Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)

Непритязательная местная станция через дорогу от парка кишит пассажирами с осунувшимися лицами. Они упорно пробиваются сквозь плотную хмарь и внезапно нагрянувшие холода. Суровая, беспощадная агрессия зимы заполнила пространство. На его счастье, в вагоне первого класса всего двое: он сам и мужчина с портфелем в тёмно-синем костюме в полоску. Они обмениваются небрежными, но вежливыми кивками. Годфри усаживается, откинувшись на спинку кресла, и удовлетворенно разглядывает непривилегированных плебеев. В наши дни, размышляет он, по-настоящему насладиться собственным комфортом можно, только спокойно принимая сопутствующие страдания других людей. Эта мысль поднимает ему настроение.

Он выходит из метро на станции «Виктория» и направляется к зданию Министерства внутренних дел на Петти-Франс. Размашистым шагом Годфри идёт к массивному, четырнадцатиэтажному творению Бэзила Спенса. Несмотря на то, что это здание обычно причисляют к бруталистским, ему нравится его внушающая уверенность мощь, а из его собственного кабинета, отделанного дубовыми панелями, открывается умиротворяющий вид на Сент-Джеймсский парк и озеро.

Несомненно, уход Хильды на пенсию стал для него ударом. Все стажёрки, которых присылали ей на замену, не шли ни в какое сравнение.

До неё.

Он входит в офис, Моника Лейси, она всегда приходит рано, поднимает взгляд от стола на него. На её лице проявляется едва заметная улыбка. Возможно, немного нервная, но проработав здесь всего несколько недель, она уже производит впечатление человека, который полностью контролирует ситуацию.

– Доброе утро, мистер Конингсби. Сэр Брюс звонил, рано утром.

– Ах, доброе утро, и спасибо, Моника, – Годфри Конингсби проходит в свой кабинет. Многие чиновники предпенсионного возраста имели привычку заполнять рабочие дни самооправдательной пустой болтовнёй. Но сэр Брюс не из таких, что не может не радовать Годфри. Звонок потребовался лишь для уточнения одного момента, и он быстро предоставляет ответ.

Как только трубка опускается на рычаг, его мысли снова ускользают к Монике Лейси.

Чуть позже приходит письмо на почту. Из Букингемского дворца. С поздравлениями. Его удостаивают ордена Британской империи.

Часть 4

Наставник.

Район был холодным и унылым. Одинаково серые улицы с двух-и трёхэтажными доходными домами. Трое ребятишек в спортивках, сидя на велосипедах, оглядели его враждебными, звериными глазами. Энрике никогда не бывал в таких местах. Не мог поверить, что это всё ещё Эдинбург. Внезапно хлынул ледяной дождь, заколов лицо и голые руки, разгоняя пацанов. Когда он стих, поднялся резкий ветер, премерзко кусая кожу, пробирая дрожью до костей. Португалец двинулся дальше, нашёл Грантон-Кресент и небольшой муниципальный дом.

Джессика Рис была рада встрече с этим мужчиной. Она приняла его и подала ему куриный бульон, который он с удовольствием отведал. Когда он рассказал ей о характере их с Эдди отношений, это стало для неё шоком, но не сильно удивило. – Ты знаешь замашки этого мужчины, – сказала ему Джесси. – И что таит в себе его животная сторона. А у Эдди там таилось многое.

Энрике ничего не ответил, лишь вспомнил несколько ночей в незнакомом порту и ещё более странные ночи в тесной каюте. Ту улыбку Риса при их первой встрече: он выглядел как человек, который мог прятаться в подворотне, сортире или за углом портового склада, непредвзято наблюдая за каждым запретным соитием.

В сумеречном свете Энрике захотелось закурить, и он предложил сигарету Джесси. Темнота неумолимо сгущалась вокруг маленькой гостинной, где они сидели. Сначала она предложила ему остаться на ночь, потом – на несколько дней. По итогу, Энрике задержался на четыре года, устроился работать на склад United Wire. Они с Джесси спали в одной постели, в той самой, которую она делила с Эдди. Иногда они оказывались в объятиях друг друга. Этим и ограничивался их физический контакт. У обоих были другие любовники. Никто не мог сравниться с Эдди Рисом, но друг с другом они были так близки к нему, насколько могли.

