Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 30 страниц)

– Эти уроды прям пиздец при бабках, – резюмирует Бегби, – Красава, чё. Вписался в голубую кровь. И заебись, что не пришлось знакомить их с этим полубомжарой-Мерфи: вороватый оборванец выставил бы тебя в говённом свете.

– Да, и не поспоришь, Фрэнсис, – соглашаюсь я, с беспокойством замечая, что воришка исчез из моего поля зрения.

– А я бы, блять, и мамаше не отказался засадить, – его голос неловко звучит в тишине, он смотрит на Джулию, одетую в длинное кремовое платье, подчёркивающее прекрасную грудь, волосы уложены под диадемой. – Сомневаюсь, что старик ей вообще засаживает. Это как раз тот тип зрелой женщины, что мне подходит: чтоб заниматься более изысканной любовью, а не просто потной еблей, – и он ловко покачивает бедрами. – Шаришь о чём я?

Ты!? Изысканная любовь!? Ха-ха-ха, ты этому в Соттоне научился? Со своими дружками-пидорасами, Сикером и Доннелли?

– Хороший план, Фрэнк. Она более чем подходит для этого, даже как запасной аэродром.

– Учись пока я жив, долбоёб, – Бегби достаёт карманную флягу с виски и суёт её мне в руку. – «Граус», ебани, – я закупориваю языком горлышко и делаю вид, что глотаю, возвращаю ему флягу. – Ага, я б за неё как следует взялся: после того, как очкарику челягу снёс бы. Вышиб бы его, нахуй, из картины мира. Прикинь: я твой тесть. Да ты бы ёбнулся!

– Ещё бы, – соглашаюсь я, чувствуя, что меня тошнит от одной только мысли.

Даже этому мудаку Конингсби пришлось бы нехило постараться, чтобы переплюнуть это чудовище в номинации «тесть из ада».

За нашими спинами внезапно возникает Вив Грандчестер, от него разит похмельными и свежими дрожжами. Он похотливо косится на флягу Бегби: – А вот это офигенная идея! Лучше, чем тупо стоять тут!

Я представляю своего шафера боссу Аманды. Бегби понимает намёк и предлагает благодарному Грандчестеру глоток. Пока жеманный специалист по подбору персонала потягивает дешёвое пойло, я замечаю, как взгляд Франко впивается в остатки лака на кутикулах Вива.

Высокая, статная женщина кричит откуда-то издалека: – Вивиан!

– Моя лучшая половинка, – Грандчестер возвращает флягу озадаченному Бегби и направляется к своей жене.

Озадаченная физиономия моего шафера рефлекторно возвращается к ехидной ястребиной настороженности. – Слыхал, твоя Карлотта рассталась с парнем своим, с Джейми. Может, и с ней замучу!

Всё, что мне остаётся, – подыгрывать этому долбоёбу. – Твой безупречный переход от моего шафера к тестю, а затем и к деверю впечатляет, Франко.

– Если бы я был главой дома Уильямсонов, у вас бы дохуя чего поменялось!

Заметка главному на небесах: просто дай мне пережить это всё и дотянуть до медового месяца. Большего не прошу.

Глава 46Свадьба года 2

Люди не поймут… что, исполняя

свой долг перед людьми, они тем

самым исполняют заповеди Божии…

– Иммануил Кант

Церемония была невыносимым испытанием для Годфри Конингсби. Лишь изредка брошенные украдкой, но разрывающие сердце взгляды на Бена -пусть даже в объятиях пустой сестры Уильямсона-поддерживали его в этот момент. На той неделе Жен, Аманда, замотанная и нервная, привезла внука в парк Сент-Джеймс, пообедать вместе. Он фотографировал их. Бен – чудесный ребёнок, ему было интересно всё вокруг, в особенности маленькая любопытная чёрная собачка, увязавшаяся за ними. Годфри уже не мог дождаться, когда сможет принять его в Кэнтли-Лодж на остаток этого великолепного лета. Но это отвратительное племя Уильямсонов, претендующее на мальчика: было крайне важно, освободить от них этого очаровательного младенца.

Когда в церкви это животное забрало -почти физически, собственническим жестом руки, наглым взглядом и этим пошлым, позорным поцелуем-его Женевьеву, у Годфри Конингсби поднялась желчь в желудке. Голова закружилась, а потолок поплыл над ним. Он буквально трясся, и на мгновение ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание, надеясь, что все будут отвлечены этим ребяческим, подростковым представлением, которому его дочь и её муж подвергли гостей.

