Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

– ОН ТОЛЬКО ПРО НЕГО И ПИЗДЕЛ ВСЕГДА! МАНЧЕСТЕР ТО, БЛЯТЬ, МАНЧЕСТЕР СЁ!

– Любопытно, – говорит Больной, и его покладистый ответ явно наигран, чтобы ублажить Бегби. – Весьма любопытно.

– Это всего лишь моя догадка, парни. Никаких улик, – подчёркиваю я, поднимая руки в примирительном жесте, а затем добавляю: – Может, стоит просто принять к сведению?

– Конечно, блять, стоит! – ревёт Бегби, затем поворачивается к Больному. – Туда мы и двинем, ёпта!

По лицу Больного пробегает неподдельный ужас.

– В Манчестер?

– Нет, блять, в Тимбукту! А ты, блять, куда думаешь?

– Но… я только женился, Фрэнк. Когда ты предлагаешь это провернуть?

– Утром! Лучшего времени, блять, и не придумаешь, – орёт Бегби, и несколько голов поворачиваются в нашу сторону, и он переходит на шёпот: – Берём с собой пару корешей, ты ебёшь свою шкуру ночью, консум… ну как там, блять, называется, когда невесту в сраку ебёшь и вывешиваешь окровавленную простыню из окна… а потом мы хуярим в Манчестер!

Пока он толкает эту тираду, Больной сохраняет впечатляющую невозмутимость. Он покусывает нижнюю губу, будто действительно обдумывает это предложение.

– Чрезвычайно заманчивое предложение, Фрэнк, но оно подождёт до моего возвращения из медового месяца, – и он кивает в сторону Аманды, танцующую со Стеллой под Chic – «Good Times».

– Подождёт? – фыркает Бегби. – Да заебался я уже ждать! Уж я-то прохавал, что такое ждать! Когда торчишь в камере в Согтоне – вот это внатуре, блять, ожидание!

– Я понимаю твою дилемму, Фрэнк, – робко произносит Больной.

В воздухе заметно холодает. Я хватаю пальто Стеллы со спинки стула, выхожу на танцпол и накидываю его ей на плечи.

– Пожалуй, нам пора.

Аманда бросает взгляд в сторону своего жениха и его приятеля, а Стелла смеётся:

– Оу… а я только разгулялась!

Я склоняюсь к её уху, пытаюсь перебить музыку, и постоянно оглядываюсь на Бегби и Больного. Другие гости тоже начинают с опаской коситься в их сторону.

– Тут сейчас начнётся замес.

– Хорошо, дорогой… у тебя на это есть шотландское шестое чувство, да? – улыбается она, и мы направляемся к выходу.

– Никакого шестого чувства. Это называется «быть поблизости с Фрэнком Бегби».

Мы уходим незаметно, по-французски, шаркая вниз по тропинке к главной дороге. Я мысленно готовлюсь к окрику Франко: «СТИВИ! КУДА ЭТО ТЫ, БЛЯТЬ, СОБРАЛСЯ, УЁБОК?», но мы минуем арочные ворота, ускользаем в пустынный парк и дальше идём по аллее к реке, в сторону Ричмонд. И только когда мы добираемся до станции и прыгаем на поезд до Кэмден-роуд, я позволяю себе выдохнуть: мы сбежали из Суррея ¹⁴⁶.

Глава 51По самые яйца

И я не мог смеяться вместе

с Демоном, и он проклял меня

за то, что я не мог смеяться.

– Эдгар Аллан По

Рентон. Манчестер. Нелли. Толстяк Тайрон. Эта делюга ебучая в Ньюкасле.

Рентон в Манчестере…блять, ни разу об этом ведь не подумал! Иногда так зацикливаешься на какой-нибудь ворюге блядской, что очевидных вещей не замечаешь, а они у тебя прям перед ебалом.

Стиви говорит, что это просто догадка, но для меня очевидно – он там, со всеми этими пидорскими рейверами из северного соула. Вечно этот рыжий уёбок только и пиздел: «Манчестер то, Манчестер сё». А кто теперь ещё пуще заладил про Манчестер?

Нелли, вот кто.

