Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 30 страниц)

– А меня это не ебёт, – говорит Лоуренс, высекая дорожки на пластиковом столе. Кивает Андреасу. Грек мнется, потом снюхивает одну. Моргает слезящимися глазами. – Лады, ещё раз перетру…

Крис Эверард возвращается, чтобы насуетить нам ланч, замечает расклад на столе и приходит в ярость: – Это… это то, о чём я думаю? – визжит он на Тони. – Тут нельзя это делать!

Лоуренс повёл бровью в сторону Тони, он крепко берёт Эверарда под локоть и уводит его. – Лишь маленькая встряска, чтоб всех расшевелить. Ни одна блядь даже не спизднёт об этом, дружище…

– Точно? – встревоженный, измождённый Эверард вглядывается в нашу разношёрстную бригаду.

Чипс эффектно подсвечивает кушетку; со вкусом, мягко, придавая кинематографичный лоск. Лоуренс, подозрительно наблюдающий за постановкой, жаждет пугающе грубый свет, сравнимый разве что с подсветкой меню забегаловки в Нью-Кросс, выставляющий напоказ все изъяны участников.

Тони, положив руку на сердце, уязвлённо смотрит на Криса. – Я даю тебе свою пер-со-наль-ную гарантию. А теперь, почему бы нам не пойти и не выпить по чашечке чая с теми самыми пирогами и маленькими сэндвичами, о которых ты говорил?

Когда они выходят, Лоуренс кивает Андреасу. Тот колеблется всего секунду, и вынюхивает ещё одну дорожку. – Вот так… – и престарелый тайный слабозадник поворачивается к девушкам, отвешивая театральный поклон перед засыпанным кокаином столом. – Налетайте, курочки, таланты нужно держать в тонусе!

Девушки смотрят на стол, его содержимое подрывает их нерешительность, и они накидываются на дорожки.

Пока они марафетят носики, я отвожу мужиков в сторону и предлагаю: – А что если Макс засадит ей в очко, а концовку мы смонтируем так, будто это был ты, Алекс?

– Симуляция всё убьёт, – капризно заявляет Алекс.

– Легкий монтаж. Мы уже отсняли тебя в роли мясника.

Джанин, с покрасневшим от кокса лицом, услышала и с надеждой кивает нам.

– А ну хорош пиздеть, – рявкает Лоуренс. – Снимаем как планировали. Мы прежде всего профессионалы, ёб вашу мать, – он смотрит на Джанин. – Они делают работу, за которую им заплатили! – Затем он поворачивается ко мне и кивает в сторону стола. – Одну тебе оставили.

– Только не когда я за камерой, – отвечаю, и когда Тони возвращается, я замечаю на его лице одобрение. Мне не терпится начать съёмку. Я вставляю новую кассету в камеру, и мы стартуем со сцены двой ного минета с Марисой. Алексом она немножко давится, но с Максом все проходит чётко. Крупные планы дались непросто, но мы справились.

День выдался долгим, но стоит отдать должное Алексу и Максу, эти педики ебошут как кролики «Duracell». Да и в гостевой ложе всё хорошо оформлено, мы здорово продвигаемся. У меня уже достаточно материала для хорошего монтажа. Осталась только сцена боли. Лоуренс подходит ко мне и шепчет: – Я хочу, чтобы это отпечаталось прямо на ебле этой шлюхи, когда она примет в свою сраку его кожаную шпагу!

– Хорошо, – иду помогать Чипсу с освещением, – Выглядит неплохо…

– Кстати, ты едешь со мной и Тони на матч «Уолл» ¹⁰⁸, в марте. Это будет матч мести. Уж там мы нахуярим этим пидорам с севера!

– Звучит круто, – отвечаю я, а затем гаркаю через всю комнату: – Ну что, давайте уже снимем это нахуй!