Конингсби наблюдал накануне вечером за убогим племенем Уильямсонов: за этими тривиальными, кудахчущими бабами. Потом они сидели в церкви в своих нелепых нарядах. Ненависть к ним была естественна; всё, на что они годились – производить на свет бесполезные копии себя. А ведь когда-то мы развязывали вой ны, чтобы избавиться от лишнего балласта. Раньше он мог наслаждаться роскошью и презирать эти классы с безопасной дистанции. Но больше нет. Теперь они здесь – связаны с нами.

Он натыкается на растерянные, стеклянные глаза своих родителей. Они не вкладывали больших денег в его образование, но он вложил огромные деньги в образование Женевьевы, не для того, чтобы его дочь привела этих людей в нашу жизнь. Но самое страшное: родители Джулии. Они приехали с юга Франции. Теперь дом, в котором их всегда радушно принимали, захвачен этими людьми. Звон в ушах сопровождается горькими, обрывочными воспоминаниями о прошлых семейных праздниках. Даже в этот момент Конингсби понимает, что просто не сможет просидеть весь банкет, наблюдая за этим кошмаром – как это плебейское отребье позёрствует и скалится, празднуя свою победу. Смотрит на свою дочь и думает: что же ты с нами натворила?

Эта невыносимая ситуация скомпрометировала и унизила его. Облегчение от того, что он не пригласил Монику Лейси, было двой ным: Годфри не мог рисковать, чтобы она увидела его в столь уязвимом положении, и не хотел испытать боль, видя её с кавалером.

Служба заканчивается. Джулия толкает его, они встают, и он оказывается на улице, в тяжёлом, спёртом воздухе. Он жадно глотает его. Жена берет его за руку и ведёт поздравить их дочь и её мужа.

Моя жена заставляет меня разговаривать с ним!

Уильямсон стоит в компании своего шафера. И что за экземпляр: весь в шрамах и татуировках, беспорядочно выглядывающих из-под воротника и манжет рубашки. Затем Годфри сталкивается с жестоким, сокрушительным рукопожатием. Леденящая, угрожающая сущность психопата.

Это уже слишком…

В эти отвратительные мгновения теряющий сознание Годфри оказывается под градом встревоженных взглядов: сначала Джулии, затем Женевьевы, а после он слышит голос Тома Дадли, викария: – С вами всё в порядке?

Джулия поддерживает его, положив руку ему на запястье. Годфри проталкивает воздух сквозь сжатые лёгкие, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Когда поры раскрываются и пот ручьями стекает по нему в этой духоте, он поднимает взгляд и видит ухмыляющуюся физиономию существа, которое весь мир теперь называет его зятем!

Бен. Думай о ребёнке…

Его взгляд скользит к кудахчущим сёстрам Уильямсон, которые суетятся вокруг его внука, извергая пустую белиберду. – В порядке, просто это было довольно эмоционально.

– Ещё бы, – смеётся Том Дадли, но Годфри Конингсби не отвечает.

– Год в последнее время под давлением, – сообщает Джулия викарию.

– Он всегда под давлением, – шутит жизнерадостный священник и заядлый фанат «Арсенала», глядя в небо, – но он всегда добивается результата!

Хотя Годфри мало интересуется футболом, он улавливает смысл шутки, но замечает, что она пролетела мимо ушей Джулии. Его жена направляется к сёстрам Уильямсон, чтобы подержать внука на руках. Годфри остаётся в оцепенении, но жаждет просто схватить ребёнка и бежать с ним ото всех! А вот и сам Уильямсон, самодовольный и уверенный в том, что он тут правит бал!

Годфри пытается сосредоточиться на позитивных моментах. Он признаёт, что мать этого исчадия, полноватая итальянка, в некотором смысле кажется вполне сносной. Когда она расслабилась после пары скотчей, он поболтал с ней на репетиционном ужине. Простушка, но в пределах допустимого; чего лишнего она могла бы привнести в воспитание Бена, так это глупую, приторную сентиментальность. Как и сестры Уильямсон, -весьма приятные молодые женщины пошловатого, пролетарского склада-она явно обожает ребенка. Но, в отличие от жениха, тихо попивающего колу, они все напились и это явно может оказать пагубное влияние на Женевьеву.