Короче, похуй на Стиви с его тёлочкой, я отправляюсь на охоту за Спадом. Теперь точно еду в Ньюкасл, по этой делюге от Толстого Тайрона. Потому что там Нелли будет! Того рот ебал, если этот пидор видел Рентона и ничего мне не рассказал…

Вор и ёбаный оборванец…

…да, этот хуесос Нелли, корчит из себя главного в Читэм-Хилле, просто потому что поёбывает тёлку, а у её семьи связей дохуя. По крайней мере, он такую пургу толкал. Да пиздит походу. Вонючий бродяга из самой убогой халупы в Лите. Ебаные Хантеры – даже хуже Мерфи, блять. Теперь ходит, бля, важничает, расфуфыренный весь. У этой его тёлки сивой химзавивка ебучая. «На кинозвезду похожа», он мне тогда спизданул. А я ему и ответил: «Ага, блять, на Харпо Маркса ¹⁴⁷». Ему шутка не понравилась. А вот Толстый Тайрон и Донни Лэнг ахуенно тогда проорались!

Мотаюсь по этому шатру, как хуй в штанине. Диджей со своей хуйнёй закончил, но разогревается ещё одна уёбищная группа. Кучка уебанов в жилетках: они в снукер играть припиздили, или музла въебать нормального? Куда эти пидоры делись, которые Рода Стюарта играли? Спада ещё нигде нет… да где это ворьё ебучее…

Потом захожу в шатёр поменьше: одна старая плесень ебучая, а уёбищного Мёрфи не видать нигде… возвращаюсь, короче, в большой. Там Второй Призёр потягивает содовую с лаймом, блять, за столом сидит с Темпсом и бабами своими. Я подхожу к нему и оттаскиваю в сторону. – Манчестер.

– Чё?

– Рентон. Он там. Полюбас. Сам подумай. О чём он всё время талдычил?

– И чё?

– Едем туда и ловим уёбка. Наши блядские деньги вернём!

– Думаешь, у него ещё что-то осталось? Несколько лет прошло. Он давно уж всё спустил!

– А если нет, заберём всё, что у него есть, блять, а потом расчленим уёбка.

– Деньги, полученные с наркотиков – грешные деньги, – говорит он тоном святоши. Ебальцо ещё это уебанское, как у мальчика-хориста. Пасть овальная, поди собрался викарию сосать, а глаза выпучены, как будто его уже в очко ебут. – Они отравлены. Я бы к ним не притронулся.

– Думаешь, твой ебучий бог будет тебе благодарен за эту хуйню? Позволит тебе выращивать овощички на лужайках, как какому-то уебану-фермеру-пиздолизу?

– Может быть, – пожимает плечами этот еблан, – может, и нет. Но мне это не нужно.

Поверить не могу этим уебанам; ему, Спаду, даже ебаному Больному. Какой-то пидор тебя кидает, забирает твои же, блять, деньги, ради которых ты рискуешь своей злоебучей свободой, а тебе вообще похую? Мне вот точно не по хую! И я хочу, блять, ебло разъебашить нахуй этому уёбку, чтобы ему тоже стало не по хую… но нет, оставляю я это, свадьба друга, всё-таки, но я бросаю на него такой взгляд, который прям говорит: «я, блять, за тобой слежу, выблядок», потом разворачиваюсь и иду обратно к хуеву бару. Беру двойн ой виски, чтоб хоть чутка успокоиться. Выпиваю залпом, высматривая Больного. Идеально было бы провернуть это дельце с Нелли в Ньюкасле, а потом поехать в Манчестер и найти этого пидарюгу рыжего.

Ясен хуй, Больной не поедет, медовый месяц у него, блять. Теперь-то, с кольцом на пальце, хули ему париться? Может спокойно хуй положить на это всё. Но если я найду Рентона и узнаю, что Больной, пидр, был с ним в сговоре…

Да и так-то, в ньюкаслском дельце, которое Тайрон подогнал, от Больного стопудово ни хуя толку не будет. Он заебато пиздюшек разводит, крутит ими как хочет, но на этом плюсы уёбка-сутера заканчиваются…

Наконец, замечаю этого мудака у сцены, смотрит на саундчек группы, пиздит с Амандой и с каким-то пожилым ублюдком. Такой, с обвислыми щеками, но при том худой, с большими передними зубами. Покрасневшая синеботская кожа, как сплошное родимое пятно, и белые волосы. Подхожу к ним. Старпёр протягивает мне руку: – Привет. Я Ким, впечатляющая речь.

Хоть мужичок с виду уёбищный, ещё и с бабским именем, так-то он безобидный. Жму ему руку, приятно быть приятным же, ну. – Вот, а этому не понравилось, – киваю я на Больного.