Джанин, стоит отметить, достойно выдерживает приличный напор Алекса, хоть иногда и приходится останавливаться, когда боль становится невыносимой. Ощущение такое, будто снимаешь борцовский поединок, где одного из участников зажимают в тиски до полной сдачи. Съёмка поединков – тоже сойдёт как маза для Мэндс. На этот раз обошлось без дерьма: Джанин, должно быть, последовала совету Лоузи и пару раз сделала клизму. Сцена по итогу выходит приличной. После съёмки она сморщившись, наносит какой-то крем на очко.

– Рожать, бля, и то легче…

Крис Эверард возвращается с полными подносами напитков и еды, и облегчённо выдыхает, заметив, что со стола исчез весь кокс.

– А вот и хавчик, – объявляет Тони, пока мы просматриваем отснятое на мониторе. Материал хороший, даже Лоуренс, вроде, доволен крупняками с болью на лицах.

– Ебать-колотить, Тони! – Крис тычет в угол экрана. Петушиный логотип «Шпор» на заднем плане засветился в одной из сцен с анальной ебли. – Смотри! Его ж отчетливо видно!

Тони хлопает Криса по спине: – На монтаже подправим, дружище! Расслабься, этот парень может все, – и хлопает по спине меня.

– Правда? Сможешь исправить? – полуумоляюще спрашивает Крис.

– Конечно, я в этом заинтересован не менее, – говорю я. – Никому не выгодно, чтобы это попало в кадр. Футбольные клубы крайне щепетильны в вопросах касаемых бренда и любят судиться.

Это выводит Тони из себя. – Вот свезло, так свезло, блять: иметь абонемент столько лет и получить иск от своего же ёбаного клуба! А я ебать сколько бабок в них вбухал за эти годы, в пидорасов этих!

– Я разберусь, Тон.

Судя по всему, это успокаивает его, и он хватает кусок пирога и пару бутербродов. – Ну и славненько!

Затем он шепчет мне: – Вот что мне не нравится в такой порнухе, тут я даже солидарен с греком… так это неуважение к девушкам, – и он бросает злобный взгляд на Лоуренса, но вафлёр кучерявый этого даже не замечает.

– Когнитивный диссонанс, мужик, дилемма Раскольникова, – объясняю я, внезапно вспомнив Спада Мёрфи.

– Чего?

– Мы все совершаем поступки, которыми не гордимся.

Глава 36Пентленд

«Иные говорят, что кто-то умирает за любовь:

И там, и тут могилы на погосте,

В холодной севера земле усопших кости,

Лежит несчастный, счёты свёл с собой.»

В любви своей он чувствовал лишь боль.

– Уильям Вордсворт

Холодище. Свет меркнет, пацаны трясутся от холода и дышат в ладошки. Трава похожа на топкое болото, а тропинки превратились в грязевые овраги. А мы ещё все в кроссовках, никто ботинки не надел. Ноги промокли, замёрзли, как и у остальных пацанов, походу. Но я всё улажу. Я тебе ещё покажу, Эли!

Меня котан этот, Алик, чё-то вообще не прёт, да я его и не звал. Не по кайфу от такой компании, но его Монни привёл, а Монни – хороший мальчишка. – Далеко ещё? Заебло уже жопу морозить, – стонет парень. И вправду: холодрыга тут адищенская.

Монти снова греет дыханием свои красные руки. Он писанулся за Алика, и за Линдона ещё, ну этот чувак хоть адекватный, вроде как.

Все ещё не получается убедить Эли рвануть со мной в Лондон, но время на подумать у неё ещё есть. Ей всегда башню рвёт, когда я поднимаю эту тему. Орать начинает, материться. Терпеть не могу, когда она матерится, мужик, это ж моя изысканная Эли, жемчужинка Лита. А может, это я сделал ее такой. Я сам-то не матерюсь. И люди, которые матом ругаются, мне не нравятся. Когда парень матерится – это ещё куда не шло, но когда девушка – караул. Знаю, это немного пещерная точка зрения, ну что они, типа, должны быть миленькими такими, добренькими, но, чувак, я ничего не могу с собой поделать. Да ещё и Эли-то училась в классе с упором на продвинутый английский. Ну у неё ж должен быть достаточный словарный запас, чтобы изъясняться без сквернословия. Короче, я поеду при любом раскладе, привезу свадебные фотки и покажу ей, что они, Больной и его аристократочка со смешным именем, реально счастливы. Тогда-то всё и закончится. Финита.