Когда они уходят, решив пройтись через Ричмонд-Грин, вниз к реке, пересекая пешеходный мост у шлюза и плотины. Именно там Годфри получает настоящие подсказки о том, во что ввязалась его дочь. Одна из них – отец Уильямсона, очевидно, полуотчуждённый от своей семьи. Как и шафер, он не соизволил появиться на ужине в «Ritz» прошлым вечером: двой ное благословение. Под ослепительным солнцем Годфри наблюдает за этим вечно ухмыляющимся человеком c высокомерной походкой на обратном пути. Пока невеста, жених, его мать, сёстры и Джулия принимают поздравления от прохожих, отец Уильямсона с презрением смотрит на местных жителей, наслаждающихся солнцем, будто они – простолюдины, к коим он сам, очевидно, и относится. Затем он идёт рядом с Натали, и Годфри замечает нечто отвратительное в его взглядах на неё. Он понимает, что знает этот взгляд. Он знаком ему по работе. Все внутренности сжимаются, когда тёмная сила поражает его душу. Вирусная тошнота, подобно змее, скручивается в его кишечнике.

Когда они идут по тропе вдоль Темзы в Сайон-парк, из распахнутых тяжёлых ворот Кэнтли-Лодж доносятся звуки музыки. Диджей уже начал играть. Это предвестник зрелища, которое Годфри встречает с глубочайшим разочарованием. Он видит свои владения преображёнными: за живыми изгородями, словно часовые, стоят четыре зелёных биотуалета, охраняющие два огромных парусиновых шатра, в каждом из которых обустроены бары. В самой просторной части двора – сцена и танцпол, а за ним – обширное пространство, уставленное столами, покрытыми белыми скатертями. Меньший шатёр попроще, там обычные деревянные столы и стулья, там он замечает родителей Джулии и своих собственных, они добрались на машине и уже заняли места.

Конингсби предусмотрительно запер ворота, ведущие из задних садов к реке. Перекрыть доступ к Темзе было разумно с точки зрения техники безопасности, учитывая, что алкоголь будет потребляться в огромных количествах. Наблюдая за толпами гостей, кейтеринговых работников, фотографов и свадебных организаторов, которые бредут в его сад с беседками, проникают в его владения (и подумать только – он сам предложил провести приём здесь!), Конингсби чувствует себя изгнанным. Беженцем. Бездомным. Человеком без родины. Чувствуя себя больным до глубины души, он сообщает жене, что ему нужно прилечь.

Джулия одёргивает его за руку, шипя сквозь стиснутые зубы: – Ты постоянно только о себе и думаешь!

– Нет, не только о себе! У меня правда живот болит, – он сжимает её локоть, направляя её к боковому входу в дом, к Г-образной террасе. – Меня просто выворачивает от этого ёбаного фарса. Если я останусь, то всё испорчу, я сейчас сам себе не доверяю!

Джулия вырывается. – Да ты сам себя слышишь? Ты не доверяешь себе настолько, что не можешь сохранять самоконтроль на свадьбе собственной дочери! Ты что, ребёнок?

– Я оплатил всё это! – рявкает он, и Джулия заворожённо наблюдает, как сухожилия и вены на его шее пульсируют, как струны бас-гитары.

Аманда и Больной замечают разлад и подходят. – Год неважно себя чувствует, – кротко говорит Джулия, когда он вырывается от неё и широкими шагами направляется к крыльцу и французским окнам Кэнтли-Лодж.

– Мне очень жаль это слышать, – слышит удаляющийся Годфри, и в голосе Больного ему чудится змеиная усмешка, которая впивается в его мозг.

Годфри входит в свой дом и приходит в ещё большую ярость, обнаружив, что раздвижные двери патио не только не заперты, но и распахнуты настежь. Он дал Джоанн чёткие инструкции: закрыть их на засовы и никого из гостей в дом не пускать. Он возвращается на улицу и видит Джулию, всё ещё разговаривающую с этим и его дочерью. Жестом подзывает жену. – Я думал, мы договорились, что двери будут заперты и гости не будут заходить в дом. Мы же купили биотуалеты, – он указывает на четыре зеленых стража у арочного входа из парка, – нет никакой нужды кому-либо находиться в доме!

– Так что, твои родители, моя мать… папочка… – Джулия указывает на маленький шатёр, где расположились родственники, – им правда запрещено входить в наш дом?