То ли из-за того, что он обнял свою ебаную невесту, то ли он ещё чё вмазал, но выглядит Больной уже пободрее. – Это было тяжело слушать, но была в этом некая своя солёная изюминка, – говорит он с бокалом шампанского в руке, и хуй угадаешь, подъёбывает этот мудак или нет, но теперь он хоть не такой кислый. – Фрэнк, Ким руководит агентством, в котором работает Аманда.

– Вообще, мы его сообразили на троих!

– А ты шаришь, – говорю я. – Я так-то тоже в тройничках не раз участвовал, но рассказывать не буду, этот и так разнылся, когда я про ебаный Бенидорм вспомнил. – смеюсь я, потому что на свадьбе принято веселиться, а красноёблый мужичок с бабским именем вроде путёвый и речь моя ему понравилась. Поворачиваюсь к Больному: – Телефон, – говорю. – У тебя с собой?

Он достаёт свой мобильник. Протягивает мне. – Здесь связь плохая, Фрэнк, – и он смотрит в сторону тестя, который разговаривает со своими друзьями, Ким подходит к ним. – Иди в дом, позвони со стационарного.

– Лады. А куда Спад подевался? Только вот болтался тут, как еблан, – я смотрю из шатра на их домину. – Бля, вот спорим, что он там, ищет чё бы спиздить.

Больной закатывает глаза, понимая, что я прав. – Без сомнений.

– Я его оттуда вытащу, эту ворюгу ёбаную!

– Весьма признателен, Фрэнк.

Я, короче, разворачиваюсь и пиздую через сад. Лабиринт – ахуительный. Были б у меня такие бабки, я б запускал туда толпу голых шлюх, и гонялся за ними! Да, я понимаю, хули Больному тут так нравится! Поднимаюсь на террасу, захожу через французские двери в большую гостиную. И первое, блять, что я вижу, этого наглого выблядка Спада, по телефону пиздит. На диванчике расселся и пиздит, ахуевший. – Но я люблю тебя… – ноет этот долбоёб в трубку, как педик.

Эта хуйня кáлит меня больше всего: когда кореш, сука, нюни распускает, как щенок ебаный, выставляя себя уебаном из-за какой-то тупой тёлки, которая один хуй, через пять минут даст первому встречному уебану. Ну и я, блять, нажимаю кнопку, чтоб закончить звонок, потом вырываю ёбаную трубку у мудилы.

– Ты чё творишь! Это же была Эли!

– А то я не понял, кто это был, пиздолиз ты подкаблучный, – достаю бумажку из кармана и набираю номер Нелли. – Забей ты на всю эту хуйню с тёлками, долбоёб, – говорю я ему. – Ёбаные длинные номера мобильные… хуй дозвонишься до кого, заебёшься вводить…

– Но я же с Элисон разговаривал-

– Да забей ты, блять, заебал! Я только что выяснил, где искать этого рыжего пидора Рентона!

– Что? – он тупо смотрит на меня, и тут Нелли, сука, отвечает.

– Алло?

Этот говор ахуевший ни с чем не спутаешь. – Нелли. Это Франко. Как сам?

– Франко. Сам как?

Был бы у меня такой голос, блять, я б уже вскрылся, нахуй. Даже понимаю, хули он рот нихуя не открывает, когда базарит. – Всё заебись. Слышь… та делюга в Ньюкасле. От Тайрона. Хочу поучаствовать.

В трубке тишина. Променжевавшись, хуятина наконец отвечает: – Лады. Но это завтра вечером, ты ж в курсе, да?

– Да.

– А ты ж говорил, что в эти выходные будешь на свадьбе у друга?

Я не говорил ему, что это была свадьба Больного. Нехуй этому уёбку за мои дела знать. Спад сидит с раскрытой книгой, притворяется, что читает. Раньше надо было читать, в школе, но этот еблан конченый никогда там не был. Его прям пиздюком соплеклювым начали утром из дома выгонять, чтоб он молоко пиздил с чужих порогов. – Да, но могу заскочить. Двух зайцев одним камнем захуярить.

Прям слышно, как у этого пидора в голове шестерёнки закрутились. – А ты ща где? Я сейчас в Лондоне. Завтра двину на север.

– А ты не в Манчестере, ебать? – спрашиваю я, оглядывая комнату. Спад ещё, со всеми этими книжками, блять: долбоёб ебаный, я вообще нихуя не читал и один хуй сделал больше, чем он. Помню, как он прятал на потом своё утреннее молоко под кустом. Этот мудак нахаляву жрал. Я сделал этого пидора помощником дежурного, чтоб он мне помогал хавку разносить, за это его кормили полноценным обедом. Этот еблан загнулся бы без меня!