Второй призёр и Гэв Темперли тоже получили приглашения, так что, походу, я там не только с Франко буду торчать. Он теперь говорит, что, может, до свадьбы выйдет. Они попутали, не учли тот предварительный срок, который он уже отсидел. А может, это просто тюремные фантазии, мужик, но его делом Конрад Дональдсон занимается, адвокат от Бога. Пытался понять ту цитату Марка, про призрака. Наткнулся на стихотворение Блейка «Мой призрак вокруг меня днём и ночью». Оно прям чисто про меня – ну, по крайней мере те куски, которые я понимаю. Ох уж этот Марк с его загадками дурацкими.

Даже не припомню, когда в последний раз меня так подмораживало, и я стараюсь игнорировать этот злобный настрой, исходящий от остальных. Помню, как я приезжал сюда, в Пентлендские холмы, ещё пацанёнком, с отцом и двумя младшими братьями. Это было как раз в то время, когда отец ушёл от нас. Он сказал мне: – Понимаешь, Дэнни, я – странник. Это у меня в крови. Я был создан не для того, чтобы всё время торчать на одном месте.

– Оу, – ответил я.

– Ага. Такие дела, приятель.

– И куда ты отправишься, пап?

– Куда глаза глядят, приятель, куда глаза глядят. Но не переживай, – он помахал руками вокруг, – переживать не о чем на таком-то свежем воздухе, – и он указал через этот хребет, который выглядел как песчаный бункер для гольфа, – А там, наверху, ещё снег не потаял.

Тогда я спросил его, увидим ли мы его снова.

– Поживём – увидим, приятель.

И с той поры живём и смотрим: я, Коннор, Дес, Шивон, Элизабет, Шона, не говоря уж об остальной ребятне, которая потом народилась. Они тоже ждут своего отца. Ещё одного, который надолго не задержался.

Я помню, как после того, когда мы спустились, он повёл нас в «Lucas», за мороженым. Именно там он и сказал мне, тихо ещё так: – Ты теперь мужик в доме. Помни, что я говорил: уши и глаза держи открытыми, а рот на замке. Делай домашнюю работу. Смотри кто в доме, что они делают, продумывай как ты будешь заходить, как ты будешь выходить, где спрячешь краденое, пока не сможешь его сбыть. Усеки: если украдёшь что-то стоящее – начнутся настоящие проблемы. Но только не когда это остаётся у тебя на руках…

– …поэтому нужно скидывать палево!

– Ну мой пацан! Но прежде всего…

– Никогда не смотри в зубы дарёному коню, – сказал я.

Коннор и Дес начали спорить о чём-то. Они тогда совсем малые были. А я прям чутка старше.

Он кивнул со всем своим энтузиазмом, пока я смотрел, как начинает таять моё клубничное мороженое, кайфово так. Помню, ещё подумал: он мной гордится.

– Когда какой-то лох допускает оплошность, оставляет дверь открытой, сумку на столе забывает, или чё-то такое, – ты ушами не хлопай, – говорит он, прикуривая сигарету. Сам-то он сюда не за мороженным шёл. – Убедись, что путь чист, и бинго: зашёл – вышел. Не жадничай особо, нечего суетиться в поисках лишнего: бери что есть и уходи. Если ничего нет – сваливай. Если тебя спалили и бегут за тобой – скидывай: увидят своё добро и встанут как вкопанные. Обычно они так рады вернуть своё барахло, что даже бежать за тобой перестанут и с полицией суетиться не станут. – И он едва заметно улыбнулся мне. На секунду или две его глаза стали влажными.

Мои – тоже.

И он говорит: – Что? Так… я рассчитаюсь, – и выкладывает несколько монет на пластиковый стол, – возьми, домой на автобусе езжайте.