– Конечно нет! Это же семья! Они ночевать здесь останутся!

– Что ж, – Джулия обводит рукой сад и останавливается там, где Женевьева-Аманда держит Бена, а Уильямсон с матерью и сёстрами стоят рядом, – Это теперь тоже твоя семья. Привыкай!

Годфри смотрит на жену, тягучая, глухая злоба пронизывает всю его суть. Развернувшись на каблуках, он направляется внутрь, захлопывает перед ней двери и запирает их на засовы. Видит, как Джулия с насмешкой передразнивает его жест, и уходит обратно к гостям.

Этот ёбаный плебей сгубил нас всех…

Стремительно пересекая мраморный пол и поднимаясь по правой лестнице, Годфри решает прилечь в своей спальне. Натягивает одеяло на себя, пытаясь обрести покой. Но это невозможно: звук из шатра становится громче, и вскоре ровный гул басов становится просто невыносимым. Эти безликие поп-мелодии, вокал певца, искажённый расстоянием до дребезжащего, но торжественного нытья, в его лихорадочном сознании вызывают образы шотландских дикарей, подобно армии Бонни Принца Чарли ¹³⁷, грабящих пасторальную английскую деревню: развратных и грубых в своём насилии, насилующих невинных саксонских дев. Он стонет в полном отчаянии. Куда мне бежать от этого ада?

В тёмную комнату, разумеется: и он направляется в свой возвышенный оазис. Утробоподобная, тихая, она идеально подходит для того, чтобы пересидеть разбушевавшуюся снаружи бурю. Проявит часть плёнки, которую он отснял с Беном и Жен в парке. Когда его успокоит эта тишина, быть может, ему хватит сил выйти и перетерпеть этот отвратительный фарс, хотя бы ради Джулии, Женевьевы… Аманды и, в конце концов, малютки Бена.

Он выходит на парадное крыльцо, наблюдает за лодкой, плывущей по Темзе. Ныряет в густые лабиринты живой изгороди. Петляет по лабиринту сбоку от дома. Сквозь грохот музыки до него доносятся всё более громкие, возбуждённые пьяные голоса, извергающие бессвязный бред.

Выходя с другой стороны лабиринта, он видит дверь переоборудованного амбара, всего в паре шагов. В нескольких ярдах от него у ворот толпятся гости, но они не замечают его. А потом он замечает за спиной практически лежащую в кустах несчастную девушку из церкви. Её пытается поддержать какой-то болван в аляпистом костюме, приятель Уильямсона. К счастью, они слишком поглощены своей жалкой драмой, чтобы обратить на него внимание.

Открыв тяжёлую дверь, он проскальзывает внутрь своей драгоценной тёмной комнаты. Закрывает её за собой, с удовлетворением отрезая себя от всего света и звука. Знакомое спокойствие тут же накрывает его, и он валится на диван, прижимая к груди книгу, которая лежала на нём, – «Критику чистого разума» Иммануила Канта.

Глава 47Свадьба года 3

И вздрогнул тот человек, и отвра-

тил лицо свое, и бежал поспешно

прочь, так что более не видел я его.

– Эдгар Аллан По

Больной ещё более-менее нормально отнёсся к тому, что мы проебали репетиционный ужин. Если б я знал, что там будет столько тёлок, полюбас не пропустил бы! Лонглитские Львы, блять! Но Фрэн зачётная. Они с подругой вообще не выёбывались, нормальные такие, приземлённые девчонки. И хорошо, что они не выёбывались, потому что мы по итогу ахуенно повисели! Когда я сказал Больному, что мне нужны ключи от его хаты, чтобы мы туда завалились, он, конечно, недовольное ебало состряпал, но ключи отдал. Не такой уж и плохой этот мудак, на самом деле. Да, я издевался над ним в школе, когда он был жирным мелким уебаном, но это ж ему на пользу. Вон, подженился на тёлке ебабельной -считай, блять, королевских кровей ещё и с герцогом ебучим по соседству-так что я считаю, это всё, типа, благодаря мне. Закалил ему характер, бля.