– Не, в Лондоне. Тут дела есть. Завтра выдвигаюсь.

Дела у него, блять. Хитровыебанный какой. – Лады, можем вместе поехать.

– А ты в Лондоне, чтоль?

– Ага, ну, рядом с Лондоном.

– Где?

– Да хуй его знает, какое-то ахуенное поместье, где-то в Лондоне, но не совсем в Лондоне. Рядом с Лондоном, короче. Я ж тут не разбираюсь нихуя, даже названия этого места не припомню. Встретимся около вокзала Виктория в одиннадцать часов. Там есть паб пиздатый, «Shakespeare» называется…

– Знаю такой. Только там хуй припаркуешься.

– Да ебёт ли меня? Встретимся там в одиннадцать! Я ж сказал, что не разбираюсь тут нихуя, в Лондоне этом ебаном!

Короткая пауза, будто этот пидор собирается как-то ответить, а потом: – Ладно… увидимся там в одиннадцать. Повеселись там, на свадьбе.

Вешаю трубку. Я уже полобухой, а у меня почти не осталось времени, чтоб поебаться: уже с утра в дорогу с этим еблом кислым! Я вылетаю из дома, Спад ставит книгу обратно и плетётся за мной, как еблан; ну вот каким хуем мне цеплять краль, когда за мной везде таскается этот оборванец? На улице до сих пор пиздец как жарко, играет та песня Slade – «Mama Weer All Crazee Now», и так-то она заебись, только если её не поёт уебан ушастый, а он просто орёт её как пиздюк тупорылый. Спад играет на воображаемых барабанах, как припадочный, ну я и спрашиваю тупицу: – Вот где, по-твоему, ебучий Рентон?

– Да где угодно, Франко, как бы, – мы возвращаемся через сад к большому шатру. Я замечаю мажорок в платьях подружек невесты: скачут, пляшут. Они уже, блять, вдрызг нахуярились!

– Да, где угодно, – я останавливаю этого мудака и говорю: – Но он не где угодно. А в одном конкретном месте. А вот если я до него доберусь, он тогда сразу дохуя где окажется! На мелкие кусочки пидора нашинкую!

– Манчестер – просто догадка, как и любые другие, – говорит Спад, похуистичным тоном.

– Что-то я не вижу, чтоб ты особо парился! Это ж и твои, блять, деньги тоже!

– Не нужны они мне. Деньги всё портят, мужик.

Я просто в ахуе. Никого вообще не ебёт, что нас всех кинули! – Заебись, когда найду этого уёбка, твою долю, блять, себе заберу, понял?

Он снова пожимает плечами, в своей дебильной манере, сжимая эту мудацкую игрушечную камеру. Да, этому уёбищному, грязному оборванцу явно не понравилось это. А потом та группа, которая сначала показалась мне хуйнёй ебаной, играет «First Cut is the Deepest»! Подружки невесты пляшут стянувшись в кружочек, и я вспоминаю: тут же дохуища щелей, которые пора бы уже разорвать! Большинство этих мажорок явно хотят пиздатых поебушек. Блять, я б по самые яйца… Пора ебашить, короче…

…о, тестюшка-хуестюшка вернулся… хуй его знает, чё у них там с Больным, но у него всё ебло перекосило, как только он его увидел. Все засуетились вокруг уёбка этого. Надо посмотреть, чё за хуйня там творится!

Глава 52В самой темнейшей из комнат

Мораль – есть учение не о том, как

мы должны сделать себя счастли-

выми, а о том, как мы должны стать

достойными счастья.

– Иммануил Кант

Годфри Конингсби занимает место во главе стола, рядом с женой. Его старые школьные приятели и коллеги из министерства встречают его как героя вой ны и от этого он чувствует себя слабым и нелепым. Джулию так легко не успокоить.

– Что, чёрт возьми, происходит?

– Это ты мне скажи, – резко огрызается он, наблюдая прогрессирующее опьянение гостей. Несчастную юную девушку наконец вытащили из живой изгороди, но сейчас она буквально рыдает в бокал с вином, одна из сестёр Уильямсона утешает её. Шафер, выглядящий как головорез, тщеславно жестикулируя, рассказывает историю явно перепуганной группе людей, которая, потакая, слушает его. Коллеги зятя, мутные субъекты криминальной наружности из свадебного видеобизнеса, смеются и перекрикиваются друг с другом через короткие расстояния, издавая противные, раздражающие простонародные звуки. Он видит, как морщится его мать. Хорошо ещё, что его отец почти глухой.