Он подошёл к стойке, заплатил, и не оглядываясь вышел за дверь. Никогда его больше не видел. Мои младшие братишки смотрели на меня, перепуганные. Дес спросил: – А папа куда?

– Ему по делам надо, – сказал я им, – но он оставил нам денег на автобус до дома.

Сейчас папы нет, на дворе зима, а вместо малышей Деса и Коннора я тут с Мони, Линдоном и Аликом. Если рубцы от уколов этих чуваков сложить в одну линию, её длины хватит, чтобы покрыть всю железную дорогу от Эдинбурга до Глазго и обратно. И все они здесь, чтобы помочь мне добыть мои бабки. Потому что они мне нужны; забавно с деньгами, они никогда надолго не задерживаются со всеми этими счетами. Ещё нужно достать немного на свадьбу Больного, поженить его, чтоб Эли поняла уже – всё, хорош! Она и сама всё еще может передумать и со мной поехать, но это уж ей решать, типа.

Я оглядываюсь по сторонам и замечаю тот большой холм слева от тропы.

– Где это? – снова спрашивает Алик. Нидроид ¹⁰⁹ сопливый, носом шмыгает от отходов и холода, да у меня и у самого нос ручьём течёт.

Я молчу, но замечаю, что терпение – не самая сильная сторона этого парня. И думаю, уже не в первый раз: да как я вообще здесь оказался? Сидел бы дома со своей девушкой перед тёплым камином, с нетерпением ожидая когда мы уже займёмся любовью, а я тут, болтаюсь с кучкой отморозков, которым плевать на всё, кроме наркоты. Эти деньги… для них это просто купоны на выдачу этого дерьма, которое они толкают по своим венам…

А я не один из них… нет… еще разок, чтобы снять напряжение, и завязываю. Стопудняк.

– Где!

– Уже рядом, – говорю я.

У Монни глаза на лоб лезут. На нём какая-то убогая подделка футболки «Хибс», у них три сезона назад эта форма была, а поверх – тоненькая куртка. Ему холодно. А вот на Линдоне большое пальто. Он почти всё время молчит, только иногда рассказывает про курс, который проходил в Нейпьере, и что он скоро туда вернётся.

А Алик этот – в дурацкой старомодной дублёнке, ну прям футбольный тренер, только ноет и ноет своим гнусавым, пронизывающим до костей, голосом. – Затащил нас сюда… а сам нихуя не знает, где это…

Беда в том, что он-то, по сути, прав. Я не уверен, что это именно тот самый большой холм, за которым зарыто, – может, другой, повыше, потому что до этого мы как-то слишком быстро добрались. Закопал так, чтобы никто и никогда не нашёл… а теперь и сам не найду!

– Где! Где они?

Ну и голос у этого Алика, чувак… Где это, где деньги…

Да что я вообще здесь делаю? Как я сюда попал? Зачем потянул этих котов… зачем я вообще рот раскрыл, что закопал здесь две сотки? Здесь же больше двух тысяч… они это увидят… блин…

Гера… героин тащит тебя во все эти странные и жуткие места…

…мне нужны мои деньги… я плутаю по холмам, и теперь меня колотит не только от холода – каждая клетка начала вопить об отраве, лишь бы снять боль…

– Ну чё за хуйня, Спади, – говорит Мони.

– Оно здесь, – говорю я, пытаясь поднять настроение, – там, на холме!

Мы взбираемся за другой холм.

– Ну и где же? – Алик трясётся, вцепившись в лопату, ту самую, которую я так и не вернул Второму Призу.

– Вот тут… – показываю на место, но сам не уверен… здесь нет того большого камня, который был тут для отметки… может, его кто передвинул, типа…

Алик смотрит на меня и качает головой. Он снова начинает копать. Вскоре появляется глубокая яма.

– Не, не так глубоко было… попробуй там, – и я указываю на другое место. – Или дай я копну, – говорю я, протягивая руку за лопатой.

Но он просто отдёргивает её и снова начинает копать.

Мони и Линдон спорят о футболе.