И я загладил вину перед мудаком, когда Сазерленды -Марки и Газ-собирались его отпиздить. Сначала за то, что он ебал их сестру, а потом за то, что перехотел её ебать, когда увидел, долбоёбина, кто её братья! И угадайте, кто разрулил всю эту поебень? Одно словечко в нужное время в нужном месте – и всё пучком. Вот это настоящие, блять, кореша. И его вообще не парило, что мы пропустили репетиционный ужин и явились поздно, потому что всё это было ради благого дела – ради ебли. А девчонки-то, блять, были свои в доску; а не шаболды заносчивые, как многие англичанки. Да, та Фрэн прям заебись. Охочая до всего! Спад… да хуй его знает, что там стряслось с этим уёбком бесполезным. Я ему сто раз втирал про секрет романтики: найди телку, которая поебаться не прочь, и просто хватай её за жопу. Это ж, блять, не ракету строить. Да и не то чтобы меня вообще ебало, что там у этого убана с Хлоей на засраном диване происходило, пока я в кровати Фрэн за всю хуйню натягивал! Да, я пока придержу ключи от хаты Больного. Это так, блять, на всякий пожарный!

Ебучие глаза, как у лягушонка Фреддо ¹³⁸, выпучиваются из его башки. – Ты готов?

А я и думаю: да шёл бы ты на хуй, со своим еблом унылым. Я слился с ахуенной темки, чтоб сюда приехать. Дельце от Жирного Тайрона, в которое он теперь Нелли запряг, чтоб тот разобрался с каким-то мелким уебаном Джорди. И всё для того, чтобы сюда приехать, на свадьбу ебучую! Это ж бабки, ебать! А я считай просто так их отдал! Да хуй я буду тут стоять и нести хуйню всякую, для толпы абсолютно незнакомых мне долбоёбов. Ещё и перед этими пиздоумниками ебаными, яйцесосами; мне и так заебись, я как муха в говне, сижу тут, бухаю нахаляву, заливаю похмелье ебучее. Сначала шампусик, после того как я приговорил тот «Граус» из фляжки, ёпт, а теперь хуярю ром с колой. Ну, а хули, я ж из Лита. Хоть я никогда не был в море, один хуй, морская кровь иногда играет. Как у того хуя старого из торгового флота, о котором Больной и Рентон постоянно пиздели, как будто он какой-то суперзвездой был, блять, а не грязным старым ебучим алкашом-пидарасом!

Я смотрю на ту группу на сцене. Потом оглядываю толпу, и прикидываю: немного тут найдётся уёбков, которые не свернули бы ласты с одной плюхи, если б я им въебал хорошенько. Хуйня это полная. Когда они просто стонут, в этом парализованном неверии, держась за разбитую пасть, и все смотрят на тебя так, будто ты внезапно стал главным злодеем во всей этой истории. – Нет… пусть этот мудак выкручивается, – отвечаю я, глядя на его кореша. Тощий мелкий уёбок, одетый как бомж. Говнарь ебаный. Полюбас ещё и героинщик, мразота.

– Что?!

– Да не охота мне мозги ебать с этой речью ебучей, – говорю я. – Я и так кайфую, бля, бухаю на халяву.

Ну конечно, ебать, этот мудак сразу начинает выёбываться. Хлопает себя по голове, как итальяшка, вечно он так делает. – Это просто невероятно!

– Ты ж говорил, что пацан был готов, когда ты думал, что я не смогу приехать, – киваю я в сторону его кореша. – Пусть он выступит. Или, – я указываю на того мутного грека из отеля, в котором Рентс нас кинул, – вон Андреас. В чём проблема-то, ебать?

– Ну так же не делается, это внезапно-

– Слышь, ты чё-то дохуя на себя берёшь, – перебиваю я, обрисовывая уёбку ситуацию. – Я понимаю, что это твоя, блять, свадьба, но я тут уже присматриваюсь и прикидываю, кому бы ебальник снести. И я тебе так скажу: кандидатов тут дохуя и больше. – И смотрю на уёбка, чтоб дать ему понять: свадьба-не свадьба – ему тоже место в списке найдётся.

Уёбок понял, к чему я клоню. Вскидывает ладони. – Окей, окей, – и идёт к тощему панку и они о чём-то там шушукаются.

Ну чё, сижу за столом, жру эту хавку ахуенную. На выбор: курица, рыба, стейк и вегетарианское – для пидорасов всяких ёбаных. Ну я стейк взял, ебать. Я так-то люблю курицу и рыбу, но только когда прожаривают её заебенно. Тут ещё эти, в белых рубашках и блузках, прислуживают. Это просто ахуенно. Сижу тут, блять, как ахуенный римский император, а девчонка еду мне раскладывает. Очкастый, походу, нихуёво так бабок отвалил, а сам даже за стол не сел! Просто взял, да съебался. Непорядочно – да; но, с другой стороны, когда твою дочку Больной ебёт -этот уёбок и в очко ей полюбас засаживал, по самое не балуй, бля-не стоит, наверное, винить мужика.