Затем пришло сообщение с родины, из Северной Португалии. Энрике узнал, что его мать больна. Он должен был уехать, чтобы заботиться о ней. Когда он уезжал, у Джесси на глаза навернулись слёзы. Кроме пары открыток, которые сошли на нет с неприличной поспешностью, Джесси почти ничего не слышала об Энрике. Он переехал на Кипр с любовником, который держал там бар. Что до него самого – всякий раз, когда накатывало желание позвонить, он вспоминал голос Эдди Риса и два совета, которые крутились в его голове. Первый: «никогда не оглядывайся назад». Второй: «женщин нужно бросать легко».

Конкретно эти слова из доктрины Риса редко задерживались в голове Марка Рентона. А Саймон Уильямсон же с изменением своих обстоятельств чувствовал, как они всплывают на передний план его сознания.

Совокупление

Глава 39Борьба с прилипанием к пизде

Веди свой плуг по костям мертвецов

– Уильям Блейк

Я свалил из Британии и никогда туда не вернусь. Днище ебаное,

а не страна. Старый мудак-судья повесил срок на девятнадца-

тилетнюю девчонку, работающую в супермаркете, у которой

ребёнок десять недель от роду, за то, что она закрыла глаза

на магазинных воришек.

На хуй этот сортир для толстосумов: 1990-й будет моим

годом.

Это была моя резолюция, моя последняя запись в дневнике, от второго января.

Сейчас май, и я сделал все, чтобы сдержать свое слово. Все силы бросил исключительно на нашу новую темку. Все эти унылые месяцы, от Рождества до весны, мы с Мартином ходили по клубам на трезвую голову. Мы стали клубными гиками. Осматривали помещения. Общались с людьми. Обсуждали идеи. Засиживались по ночам. И ведь нельзя же влить столько эмоциональной энергии в одну часть своей жизни, не создав дефицита в другой.

Я чувствовал, что Моник стало скучно со мной. Она неизменно улавливала, что часть той страсти, которую я испытывал к ней, перекинулась на работу. В ответ на любую обыденную едкую подколку между нами возникало лёгкое отчуждение, а на смену прежнему задушевному смеху пришла сдержанная гримаса сухого раздражения.

В «Doelen» я, наконец, выбрался с кухни и выбился в портье. И даже это было омрачено сожалением. Эту работу должен был получить Омар. На людях он был куда более жизнерадостным и общительным, чем я, да и проработал здесь дольше. Это был чистой воды расизм. Даже когда мы болтали об этом, покуривая травку в «Christmas Twins» на Утрехтштрассе, он сохранял позитивное смирение. – Да не поставят они шоколадного на ресепшн.

Я предположил, что могу забить на эту должность и остаться на кухне. – Так не работает, друг мой. Это приведет лишь к тому, что мы оба застрянем в этом очке.

Омар собирался учиться на химика-технолога, и он был такой как я, как Моник, Мила, Арьян и Мартин. Да как все, кого я встретил в Амстердаме. Мы все впахивали ради своих личных целей. И я был полностью сосредоточен на своей, используя оклад с «Doelen» и чаевые, чтобы наращивать свою долю. Я превращался в тот самый клубный архетип, который вечно презирал: поглаживающего подбородок задрота где-то в самой заднице танцпола, который затирает своим корешам-гикам о тонкостях сведения, пока остальные разъёбываются. Но это нужно было исключительно в целях исследования. Не могу поверить: я не только не растратил свои деньги из банка, напротив, они росли. Я подкопил. Раньше у меня это никогда не получалось.

Но в моём добросовестном трудолюбии был один изъян: я не мог нажать на спусковой крючок. Мартин не был простофилей. Он понимал, что я боюсь пороха нюхнуть. И как-то на прошлой неделе, днём, он меня за это притянул.

Стоял жаркий, душный день. Мы сидели в летнем кафе на Сингел, одном из наших любимых, недалеко от цветочного рынка. Пили веркерд ¹¹³, глядели на проплывающие лодки, трамваи, велосипеды и людей. Я снова прокрастинировал, придираясь ко всему подряд: к локациям, расходам, потенциальным партнерам.