Она снова смотрит на него, смягчая взгляд. Примирительно сжимает его руку. – Ну, по крайней мере, ты наконец-то соизволил к нам присоединиться.

Годфри принимает оливковую ветвь и примеряет на себя тот ироничный, игривый тон, который они оба разделяли. – Естественно, дорогая.

– Ты пропустил одну из самых странных и ужасных речей всех времён, по крайней мере то, что из-всего этого спича можно было разобрать. Этот шафер…

– Любопытный персонаж, – соглашается Годфри, вытаскивая из кармана лист бумаги. – Я решил, что прочту свою декламацию, – он обводит взглядом свадебную компанию, – попытаюсь хоть немного облагородить обстановку.

– Хорошо… – Джулия нервно смотрит влево, Франко Бегби присаживается на стул рядом с ними. – А вот и шафер собственной персоной…

Когда «Rolling Down the River» заканчивается, Годфри Конингсби встает. Смотрит на Снейта, тот даёт знак группе и протягивает ему микрофон. – Прошу вашего внимания…

Однако громкий гул гостей не утихает. Фрэнсис Бегби перехватывает раздраженный взгляд Годфри. Он встает на стул.

– А НУ ЕБАЛЬНИКИ ЗАВАЛИЛИ! ОТЕЦ НЕВЕСТЫ, БЛЯТЬ, РЕЧЬ ТОЛКНУТЬ ХОЧЕТ!

Когда шатёр погружается в тишину, Годфри Конингсби, как ни странно, чувствует себя вынужденным брезгливо кивнуть в знак признательности этому отвратительному созданию. Через стол он замечает другого друга Уильямсона, того наркомана с взъерошенными волосами, который выманил его обратно на этот приём, он показывает большой палец. Годфри бросает взгляд на Жен. Кажется, только вчера она была маленькой девочкой, младенцем, которого Джулия подарила ему. Где же всё это теперь?

Он прокашливается. – Я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы здесь, что разделяете с нами это великое событие, особенно благодарю наших друзей из Шотландии, – его лицо искажается в ответ на громкие, пьяные одобрительные крики. – Жен… Аманда, моя любимая дочь, для меня это такая гордость…

– О, папочка… – Аманда поднимает на него взгляд.

Годфри пристально смотрит на неё. – Когда я впервые держал тебя на руках, я почувствовал любовь столь совершенную… и в то же время столь сложную, что она заставила меня поверить в бесконечные возможности жизни, – он обводит взглядом стол и шатёр. – Как однажды сказал Иммануил Кант, две вещи поражают меня: звёздное небо над головой и нравственный закон внутри меня. Я всегда ощущал этот внутренний кодекс, этот путеводный свет, ещё задолго до того, как стал юным студентом Оксфорда, – он смотрит на группу старых школьных и университетских друзей, объединённых торжественным созерцанием. – Но именно любовь… опыт любви, – он смотрит на Джулию, кладёт руку ей на плечо, – к партнёру, к жене, и, – он смотрит на Аманду, затем ищет взглядом Натали, но не может её увидеть, – к детям – оттачивают и определяют это чувство. И опять же, цитируя Канта: опыт без теории слеп, но теория без опыта – всего лишь интеллектуальная игра… – Поток навязчивых образов захлёстывает его… Годфри Конингсби колеблется, чувствуя, как вся его жизнь проносится перед глазами…

Кто я?

Могу ли я это узреть?

И он видит. Он словно наблюдает за собой, сидящим за столом, произносящим эту речь, со стороны.

Я схожу с ума?

Джулия тянет его за руку. Выдёргивает его обратно. Он переводит дух. Благодарно смотрит на неё. – Вот что Шекспир говорит о природе любви. Из сонета 116… – слова застревают у него в горле, когда он смотрит на Уильямсона, снова противостоя этой саботирующей злобе, – Мешать соединенью двух сердец – я не намерен…

Уильямсон кивает Жен. Она смотрит ему в глаза. Сражённая. Обессиленная своим желанием… но к чему? Неужели к этой мерзкой твари?

– Может ли измена, любви безмерной положить конец? Любовь не знает убыли и тлена. Любовь, – восклицает Конингсби, чувствуя прилив сил, вкладывая его в свое выступление, – над бурей поднятый маяк.

Он замечает, как Франко Бегби вскакивает. Злобно сканирует толпу.