Ну хоть его пиздатая старая тёща с подружками невесты тусуется. Блядская сисястая старая сучка, теперь понятно, от кого Аманде всё это досталось. И эту блядь, с еблом унылым, тоже отъебал бы… да, она, блять, ещё выхватит. По факту Аманда спизданула: надо-надо эту шлюшку отъебать. Она ещё и без мужика, походу. А если какой-то из этих выебонщиков, что тут ошиваются, попытается подкатить – сразу осажу нахуй. Львы Лонглита, ебать. Спад сидит рядом со мной. тоже ром с колой хуячит, и, само собой, это цыганьё ебучее всё глазёнками своими по сторонам стреляет, выискивает, чё бы спиздить. И спиздит же чё-то, по-любому. Потом он поворачивается ко мне и говорит: – Жалко, что не ты произносишь речь, Франко, было бы круто, типа.

– Этот уёбок хотел, чтоб я выступил, но я подумал: не, ну его нахуй…

– Да круто было бы.

Я думаю об этом, и да, это было бы ахуенно круто. Лучше, чтоб выступил кто-то, кто внатуре знает Больного, а не Сид Вишес ебаный из лондонской киношколы. Вся башка, ебать, в колючках, когда ты должен произносить речь шафера на свадьбе… Пацан уже собирается встать, но теперь, когда бухло меня подрасслабило, я думаю: а похуй, у меня есть речь, я уже отдал её этому мудаку, так что пора, ёпта, зажигать по-полной. Я встаю и говорю Сиду Вишесу: – Слыш, дружок, а ну давай. Меняемся, блять, местами.

Уёбок смотрит на Больного, тот просто пожимает плечами, и он съёбывает. Лучшее решение во всей его ёбаной жизни. Я подхожу и сажусь рядом с Больным.

У него ебальник прям напряжённый такой: – Слово за тобой, Фрэнк.

– Ага, но на это есть небольшой налог, – я подаю знак официанту, и тот наполняет бокал передо мной красным вином.

– Что? Ты же шафер-

– Именно, – я достаю ключи из кармана и бренчу ими перед ним. – Пока придержу их у себя. Зависну в Ислингтоне ещё на пару ночей. Они за этот гадюшник на Кингс-Кросс дерут как ебанутые. Дорого – пиздец. Чё, добро?

– Ну, я, эм… ну то есть, я-

– Да не гони, уёбок, вы ж один хуй поедете в отель ебаться, – смотрю на опрятную Аманду, – так?

– Да, но-

– Никаких «но», ебать. Не пыхти, блять, и не вздыхай, как шлюха старая, – говорю я ему, потом поворачиваюсь к Спаду и киваю в сторону Больного – Сидит там, блять пыхтит, вздыхает, как старая шлюха недоёбаная. Сегодня в отель, потом во Францию, на медовый месяц, – поворачиваюсь обратно к этому пидору. – Квартира ж один хуй пустая! Да я, считай, тебе одолжение делаю: охрана там, всё такое.

– Да, ценю, – отвечает он сквозь зубы.

– Ты сквозь зубы не базарь, – говорю я ему. – А то кто-нибудь выбьет тебе их нахуй, вмиг отучишься от этой хуйни.

– Да. Хорошо. Спасибо. А теперь, если позволишь, Фрэнк, – он кивает в сторону сцены.

Так-то лучше, блять. Хорошие манеры нихуя не стоят. Короче, Больной кивает Сиду Вишесу, тот забирает микрофон у парня из группы и передаёт его мне. Я вскакиваю на ноги. – ТАК! ЗАТКНУЛИСЬ! – ору я в микрофон. – РЕЧЬ ШАФЕРА!

Какие-то наглые пидоры за дальними столиками продолжают пиздеть.

А НУ ПОЗАКРЫВАЛИ ПИЗДАКИ!

В зале наступает гробовая тишина. вижу рожу Больного: он от страха обосрался. А Спад на всю ебучку лыбу натянул!