– Похоже, тебе не хватает уверенности.

До меня дошло, что я тяну резину не потому, что не уверен в нём или в проекте: я не был уверен в себе. Я не был честен с собой, а значит, и с ним тоже. Ну, я и решил излить всё как на духу. Раскрыл все карты, рассказал Мартину про свои героиновые загулы, кульминацией которых стало опрокидывание своих корешей на наркосделке.

Он терпеливо слушал. Когда я закончил свою исповедь, он сказал: – Так, хорошо, – и посмотрел на меня, будто бы спрашивая: и зачем ты мне это рассказываешь?

– Ты должен знать, с кем ты ввязываешься в деловые отношения.

– Я тебя знаю. Всё в порядке. Люди меняются в зависимости от обстоятельств.

Туристическая лодка пыхтя плыла по каналу, залитому теплым солнечным светом. Трамваи дребезжали по рельсам. Люди оптимистично брели по своим делам. Я почувствовал прилив эйфории и облегчения без употребления чего-либо. Произошло нечто глубокое. Это было больше, чем просто избавление от душевного груза или наконец-то озвученная история, которую я устал держать в себе, а я ведь даже Моник её не рассказывал. Он поверил в меня.

Это вернуло мне веру в себя. Поддавшись эмоциям, я наклонился и обнял его. – Спасибо, друг. Я тебя не подведу.

– Я знаю, – и его ухмылка вытянулась аркой канала. Какого же замечательного друга я нашёл!

Я слышал лишь обрывки истории Мартина, но мое откровение подтолкнуло к откровенности и его. Он сбежал из Мидлендса после того, как его лучший друг сошёлся с его девушкой. – Если цитировать Леса Доусона ¹¹⁴: Я по нему почти не скучаю!

Я смеялся с нарастающей неловкостью, вспоминая о Больном, Бегби, Втором Призёре, да даже о Спаде, которому я, хотя бы, попытался возместить ущерб. Поступок максимально уёбский, не поспоришь.

Мы сидели в тишине, пока мимо не прошествовала шикарная женщина, приковав наши взгляды.

– Завидую тебе. Твоя девушка, – Мартин поджал губы, – она потрясная.

– Это да, – сказал я, прекрасно понимая, что наши отношения опять меняются.

В присутствии Моник я становился более рассеянным. Стало очевидно, что она снова завела несколько любовников, ведь ей необходимо постоянное разнообразное внимание. Похоже, я докатился до того, что Больной называл «к пизде прилип». А может, просто таков порядок вещей: даже с капитальной красоткой пылкая страсть угасает и подкрадывается ленивая привычка. Скорее всего, она считает мужскую лень в сексе общей гендерной чертой и содержит широкое портфолио хуёв как раз для обхода этого ограничения.

Так что именно по её предложению мы ушли от моногамии. Она снова начала ебаться с другими, а меня опять подбивала подкатывать к девчонкам из клуба. На сей раз моя уступчивость была лишена прежней сдержанности. Оторвался по полной. Я чувствовал, что моё эго взяло верх, мои низменные инстинкты начали доминировать. По терминологии Эдди Риса, я становился меньше романтиком, меньше любовником и больше ёбырем. На мой взгляд, это присуще низшей, более поверхностной версии себя. У тебя есть доступ к милым, клубным тусовщицам. Что мешает просто их выебать? Не каждая встреча должна быть поиском романтической любви. Наслаждайся поверхностностью жизни, не пытаясь жалким образом наполнить всё глубинным смыслом.

Это изменение в отношениях принесло извращённые плоды: я стал менее интересен самому себе, но более интригующим для Моник. Если я где-то пропадал, её расспросы приобретали бóльшую настойчивость и требовательность, чем раньше: – Ну и как она?

Хоть меня уже и не так беспокоила эта деградация в наших отношениях, как могла бы беспокоить в прошлом году, мне всё ещё было противно обсуждать свои сексуальные похождения с другими партнёршами. И даже -особенно-с девушкой, с которой я жил. – Ну, обычный одноразовый перепих…

– Ты никогда не спрашиваешь, чем я там занимаюсь. С Ральфом, Энди, с остальными. Разве тебе не интересно?

