаю я никакого Рентона, Фрэнк, – говорит Коко, моргая как припадочный. – Ты рассказывал, что он твой кореш из Лита, уёбок, который тебя кинул… я никого из Лита не знаю… только тебя!

И тут, ёбаный звонок на обед. Я делаю глубокий вдох. Повезло пиздюку, потому что я уже, блять, почти за себя не ручался. – Ты лучше помалкивай об этом, – хватаю его за шею. – Какой-то пидр прислал мне это, чтоб подъебать. Но эти уёбки в такую хуйню не поверят! Так что это теперь, блять, твоё, ясно?! – я ослабляю хватку и засовываю пакет ему под подушку.