– Во, другое дело, – улыбаюсь я, держа микрофон как невьебенный опытный профессионал, не слишком близко, чтобы не было этого противного визга, но достаточно, чтобы каждый мудак всё слышал. – Так, позвольте вам всем рассказать за этого уёбка… Я его уже целую вечность знаю, ещё с тех пор, как он был пухлым мелким пиздюком в школе, где я его защищал от всяких ебучих хулиганов, – начинаю я и поворачиваюсь к Больному, натурально съёжившемуся от этих слов!

– Фрэнк… это правда стоит упоминать, или…

Уже не умничает нихуя! Спад орёт в голос. Гэв Темперли тоже. Даже этот хмурый мудак, Второй Призёр, сидит ухмыляется, а у него рожа была как задница с тех пор, как он бухать завязал. – Да, здорово видеть, что он остепенился и женился, – я бью этого мудака в плечо: ну так, по-дружески, легонько. – Хоть я никогда и не думал, что это случится, потому что этот мудак ебал всё, что движется! Ну вот такие мы, Литские: нихуя тут не поделаешь. Помню, как мы однажды в Бенидорме…

– Фрэнк, пожалуйста…

Больной не в восторге! Я оглядываю всех и указываю на него с широченной улыбкой: – И ему не понравится, что я это расскажу…

– Мы, эм, можем, пожалуйста, не опускаться ниже пояса…

– А вот тогда в Бенидорме ты нихуёво так ниже пояса опустился, грязная ты блядина, – говорю я, и это вызывает смешки у парочки напыщенных пидорасов, а нормальные пацаны прям разъёбываются. – Помнишь тех двух девчонок из Олдэма? Нормальные такие тёлочки, а, Больной? – и я наблюдаю, как этот мудак прячет лицо в ладонях. – Короче, притащили мы двух этих ёбаных шкур в наш блядюшник… пардоньте за мой французский, ёпта, – говорю я, глядя на дам, подружек невесты и всех остальных, – и этот уёбок…

Спад хлопает себя по бёдрам. Второй Призёр весь кайф обламывает, гандон… даже не пьёт на свадьбе своего кореша… ну хоть смеётся, блядь. Тэмпс обсирается от смеха. А Больной – пиздец у него ебальник! Все смотрят на меня, все эти подружки невесты, прям ебабельные, и я рассказываю им про тот случай, когда Больной трахал эту сучку, и двигая бёдрами рассказываю, как я только что кончил с другой… – Встал ночью поссать, и слышу, что в соседней комнате ебутся, дверь ещё, блять, приоткрыта. Ну я подхожу, заглядываю и вижу, как этот мудак её сзади ебёт… – я кручу бёдрами, как Шейкин Стивенс ¹³⁹, и все смеются, – Помнишь? – спрашиваю я ублюдка.

Он просто смотрит в стол. Я замечаю, как Аманда сжимает его руку.

– И я, короче, показываю им жест YLT, ну «Молодая Литская Бригада», типа, вот так, вы ж англичане ебаные не шарите нихуя, – и показываю им этот жест… Спад тоже показывает… и Тэмпс со Вторым Призёром… а Больной – нихуя… я киваю на него, тычу на этого мудака, – а он останавливается и выходит из неё, а я такой думаю «похуй», занимаю его место, и врываюсь сзади!

Раздаются вздохи, но некоторые из этих чопорных уёбков просто ржут, откинув головы, а я показываю на Больного: – И короче, она продолжает думает, что это он. Но он уходит в другую комнату, а я ебашу в том же темпе, кручу бёдрами, язык изо рта торчит, – потому что у меня любовный движ, как у пидорка из Human League ¹⁴⁰… да, так Фрэнк и базарит! Потом этот мудак возвращается за своими тапками ебучими, я всё долблю, а она его замечает и орёт «какого хуя», голосом прям как из «Коронации», я сейчас хуй его изображу, и пытается вырваться. А я её за волосы хватаю и делаю как Магнус Магнуссон говаривал: «Я начал, я и закончу…». Да, тёлка, ебать, не в восторге была, а этот мудак, – я указываю на Больного, – ещё пошёл и отъебал её подругу в соседней комнате, ту самую, которую я всю ночь ебал, грязная тварь!