Признаюсь, время от времени это всё ещё шакалило. Но в целом стало похуй. В конце концов, Моник с самого начала ясно дала понять, что она за человек. Я верю, что у людей можно учиться и меняться самому, но их не изменить. И не стоит обременять отношения этим ожиданием. – Ты вольна поступать как хочешь, – повторил я свою контр-мантру.

Ответ её не удовлетворил. И она рассказала мне то, что хотела рассказать с самого начала.

Моник и Ральф были на оргии, в том секс-клубе, в Пайпе. Перечислила всех парней, которых там отъебала. Да, и говорила об этом буднично, но с мерзкой, хвастливой ноткой. Я чувствовал, что она жаждет реакции, но при этом, прояви я ревность, она бы полностью потеряла ко мне интерес. Это была дешёвая и всё более поверхностная манипуляция, но я ни за что не собирался от неё отказываться. Она была потрясающе красивой. Когда мы выходили вместе, она притягивала все взгляды. Мне нравился этот статус. А как она ебалась: у неё был огромный сексуальный репертуар, я и думать не хотел, где она этому научилась. И при всём этом – она ещё была пиздец какой умной и интересной. Мы иногда могли просидеть всю ночь, болтая о всяком: о прочитанных книгах, увиденных картинах, просмотренных вместе фильмах. Но как бы поздно мы не ложились, Моник вставала на работу каждое утро, каждый будний день. В отличие от многих женщин, которых я знал, она, казалось, могла обходиться парой часов сна. Если не считать желание ебаться с другими парнями, она была практически идеальной девушкой.

И вот, одним тёплым весенним вечером, она заявила: – Нам стоит пойти в клуб.

– Лады. В клуб. – Клуб она имела в виду, разумеется, не танцевальный.

Она уловила мою тревогу и её истинную причину. – Только в презервативе. Там нормальные правила.

Ещё бы. В любой клуб, который посещает Миз, я пошёл бы только полностью облачив себя в гигантский двухслойный гандон.

Моник рассказывала, как всё началось: однажды после тусы в ночном клубе, они пошли туда небольшой компанией. Мне было интересно увидеть, до чего всё дойдёт. Или скорее, до чего мы дойдём.

– Чего ты хочешь, Моник?

– В смысле?

– От всего этого? От нас, если конкретнее. Чего ты хочешь конкретно от меня? Почему ты со мной?

– Я говорила тебе, что чувствую к тебе. А ты ничего не сказал. Я не знаю, что ты чувствуешь.

– Ну… я был очень рад, когда ты переехала ко мне, – прогундел я. Почему я не могу сказать, что люблю её? Когда-то это было трусостью, нежеланием раскачивать лодку. Теперь же я боюсь, что судя по всему, я больше не испытываю это чувство.

– Давай сходим в клуб вместе.

Я немедленно решил, что пойду. Потому что да, я всё ещё вроде как был в неё влюблён. А влюблённый мужчина сделает всё ради любви. Даже поебётся с кем попало. Что-то горит внутри меня, кричит: это ёбаный год будет твоим. Оседлай его. А я тем временем путешествую внутри себя, в поисках лучшего человека, который, как я надеюсь, здесь обитает.

Глава 40Чеки на эмоции

К нему явился ангел ясный,

Прекрасный светом и лицом;

Но рыцарь, жалкий и несчастный,

Признал его своим врагом.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

СМИ пестрят репортажами об аномальной жаре 1990 года, сокрушающей все прежние задокументированные рекорды. Она порядочно подзатянулась. Ворвавшись ещё в мае, она нещадно влачится сквозь летние месяцы, истощая население, не привыкшее к столь чрезмерной калефакции ¹¹⁵.

По настоянию властной подруги Тилли Мортимер, хэн-пати ¹¹⁶ Аманды получило американское название девичник. Ассоциация с курицами казалась одной из подруг их круга -вечно суетливой, почти степенной женщине-ужасающе простонародной, и она упорно отвергала любую связь с мокни ¹¹⁷. Джоселин Ньюкомб-Лэпсли, номинально взявшая на себя обязанности подружки невесты, привлекла Тилли к планированию: в «Savoy» забронировали несколько номеров, ужин запланировали в «Atlantic» в Сохо, а распитие коктейлей – сначала в «Met», потом в «Teatro».