– Не меркнущий во мраке и тумане. Любовь – звезда, которою моряк, определяет место в океане. Любовь – не кукла жалкая в руках, у времени, стирающего розы. На пламенных устах и на щеках… – Конингсби дрожит, отвращение разливается по всему телу…

Борись… борись… борись…

– …и не страшны ей времени угрозы. А если я не прав и лжет мой стих, – и теперь он смотрит на Джулию, замечая некое новое выражение в её глазах, или всё же старое. Вероятно, что-то похожее на любовь. Он слышит, как сам задыхается в пронзительном триумфе, – То нет любви – и нет стихов моих!

Раздаются аплодисменты, он поднимает бокал за молодожёнов, не в силах встретиться взглядом с женихом. Годфри облегчённо выдыхает, но вдруг чувствует, как ему на спину обрушивается тяжёлая ладонь. – Неплохо, приятель, но в следующий раз обращайся ко мне, чтоб я тебе помог с этой речью злоебучей. Поучишься, бля, у профи! – И, лукаво подмигнув, пока группа начинает играть «Black Knight», Фрэнсис Бегби вразвалочку направляется к танцполу.

Глава 53Свадьба года 5

Поведал я о скорби злой,

Что рыцаря с ума свела

Плутал и в чащах он глухих,

И по горам, и по долам.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

Ебучий Конингсби. Напыщенный еблан. Даже его выёбистые друзья с трудом сохраняли невозмутимость. Бухой в стельку красномордый босс Аманды, Вивиан Грандчестер, пыхтит, едва сдерживая ухмылку. Но выходки Папы-»Бога» лишь постепенно усиливают моё беспокойство.

Я никогда не читал Фауста или Кафку, но читал достаточно газетёнок для богатых мудаков и мне хватило их утомительных клише, чтобы понять: фаустовский кошмар – это личные демоны, а кафкианский – бюрократический ад, обрушиваемый на тебя внешними силами. Перемещаясь среди гостей, я обнаруживаю, что этот абсолютный кошмар, в который я погрузился, содержит элементы каждого из них. Всё, что могло пойти по пизде, по итогу туда и полетело, причём вверх тормашками и шиворот-навыворот. В значительной степени, это заслуга самого злобного демона в толпе. И, это даже не Конингсби, это тот уёбок, что сейчас патрулирует танцпол, высматривая подруг Аманды, как надсмотрщик рабов на плантации.

Бегби. Ни манер. Ни воспитания. Ничего.

Ну разве могла его речь быть другой? Единственным спасением было то, что Аманда и её семья поняли всего около двух процентов этой пьяной каледонской тирады, и что её отец-ублюдок не был этому свидетелем, а появился уже после, со своей пресной шекспировской декламацией, тщетно пытаясь переплюнуть всех в состязании за звание самого нелепого мудака.

Поверить не могу, что пизданутый головорез Бегби хотел, чтобы я бросил свой медовый месяц и поехал с ним в Манчестер, в абсурдной погоне за Рентоном! Основываясь лишь на случайном комментарии Стиви, который выродился из импульса самообмана в его пронюханном и пропитом мозге! Неудивительно, что угасающий рок-карлик из Лита и прелестная Стелла сбежали к себе в Камден или куда-то ещё. Хотел бы я просто взять Аманду с Бенито и свалить из этого дурдома!

Выдохни. Всё в порядке. Ты всё ещё Саймон Дэвид Уильямсон. Ты всё контролируешь. А все эти ёбаные деревенщины даже не имеют значения в общей картине мира!

Лоуренс, наконец-то, прибыл. Глаза навыкате, под коксом, от него несёт так, будто он вылил на себя целиком первую коллекцию парфюмера-любителя. Он взволнованно говорит с Вивианом Грандчестером. – Ради моей семьи и друзей нам нужно быть осторожнее.

– Да эт моё второе имя, – протяжно произносит Гранчестер, и они уходят, сначала Вив, за ним Лоузи. Он салютует мне нехарактерно игривым жестом бойскаута. Наши с женой боссы отправились жахнуть кокаина и, быть может, друг друга.

Душераздирающий вопль, более свой ственный для первой пьяной драмы тёплого сезона на Киркгейте, возвещает о том, что Мария снова разразилась какофонией рыданий. Прекрасно.

Карлотта утешает её, отводя в сторону от сцены большого шатра. – Мария, что случилось?