– Да ну нельзя ж брать педофила в тренеры, – говорит Мони. – Даже в любительские лиги.

– Да, типа, но пацан-то своё отсидел. Очистил прошлое, – отвечает Линдон. – Высококлассный тренер. Лицензию в Ларгсе ¹¹⁰ получил, всё такое.

– А в реестре сексуальных преступников всё равно остался. Так что он не пригоден к работе с молодёжкой.

– Не… ну своё-то он отсидел.

– Да ты гонишь! Он пожизненно в реестре!

– Так он же уиджи ¹¹¹, – говорит Линдон. – Ну, Эрширский.

– И чё?

– Они не особо парятся за совращение детей, ну типа, для этих мудаков это в порядке вещей. Они ж в муниципалках ютятся, жопа к жопе, и всё такое.

– И чё? У нас-то тоже люди в муниципалках живут: Лит, Горджи, Толкросс, Саут-Сайд… но мы ж не педофилы!

– Ну они-то – уиджи, типа…

Оглядываюсь, и замечаю рядом ещё одну глубокую яму. Ох уж этот Алик, мужик: Нидроид – прирождённый работяга, иначе не скажешь.

Вдруг он поворачивается ко мне, красный, трясётся весь. – Ты затащил нас сюда сокровища, блять, искать, как детей малых! За призраками гоняться, ёпта!

Чесслово, я уже сыт по горло. – Ты хоть определись.

– Чё?

– Сокровища ищем или за призраками гоняемся? Не можем же мы одновременно-

Слышу свист воздуха около уха, звонкий удар по голове сбоку, всё темнеет, и я чувствую, что падаю на грязную траву с краю тропинки…

…смотрю вверх, но встать не могу. По глазам Монни и Линдона я понимаю, что Алик отоварил меня дедушкиной лопатой Второго Призёра… – Ну чё, нашёл, долбоёбина? – он стоит надо мной, всё лицо перекошено.

– ПОШЁЛ НАХУЙ ОТСЮДА! – Монни пихает его. Походу, сейчас они сцепятся, они почти нос к носу, но Линдон вклинивается между ними…

…чувак, меня тошнит…

Я вроде слышу, как Линдон говорит, что знает одного типа, у которого может быть дозняк, и они все уходят. Монни перед этим оглядывается на меня, лежащего на земле, и качает головой. – Столько приключений на мою сраку из-за двух сотен… ёбаный ты Уолтер Митти ¹¹², Спад!

И он уходит… покидает тонущий корабль вместе с остальными крысами… ну и кореша, да уж, но вся эта история с Марком уже научила меня, что кореша-наркоманы – это ненастоящие кореша…

Я наблюдаю, как они шатко спускаются с холма, почёсывая руки. Я потираю часть лица в которую прилетело и встаю, но чувствую, как в кишках подступает… снова приседаю. Всё кружится, но хоть крови на руке нет… снова пытаюсь встать, упираюсь руками в колени, хватаю воздух. Повезло, что ушатал плоской стороной лопаты, а не острой! Ох, чувак…

Оглядываюсь вокруг и смотрю вниз по холму. Темнота сгустилась; теперь даже их не видно. Ну и пусть валят! Ничего не остаётся, кроме как двигать дальше, вверх по холму, найти деньжата и показать им всем! Я продолжаю идти… Алик…так меня ударить… ну неправильно ж это, мужик…

В глазах всё ещё двоится, но тут я будто бы вижу его! Проявляется прямо передо мной… камень! Чуть левее этого участка мягкой земли. Они лопату Второго… лопату Раба забрали, этот плохой котяра Алик…

…но нужда заставляет, я падаю на колени и голыми руками копаю и копаю и копаю, и понимаю, что это всё из-за Марка, руки раздираю, ещё и дождь пошёл, в довесок к холоду…

…но я справлюсь…

…если я откопаю деньги, Эли снова будет добра со мной, позволит мне вернуться, ведь так с девчонками и работает, они выбирают парня с деньгами на кармане, ага. И я врезаюсь своими замерзшими когтями в грязь… копаю… копаю… копаю…