Из-за невыносимой жары восьмерых девушек порядочно развезло к тому времени, как они добрались до круглосуточного бара при отеле. Аманда, в свой первый полноценный выход в свет после того, как она выносила, родила и выходила малыша Бена, весьма быстро накидалась до невменяемого состояния, и была отправлена спать пораньше настойчивой Тилли.

Жених отказался от мальчишника, заявив, что это «слишком пошло». Ввиду этого, Джоселин удивилась, когда Саймон появился один в баре «Savoy». Он объяснил, что приехала его сестра Луиза. Она посидит с малышом в Хайгейте, останется там до свадьбы, а после съедет к матери и второй сестре, Карлотте, в отель. К счастью, он сохранил за собой квартиру на Оффорд-роуд, неохотно заплатив Крису Моссу ещё за один месяц, после того как Лоуренс, уже обжившийся в своей новой квартире, короткое время сдавал её в субаренду. Хоть они и не определились, насколько сильно хотят зависеть от Годфри Конингсби, он и Аманда всё же не хотели, чтобы тот сдавал квартиру на Суэйнс-лейн кому-то ещё.

Одна за другой девушки не выдерживали темпа и сходили с дистанции: Пенни, Полли, Эбони (встреча с унитазом), Тара (облила себя коктейлями), Карла и наконец, назидающая мамочка-наседка, Тилли. Джоселин, несмотря на своё хрупкое телосложение, могла похвастаться своей стойкостью к алкоголю и насмехалась над ними, называя «слабачками». Саймон казался ей обаятельным, остроумным, и ей нравилось узнавать жениха лучшей подруги поближе. Они решили подняться к ней в номер, опрокинуть по стаканчику на ночь.

И вот.

Джоселин снова умывает лицо, глубоко вздыхает, затем подводит глаза, наносит румяна и помаду. Процесс наложения макияжа перешёл в ритуал хронического самокопания. Она понимает, что разглядывает своё лицо только затем, чтобы выискать какие-то мелкие недостатки и расширенные поры, на которые никто не обратит даже мимолётного внимания

Джоселин энергично расчёсывает свои длинные (светлые – хорошо), но тонкие и жидкие (плохо) волосы. Её гложет мысль, что тёмно-синее платье подружки невесты ей не идёт. Его Аманда выбирала, так что… оно, вероятно, и не должно выгодно подчёркивать красоту подружек невесты – только выставлять невесту в самом выигрышном свете.

Её прерогатива.

Другой выбор Аманды сидит на кровати позади неё.

Как я это переживу? Как они это переживут?

Саймон «Больной» Уильямсон же сладко потягивается. Его разбудил щебет птицы на подоконнике. Её настойчивая, радостная трель, будто возвещает: всё нормально, всё хорошо. День вчера задался. Он смотрел в спорт-баре Терри Нилла в Холборне, как немцы победили англичан в полуфинале чемпионата мира по пенальти. Ему пришлось ретироваться, осознав, что скрывать своё ликование от убитых горем Тони и Лоуренса будет крайне нелегко. Теперь он слышит низкий, сбивчивый женский голос: – Я не хочу, чтобы свадьба пошла под откос… эта свадьба против моей ёбаной жизни!

Раздражение вползает в вены, словно яд. Это его естественная реакция на попытки других людей навязать ему свои личные драмы. Больной считает, что их удел – просто участвовать в тех, что затевает он. Встав с кровати, он натягивает потрёпанные с виду трусы, валяющиеся на полу. Тем не менее он рад приятной поддержке, которую они дарят его гениталиям, на пути к окну. Птица улетает. Открывается приятный глазу вид на украшенный внутренний дворик и шикарные магазины, растянувшиеся вдоль Стрэнда, хотя вид со стороны набережной, выходящий на реку, был бы куда предпочтительнее. Длинноногая женщина в короткой юбке вылезает из задней части лимузина, швейцар, пропотевший в своей униформе, помогает ей выбраться.

– Похоже, на улице опять будет пекло.

Джоселин впивается в него взглядом, мотая головой из стороны в сторону.