– Всё… – всхлипывает она, вызывающе глядя на меня. – Моего папы не стало… Мама не разговаривает со мной… Даже Саймон больше меня не любит…

Правильно! Я напираю на Карлотту, шипя сквозь стиснутые зубы: – Карра! Нахуя ты её притащила?

Ни на шаг не отступив, младшая сестренка смотрит на меня жёстким, обвиняющим взглядом жительницы трущоб – её лицо острое, несгибаемое и волокнисто-серое, прямо как сборные бетонные панельки на Кейблз-Уинд. – Я узнала, что она уже приехала сюда. Я просто не могла отказать, Саймон. Мы же были соседями, когда на Бананах жили!

Да, отец Марии, Кок, его смерть была трагичной, но он был безнадежным пропойцей. Я пытался помочь девочке, но теперь… что есть, то есть. Мария таращится на Аман́ду, которая утешает пьяную Джосели́н: та, вероятно, тоже извергает потенциально опасную эмоциональную чушь. Что за хуйню там несёт эта тупая, избалованная блядина? Если она… лицо Марии, раскрасневшееся от бухла и наркоты, возникает прямо передо мной… – Ты же тоже меня ненавидишь, Сааай-мааан…

– Ну, чё-то типа того!

Она визжит: – А ведь когда-то говорил мне, что любишь! Да, тебе равных нет в громких признаниях в любви! Когда тебе это выгодно!

Мои глаза мечутся по сторонам. К счастью, все настолько поглощены окружающим сумасшествием, что ничего не замечают. – Ёбаный в рот, Мария… Я только что женился, да Христа ради! – тяну Карлотту за руку. – Сестренка, она расстроена… присмотри за ней.

– Совсем ахуел, Саймон? Ты чё удумал? – Карлотта оглядывает шатёр, кричащие, танцующие толпы, – и… нахуя, ты попросил Франко Бегби быть твоим шафером? – она качает головой.

И я понимаю, что у меня нет подходящего ответа. – Это сложно, сестрёнка. Слушай, Карра, я никогда ничего у тебя не просил, – и она широко раскрывает глаза, когда мы оба осознаём всю абсурдность этого заявления, – но это крайняя необходимость, кровь из носу. Ради Бога, пожалуйста, не заставляй меня умолять!

Я не ожидал в ответ мимолётного румянца, опущенных глаз и скромного взгляда, но губы младшей сестры сжаты настолько жёстко, что она могла бы сойти за клерка Эдинбургского совета. – Это в последний раз, Саймон. Я серьезно, – она выдавливает слова сквозь стиснутые зубы. – И я делаю это ради Марии, её семьи, мамы и Аманды: она просто золото и не заслуживает всего этого! – Затем она впечатляюще разворачивается и обнимает всхлипывающую Марию. Она падает в её объятия, как гнилой шезлонг.

Я закатываю глаза и иду дальше. Большой шатёр забит. Мокси, ебабельная Лилиан, Андреас и его эпатажная шлюха стоят у бара. По мере приближения, я улавливаю, как Тон говорит моему всё более осторожному греческому кенту: – Этот пидр, Лиам, чё-то мутит. И делюга не мелкая, там завязан какой-то его старый армейский кореш, но он не ввёл меня в курс, уёбок, и это после всего, что я для него сделал!

– Тони! Андреас! Дамы! Развлекаетесь?

– Ага, – сомнительно рычит Мокси. Хоть я к этому человеку глубоко амбивалентен, пригласить его было мудрым решением, как минимум с политической точки зрения. Если бы я ограничил список гостей исключительно теми, кто мне нравятся, здесь бы вообще нихуя никого не было. Ну уж точно ни одного обладателя хуя.

– Вижу, Лоузи куда-то свалил…

– Опять какой-то хуйнёй занимается, надо полагать, – Тони отводит меня в сторону и понижает голос настолько, что мне приходится наклонить ухо прямо к его багровой роже, чтобы услышать его поверх песни «Lay Down Sally». – Ты ж в курсах, что он заядлый старый глиномес, да?

– Я подозревал склонность к игре за другую команду, но, в общем-то, это его дело…

– Да мне поебать, куда он там свой хуй суёт, только чтоб это никак нас с женой не касалось, – он бросает взгляд на сексуальную Лил, – вот мой девиз. А в остальном, живи и дай жить другим. Но сейчас он под коксом, и я не хочу, чтобы он выставлял себя мудаком. Он может стать немного… возбуждённым… под этим делом.

– Верно подмечено, Тон. Я, кстати, удивлён, что он опять нюхает, после такого-то Рождества!