Бессмысленно, мужик, просто бессмысленно… я подыхаю… мои пальцы… домой надо…

…и я просто сваливаю по тропе, руки в крови и грязи. Чувствую, как наступаю на что-то, и острая боль пронзает меня – это «что-то» со всей дури бьёт мне прямо по яйцам…

…ооо, чувак… бедные мои яйчишки… глаза намокают, слезы тут же замерзают…

Опускаю взгляд и вижу лопату дедушки Призёра, или дедушки Макнотона! Они бросили её сбоку от тропинки! Ну всё, хватаю её, и снова лечу на этот холм с новыми силами, мужик, прям пружинящим шагом. А эти котятки пусть идут, намяукают себе на ужин!

Больше от меня они ни гроша не получат на дозу! Сейчас разберусь со всем и верну Эли! Стопудóво!

Глава 37Стабильные отношения

Каждый атом твоей плоти так же

дорог мне, как и мой собственный.

– Шарлотта Бронте

Лондонская зима днём ещё сносна, но она будет терпеливо ждать захода солнца, чтобы ограбить тебя. Сидя в кафе, Аманда с некой завистью смотрит на своего сынишку. Она основательно упаковала Бена в несколько слоёв одежды, а сама ограничилась курткой по пояс на одну лишь футболку. Позже она поплатится за это, но, к счастью, в настоящий момент в помещении становится и людно, и тепло, когда её мать заходит.

Джулия впервые видит своего внука, а дочь не видела – с момента его рождения. Её взгляд замирает на ребёнке, сидящем в стульчике для кормления. Джулия прижимает руку к груди; её сотрясает изнуряющий парадокс боли и восторга, и всё, что она сейчас может сделать – позволить слезам лить в три ручья. – Он… какой же он красивый… – выдавливает она, садится, протягивая палец, и чувствует, как пухленький кулачок младенца обхватывает его.

Он похож на Женевьеву. И на Годфри.

Достав из кармана пальто платок, она вытирает солёные ручейки, бегущие по щекам. Смотрит на дочь: – Он просто прекрасен… он… он здесь… он явился нам!

Реакция матери ошеломляет Аманду, она теряет дар речи. Джулия же, не смущаясь близким расположением соседних столиков, изливает своё чудовищное сожаление обо всём, что случилось, и две женщины постепенно находят общий язык. Основная цель становится очевидной. Они должны найти способы объединить свою семью – в первую очередь тех двух мужчин, которые пробуждают друг в друге столь неистовые, животные чувства.

Джулия, наконец, может взять внука на ручки, она заворожена этим пронзительным часом примирения. Красные часы на белой кафельной стене тикают. Аманда едва замечает посетителей, которые снуют мимо, шаркая ногами: она просит не говорить Годфри об их встрече. Мать тут же возражает. – Я не смогу утаить это от него… он прочитает всё по лицу!

– Ладно…

– Это самое настоящее чудо… Он… – она смотрит на Бена, – это маленькое чудо изменит твоего отца. Он всё меняет!

Радостно соглашаясь, Аманда обнимает мать. Вспоминает термин, выведенный своим партнером: сила бамбино.

Владелец кафе, по просьбе, делает два полароидных снимка Джулии, Аманды и Бена, и ещё три отдельных – только малыша.

Джулия возвращается в Кэнтли-Холл, рассказывает Годфри всё как есть и протягивает ему фотографии. Пока её муж изучает снимки, обиженная гримаса сменяется надломленной улыбкой. Джулия замечает, как его глаза начинают блестеть. – Что ж, она сделала свой выбор, – только и может проронить он, опуская снимки на кухонный стол и направляется к выходу через стеклянную дверь на патио.