– И это всё, что ты можешь сказать? Я только что предала свою лучшую подругу с отцом её ребёнка! и чувствую себя дерьмом!

– Да я и сам умом не блеснул, – отмечает Больной, поворачиваясь к ней. Он знает, что должен выказать раскаяние. Крайне важно убедиться, что они разделят вину за предательство, и, быть может, даже будут связаны благодаря ему. Он гордится своей способностью подавлять вызванный совестью стресс, который парализует простых смертных, и сводит всё к базовым размышлениям: ебну́л бы я её ещё разок? Окинув взглядом стройную фигуру Джоселин, он приходит к довольно уверенному «да»: она красива, образованна и богата. Остаётся только придумать правдоподобный нарратив. Мы друг без друга не можем, конечно, звучит как трагическая, томная романтика, но это явно уместнее, чем: мы были парочкой пьяных блядунов без капли самоконтроля, с уровнем морали министра королевского двора.

– И как мы это переживём? – молит Джоселин. – Речи, что нам придётся произносить… о боже… какой пиздец-

– Она твоя лучшая подруга, – констатирует Больной, впрыскивая в тон подспудный упрёк.

– Она мать твоего ребенка и жена твоя, блять! – огрызается Джоселин, затем поправляет себя. – Будущая! В сраной комнате этажом выше! Где тебе следовало быть прошлой ночью!

– Всё так. Что ж, я полагаю, раз уж она в этой ситуации сторона невиновная, её нужно любой ценой защитить от последствий нашего совершенно предосудительного поведения. Согласна?

Джоселин бросает на него безумный, дикий взгляд. – Абсолютно! Конечно!

– Получается, любая ложь, любой обман – ради её блага. Иначе нельзя. Если не ради неё, то ради кого? –разглагольствует Больной, проводя тыльной стороной руки по гениталиям. Стояк предательски набухает. В его сознание врывается образ Франко и Второго Призёра, занимающихся сексом в усыпанном битым стеклом, мусором и собачьим дерьмом переулке Старого города. Облегчение приходит с осознанием того, что набирающая силу эрекция внезапно отступает.

– Ради нас, – Джоселин рвёт на себе волосы, будто они горят. – Мы просто слабые, эгоистичные сволочи, прикрывающие свои паршивые задницы!

– Да, и ради себя тоже, разумеется, – уступает Больной, – но в первую очередь ради неё. Однако мы уходим от главного вопроса.

– Что? Ты о чём вообще говоришь? Какой ещё главный вопрос?

– Стоит ли мне объяснять, почему это произошло? – Джоселин хочет ответить, но колеблется, Больной продолжает: – Думаешь, я сплю со всеми подругами своей невесты?

– Ну а я никогда раньше не делала ничего подобного с друзьями!

– Конечно нет, – укоряет её Больной, качая головой. – В этом и заключается суть того, что между нами. Это не плохо. Это хорошо. Это сильно, – настаивает он, наслаждаясь взглядом Джоселин, полном недоумения и ужаса.

– Да что тут, черт возьми, хороше-

– Просто нам не повезло. Пиздец, как обидно, что мы встретились при таких обстоятельствах.

– Ты что несёшь?

Больной отворачивается и снова смотрит в окно, сквозь плавно развевающиеся флаги на выступающих шестах. Легкий ветерок будет весьма кстати, в этой удушающей жаре. Сдвинув жалюзи, он поворачивается к Джоселин. – Я с кем попало в койку не прыгаю. Это претит моему эмоциональному лексикону. Против секса, само собой, я абсолютно ничего не имею, но чтобы это состоялось, мне нужно что-то большее. И, как мы с тобой понимаем, это и было нечто большее, чем просто быстрая пьяная копуляция!

Джоселин смотрит на него. Стоит у окна в одних трусах. Его освещает солнце. Поджарый, необъёмные, но рельефные мышцы. Глаза – огромные, темные, сияющие шары. – И что же это было? – молит она.

Глаза Больного расширяются, он поворачивается и делает пару шагов в её сторону. – А ты как ты думаешь? Я пришел после просмотра футбола, потому что знал, что ты остаёшься здесь.

– Ты сказал мне, что у тебя тут родственники остановились!