Вспоминая это, Тони разражается своим громким ишачьим смехом. Лоуренс затащил нас в гостевую ложу на Миллуолл на следующий день после Рождества, убеждённый, что они обыграют Тоттенхэм на своём поле. По итогу, «Шпоры» выиграли пять-ноль. Я никогда не нюхал столько кокса. Думал сердце взорвётся к хуям. Как же я был рад, что нас забрали на машине, чтобы отвезти обратно через реку, вместо того чтобы щемиться от патрулей в общественном транспорте. – Да-а, ахуеть сколько мы тогда снюхали!

– Это уж точно. Ладно, пойду поищу его, чтоб не переборщил с кокосом.

Тони радомантово ¹⁴⁸ кивает. Я направляюсь дальше, проходя мимо большого шатра, группа играет «Black Diamond Bay». Лоуренс по-любому уже устроил кокаиновый, а потому и крайне вероятно, сексуальный марафон с боссом Аманды. По своему опыту в «Heaven and Trade» я познал, что гейский-секс – это совсем другой спорт. Я много женщин переёб, но чисто с алгебраической точки зрения, если двое мужчин хотят поебаться в туалете ночного клуба, у них может быть больше партнеров за один только этот поход, чем у самого развратного гетеро за месяц. Я испытываю огромную зависть к гей-ебле, но снова благодарю Бога за легкодоступные дырки. Я смотрю на Аманду, чтобы намекнуть ей о наших коллегах, но она погружена в глубокий разговор с Джулией.

Франко сидит за столом, расположенным у края танцпола, с несколькими нервными подружками невесты и их потенциальными челкастыми женихами без подбородков. Я смотрю на Джоселин, опасаясь, что ещё одна бестактная раскаявшаяся пасть вплетёт свой дефектный узор в полотно моего брака. Мажорский выводок, как ни странно, очарован байками Бегби. По-любому чешет что-то о своих варварских похождениях.

Не стоит обольщаться, его может переклинить в любой момент. Мне нужно увести его от них.

Я вмешиваюсь и дёргаю его за плечо, призывая подняться. Показываю на Второго Призёра, Спада и Темпса: – Ну их нахуй, этих скучных, высокомерных мажоров-пиздолизов, Франко, давай вдарим по-литски-

В ответ – цепкая хватка мясницкого крюка за мою руку. – Ебать, да с литскими уёбками в любое время, блять, за милую душу! Стиви вот только слишком рано съебал, с бабой своей. Что-то про завтрашний концерт в Амстердаме пиздели, – и он смотрит на компанию мажоров, – а эти друзья Аманды тоже нехуйные! Это ж свадьба, урод ты ебаный! С людьми базарь, заебал! Некоторые из этих подружек невесты явно достойны того, чтоб их выебали как следует. Та Джоселин ебучая, ну главная подружка, вообще прям бодрая, пиздец, – и смотрит на Джос: она вместе с Пенни, под презрительным взглядом Тилли вкидывает очередной шот с подноса, – с ней и замучу!

Так не пойдет. Чойсовые отрубы предназначаются гурману, а не мяснику из трущоб. – Она по девочкам, – заявляю я.

– Заебок! Тогда точно с ней! Тройничок замутим, ебать!

– Это да, он всегда не против такого был, даже после операции. Раньше была Джозефом, – говорю я, глядя на длинноногую Джослин в этом синем платье. Как бы я хотел просто схватить её, увезти на какой-нибудь пляж в Испании и ебать до потери сознания, пока не вступят, в силу её трастовые выплаты…

– Транс, блять… да ты гонишь…

– Ага, хуй отрезали, ну, так говорят, а из остатков склепали пизду, удалили кадык и пластику груди сделали, само собой. Но выглядит-то аппетитно, да?

– Да нихуя себе! Это ж мужик… блять, вот уёбище…

Джослин в критической стадии опьянения. Я слышу её даже отсюда, она почти орёт на Пенни поверх ритма «Green Tambouriney»: – Когда у тебя был настоящий друг…

Подходит Аманда. – Что случилось?

Бегби несется к Джоселин. Я веду Аманду к ним, вполуха слушая её рассказы о мамочке и папочке, одновременно пытаясь подслушать Франко, который говорит Джос: – Знаешь, что меня в тебе поразило? У тебя не такие уж большие титьки, но ты выглядишь как тёлка, у которой могли бы быть большие сиськи, если ты понимаешь, о чём я.