– ТАК, СЕЙЧАС, Я НЕ – Я-

Мудак пиздит в микрофон, пытается отобрать его! Я толкаю его обратно в кресло, все ржут, а я ору: – Ну и короче, я наконец-то кончаю по итогу… и выгоняю её нахуй, чтоб поспать спокойно. Сказал ещё ей, – я смотрю на него сверху, – помнишь, что я сказал той пизде, а, Больной? Сказал ей: если не хочешь, чтоб я тебя всю ночь ебал, лучше съеби отсюда! Помнишь?

Уёбок молчит, потому что сказать-то ему и нечего!

Так что я просто продолжаю. – И в следующий раз, когда мы пересеклись с этими тёлками и их друзьями в пабе, подъёбывали их типа «я начал, я и закончу…» и «твоя профессия – на литских членах скакать», и всякая такая хуйня! Помнишь это? – спрашиваю я Больного, а он молчит, и только стонет с закрытыми глазами. Аманда сжимает его руку. Зато поржали ахуенно! – Сейчас бы такое не проканало: другие времена, да.

Уёбок тупо пялит в пустоту.

Я просто поднимаю бокал и говорю тост. – За Саймона, или как все его называют дома, – за БОЛЬНОГО!

Все поднимают тост, и я слышу, как Аманда говорит: – Больной… а почему тебя так прозвали?

Он закрывает глаза руками и качает головой. Базару нет, любо-дорого смотреть, как его довольный еблет схлопнулся перед его пиздатой тёлкой, но я один хуй недоволен. Я только что выдал ахуенную речь, которую всем зашла -некоторые уёбки и за всю жизнь такую речь не выдадут-а Больной всё, блять, нос воротит!

– Отличная речь, – соглашается со мной Спад. – Лучшая, котяра! Лонглитский Лев!

Я кивнул в сторону Больного и сказал Спаду: – Стараешься для этого уёбка, блять, а получаешь такое отношение? Ему ещё и не понравилось, что оставляю себе ключи от его флэта ебучего. Хуй я ещё заплачу за этот гадюшник на Кингс-Кросс, – говорю ему. – Ты можешь улечься на диване. Может, затащишь Хлою ещё разок поебаться!

– Да не было ничего, мы просто говорили…

– Ой, да ладно, мудак, мне поебать вообще. Я ж не буду тебя Элисон сливать. Что происходит в ебучем Ислингтоне, остается в ебучем Ислингтоне.

– Круто… но всё равно, ничего такого не было… а чё, ты ещё на пару дней останешься, типа?

– Как пойдёт, – отвечаю я. Это зависит от Вонючки Нелли и той делюги с Тайроном, но я не хочу, чтобы Спад знал за эту хуйню.

– Лады, Франко, – говорит Спад, глядя через огромный шатёр в сторону большого дома. Да, он будет спать на том диване в Ислингтоне, а я сниму какую-нибудь тёлку пиздатую!

– Ну всё, забились, – говорю я, – и перестань ты, блять, пялиться на этот особняк, будто хочешь его обнести. Никаких краж здесь! Эти уёбки сразу побегут в ёбаную полицию, и меня опять на кичу посадят. Нахуя мне ещё срок из-за какого-то воришки с Киркгейта мотать!

Я оставляю этого уёбка переваривать услышанное, потом встаю, чтоб заценить баб. Порядок! Дохуя тех, кому не помешала бы добротная ебля; какая-нибудь охочая до этого шлюха сегодня точно выхватит, отвечаю! Как там там в песне поётся: love is the air, na na na na na na na… ¹⁴¹

В пизду это вино красное, пидорское пойло. Я всё равно залпом его допиваю, потом иду к бару и беру себе ещё один ром с колой, а когда возвращаюсь – Спада уже нет. Куда этот урод опять съебался?

Глава 48Свадьба года 4

Все то, что властно над душой,

Объяло сердце Женевьевы:

Волшебный вечер, мой рассказ,

И скорбный вздох напева,

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

Это уже не просто позор. Это социальная расправа надо мной, он просто выплюнул всё на публику: мерзко, похабно, да ещё и угрожал. И зачем только я доверил этому конченому недоумку, этому бешеному, ёбнутому троглодиту, человеческое поручение?

Ещё и ёбаный Спад блистает своим отсутствием: тот запах, от которого он вовек не избавится, ускользнул от моих ноздрей. Чувствую себя как побитая собака, под предлогом похода в туалет я сваливаю от Аманды. Замечаю нервную Джослин и самодовольную Тилли, им явно в радость, что пизданутый бред в речи Бегби выставил меня в таком свете.