Но Джулия никогда не видела его столь уязвлённым. На углу веранды, его любимом месте, откуда открывается вид на сад с одной стороны и на реку с другой, его голова медленно поворачивается между приливом и полем. Вглядываясь в профиль Годфри сквозь стекло, она отмечает про себя, что её муж всё ещё хорош собой. Действительно, возраст был ему к лицу. То, что некогда было довольно посредственными чертами, он наделил суровой мужественностью. Единственный совет её отца по части свиданий был следующим: найди парня с массивной челюстью и прямой спиной. Годфри подходил под это описание и тогда, и сейчас. Внутренний зуд дает о себе знать. Прошло уже несколько недель. Натали в амбаре. Жен, или Аманда, будет в объятиях своего нового жениха, этого на удивление обаятельного Саймона. Вместе с Беном, их внуком, которого её мужу наконец довелось увидеть, но только на полароидом снимке.

Размышляя о любовнике дочери, Джулия признаёт: с чисто плотской точки зрения она видит, в чём кроется его внешняя привлекательность. Саймон хорош собой и обладает несомненной, но при том довольно тревожной харизмой. Многие женщины жаждали бы наблюдать это завораживающее сочетание пристального взгляда и слегка лукавой улыбки как можно чаще. Она уже смогла убедится на своём опыте, как это может сбить с толку, подобно ослепительному прожектору, мгновенно преображая все ваши прежние негативные представления о нём.

И всё же Джулия подозревает, что он может быть крайне опасен для её дочери. В его прошлом явно имело место экстремальное злоупотребление наркотиками, а быть может, и что помрачнее – и всё это подчёркнуто грубым, пролетарским шотландским акцентом, который его воля перековала в какую-то странную, напыщенную, мелкобуржуазную властность.

Но что-то в нём всё же есть. Несмотря на неумолимое преобладание рационального, слишком многое в жизни остаётся за гранью осязаемого. Но не всё. Теперь у них есть Бен. И она должна увидеться с ним снова, как подобает, здесь, вместе с Годфри! Быть может, после поутихшей обиды они всё же примут приглашение на это Рождество в Кэнтли-Лодж! Правда, для этого нужно завоевать расположение Саймона: протянуть ему оливковую ветвь. В последний свой визит он был настроен крайне враждебно. Но это было до малютки Бенджи. И, возможно, для неё и Годфри этот посланный богом внук сможет повторить то же, что некогда совершило рождение Нат: укрепит рушащийся брак. А может, подготовка к свадьбе принесёт с собой примирение. И они снова смогут стать семьёй – большой, сплочённой, сильной ячейкой!

Годфри возвращается как раз в тот момент, когда Натали спускается вниз, с этой сдержанной, затаённой обидой, которую он теперь считает её обыденным состоянием. Едят они в тишине, если не считать дежурных фраз о лошадях и конюшне – на данный момент, это их единственная точка соприкосновения. С завершением ужина, Натали поспешно возвращается в свою комнату.

Они перемещаются в гостиную. Годфри с бокалом белого вина читает «Times». Джулия создаёт видимость того же, с «Telegraph» в руках. Затем, демонстративно опустив газету на журнальный столик, она смотрит на мужа. Может, ещё кое-что способно укрепить этот брак. – Пойду, что-ли, прилягу ненадолго, – в её тоне слышна надежда, но до отчаяния она не опускается.

– М-хм, – хмыкает Годфри, не отрывая взгляд от газеты.

Джулия чувствует, как у неё спирает дыхание. Она понимает, чтобы добиться от него желаемого, придётся добавить: не хочешь присоединиться? Но слова застревают в горле, и это даёт ему возможность пробормотать что-то про тёмную комнату. Он поднимается и оставляет Джулию сидеть с нетронутым бокалом вина.

Глава 38Домашний офис

Долг человека – совершенствовать себя;

развивать свой ум и, когда он замечает,

что сбивается с пути, подчинять себя

действию нравственного закона.