– Ты правда повелась на эту чушь? Не каждый день люд с литского Банана-Флэт селится в «Savoy»!

Джоселин вынуждена озвучить свои сомнения: она даже не задумывалась об этом. – Я… я не-

– Ты предложила мне выпить, когда я пришёл в бар. Ты не ушла спать, когда остальные легли. Ты привела меня сюда выпить на посошок.

– Это было неправильно! Я была пьяна!

– Не настолько. Мы занимались любовью дважды. Пьяные повалились в постель и занялись этим, а потом повторили на рассвете, помнишь? Один раз можно списать на ошибку. Но я всё ещё был в твоей постели, а потом-

– Я не могу сейчас это обсуждать, – стонет Джослин в муках. – Тебе нужно уйти. На следующих выходных, блять, свадьба! Твоя свадьба, понимаешь!

Кажется, теперь это наконец доходит до Больного. – Да. Точно, – и он начинает натягивать одежду. – Но просто так я не уйду.

– Что?

– Тебе это нравится; нам это нравится. Я не уйду, пока ты меня не поцелуешь.

– О господи, – шипит она, чмокая его в щёку. – А теперь уходи!

– Нет, я хочу настоящий поцелуй. Мы занимались любовью всю ночь-

– Это… это вряд ли-

– Я не могу просто обрубить страсть, – и он обнимает её. – Я просто не из таких.

К собственному ужасу, Джоселин находит его объятия приятными; её тело предательски тает в его руках, отпуская напряжение. По щеке катится слеза. – Я не знаю. Что ж мы натворили, Саймон? Какого хуя мы наделали?

Но он нежно целует её, и она отвечает на поцелуй. Затем он отстраняется и хрипло шепчет ей на ухо: – Ты очень красивая женщина, чертовски горячая. Если бы мы никогда не поебались… не занялись любовью, это стало бы серьезным пробелом в моем резюме.

– Но я чувствую себя такой мра-

Его ладони обрамляют её лицо. – Перестань. Ты ничего плохого не сделала. Что случилось – не вернёшь. Давай не будем усугублять, вызывая подозрения у Аманды. Ничего хорошего из этого не выйдет, – и он опускает руки ей на плечи.

– Да, но она заслуживает лучшей подруги… и лучшего мужа.

Его руки гладят её худые предплечья вверх-вниз. – А может, мы заслуживаем друг друга.

На этот раз Джоселин отстраняется и отходит обратно к кровати. – Ты женишься на ней! На следующей неделе! Мне уже нужно идти к ней!

– Это случилось в самое неподходящее время, но иначе и быть не могло, – упирает Больной. – Судьба заставила нас выписать чеки на эмоции, покрыть которые не позволят наши личные обстоятельства.

– Чеки на эмоции?

– Чеки на эмоции, – повторяет Больной, смакуя звучание фразы. – Банк Любви даёт безлимитный кредит, заставляя нас тратить больше, чем позволяют наши скромные смертные сбережения, – разгоняется он, воодушевляясь метафорой. – Давай примем это, переживем следующие пару недель, а потом посмотрим, что мы чувствуем и как нам быть.

Джоселин в неверии качает головой. – Ты ещё даже не женился, а уже предлагаешь лучшей подруге своей будущей жены крутить с тобой роман!

– Я не это имел в виду, – возражает Больной, понимая, что именно это он и имел в виду. Он испытывает одновременно и восторг, и тревогу от того, что она достаточно умна, чтобы подловить его на этом. – Слушай, всё это пиздец как запутанно. Мы оба это осознаём. Но это случилось.

– Это не должно было случиться!

– Но это уже случилось, ничего не попишешь, – подчеркивает он. – Ты понимаешь, что я говорю? Понимаешь?

– Да, конечно, я понимаю, что ты говоришь, ради всего, блять, святого!

Он понижает голос до проникновенного шепота. – Давай просто переживём ближайшие дни, свадьбу, а потом посмотрим, что мы чувствуем. Если это была просто пьяная случайность – хорошо. Ничего страшного. Но если это было нечто большее, тогда нам нужно набраться смелости, это ведь наша жизнь, и она у нас одна!

– Мне нужно идти! Закрой за собой дверь, когда уйдёшь, – выкрикивает Джоселин, прежде чем уйти, одарив его лишь неуверенным кивком.

Больной направляется к мини-бару. Срывает пломбу с двух маленьких бутылок и делает себе двой ной джин-тоник. Джоселин возражать не будет. Вероятно, даже не заметит. Этой ночью они уже истребили всю водку. Он приятно растягивается на кровати, довольный своим перфомансом: ответственным, но при этом и эмоциональным. Эта дилемма – любовь против долга. Да, усмехается он про себя, он тот ещё уёбок, но при этом свято верит, что все женщины и мужчины проходят через период в жизни, когда у них просыпается подсознательная потребность в унижениях от своего любовника.И он решил, что был рождён исполнять эту роль с шиком и блеском.

После долгого душа, вдоволь насладившись бодрящими струями горячей воды под высоким давлением, он неторопливо одевается и выходит из комнаты. В вестибюле его на мгновение охватывает подспудный спазм тревоги, но, к счастью, ни Аманды, ни кого-либо из её подруг не видно, так что Больному удаётся подавить его, прежде чем тот перерастёт в панику. Ещё рано, только девять. Он представляет, как Джоселин сидит в за завтраком, уставившись в никуда мученическим взглядом, а перед ней едва надкусанный горячий тост с маслом и чашка чая. Уж слишком мала её комплекция для полноценного английского завтрака. Выходя на улицу в жару, уже столь сильную, что у него перехватывает дыхание, он решает пройтись пешком до станции метро Грин-парк, чтобы сесть на линию Виктория.

Пока он идёт быстрым шагом, солнце нещадно палит с безоблачного неба. Туристы перегружены. Местные выглядят так, будто готовы содрать с себя слой кожи. Вой дя в шумную, переполненную станцию, он ощущает, как лёгкие внезапно сжимаются, дыхание становится поверхностным. Чувство вины начинает брать своё – вполне естественная реакция на измену. Садясь в метро, он решает подавить и победить эту суку. Если не выйдет – есть вариант «разбей стекло в экстренном случае» в виде местной католической церкви с её исповедальней.

Линия Виктория ведёт на север. В тесном вагоне он думает об Аманде, размышляя, не является ли вся эта история с Джоселин его способом наказать её за то, что она согласилась присутствовать на церемонии награждения отца во дворце на следующей неделе. Такая духота, но хотя бы умаслим всех перед свадьбой. Больной и не ждал, что его пригласят, но как республиканец, он бы демонстративно отказался.

Но если бы его пригласили, было бы приятно.

Когда он выходит на станции Хайбери и Ислингтон, вливаясь в суету Аппер-стрит, его моральный баланс снова оказывается в глубоком плюсе.

Глава 41Рыцарь королевства

Долг есть необходимость действия

из уважения к закону.

– Иммануил Кант

Как же было приятно пройти с семьей через врата дворца, мимо толп зевак и потных, щёлкающих фотоаппаратами туристов. В сопровождении вместе с другими награжденными и их гостями проследовать через этот лабиринт величественной имперской роскоши с высокими потолками в красный, обитый коврами Тронный зал. Это было не просто приятно. Это было безупречно. Именно на этом термине и остановился Годфри Коннингсби.

Это ощущение слегка пошатнулось, когда он услышал свою старшую дочь, которую отныне обязан был звать Амандой. Окинув взглядом зал, она с издевкой бросила Джулии и Натали: – Как же круто они тут всё обставили.

Коннингсби вынужден признать, что именно эта комната дворца кажется ему довольно безвкусной и вульгарной. Он снова отвлекся на конверт в кармане, достал его и открыл.

Годфри пробегает глазами по документу, содержащему публикацию королевского списка наград. Это не сон: в разделе OБИ ¹¹⁸ есть его имя. Он здесь по праву. Он просматривает список с некоторым удовлетворением, пока одно из имён не заставляет его буквально содрогнуться. Этого человека посвящают в рыцари. Годфри быстро складывает документ и убирает его в карман. Он чувствует, как затылок обдаёт жаром. Обводит взглядом оживлённый зал, гудящий от уважительного, довольного перешёптывания.