– Иммануил Кант

Годфри поёживается от холода, входя в переоборудованную старую конюшню, которая ныне служит ему фотолабораторией. Закрывает за собой тяжёлую дверь. Включает мощный обогреватель. Приятное тепло, густое и спёртое, проникает в помещение. Он давно знал: Джулия с девочками надеялись, что его увлечение фотографией пройдёт и эту пристройку снова можно будет использовать по прямому назначению. Но Годфри всегда был категорически против животных в доме и в его окрестностях. Ввиду этого, лошадей пришлось держать в местной конюшне, а девочки выросли без домашних питомцев, пока в доме не появился спасённый ими джек-рассел-терьер по кличке Монтгомери. За ним – кошка Джокаста, якобы для Натали, ведь номинально собака считалась питомцем Женевьевы.

Годфри, который ранее не позволил бы завести у себя дома и золотую рыбку, был потрясён привязанностью, которую он испытывал к этому псу. Когда мир поражал его своей безжалостностью, на работе или дома, терьер запрыгивал к нему на колени и тыкался носом. Но даже Монтгомери нельзя заходить в фотолабораторию, хоть он пару раз и обнаруживал там кошку, когда она прокрадывалась за ним следом; в первый раз он даже испугался, увидев зелёные глаза, холодно глядящие из темноты.

Теперь же он наслаждается одиночеством. Это было не просто его рабочее место, а скорее святилище, убежище для размышлений и отдыха. Окружённый тёмными, залитыми красным светом стенами, развалившись на диване, который он там установил, Годфри Конингсби обретает то полное, ничем не нарушаемое чувство сосредоточенного покоя, которого ему так не хватает в собственном кабинете.

Как это часто бывало в последнее время, все его мысли сводятся к новой помощнице. Организованная, эффективная – Моника Лейси заняла пост старушки Хильды с тихим, непринуждённым самообладанием. И стоит признать, Моника может предложить нечто большее, чем верная, седовласая пенсионерка, к которой Годфри так привык за эти годы. То, как она движется в этой длинной юбке-карандаше и блузке в обтяжку, её обнажённая лебединая шея, когда она стягивает волосы в аккуратный пучок…

Предчувствуя взрыв внизу живота, Годфри тянется за бумажными полотенцами, которые всегда держит под рукой. Отрывает одно как раз вовремя, чтобы поймать сперму, фонтанирующую сквозь его сжатый кулак из головки пениса. Он вспоминает роман «Источник» Айн Рэнд, пока извергается его семя. Это постыдное, мозгоразлагающее излияние; но лучше выплеснуть наружу, чем держать в себе.

Заправляя свой обмякший член, Годфри прикрывает глаза, погружаясь в полумрак, подсвеченный мягким, гипнотическим кроваво-красным сиянием инфракрасной лампы. Единственный слышимый звук, кроме его собственного дыхания – капающая из крана вода в белфастскую раковину. Веки смыкаются, он сосредотачивается на своём дыхании. Ему нравится, как оно переходит из поверхностного сдавленного всасывания воздуха в плавный, почти урчащий ритм. Он наслаждается этим сладостным погружением в царство сна. В своём убежище он засыпал невообразимо легко, чего нельзя было сказать о спальне: за три года он трижды поменял матрас. За восемнадцать месяцев сменил два комплекта штор. Почти ежемесячно экспериментировал с подушками разных типов и форм. Новые простыни, одеяла, разные ткани, разный вес. Регулировка температуры. Ароматы. Всё без толку.

Пробуждение не приносит ничего, кроме сухости во рту и дезориентации. Годфри встает, запирает свое логово и неуклюже бредёт домой через холодную пустошь сада. Деревья стоят голые, а соседний особняк, пустой и мрачный, растворяется в наступающих сумерках. Вздрогнув, он с облегчением раздвигает двери патио, входит в дом и поднимается по широкой лестнице в свою спальню.

Джулия крепко спит, её медовые локоны разметались по подушке, как витринный образец. Выражение её лица глупое и враждебное: будто услышала шутку, которую не совсем понимает, но боится, что она была про неё. Годфри гложет смесь привязанности и отторжения. Да, жена по-прежнему красива, но её пронизывает какая-то непостижимая суровость. И проявилась она не с возрастом. Она присутствовала всегда, просто упругая юная кожа позволяла ему закрывать на это глаза, либо в этом виделась лишь высокомерная утончённость. Теперь же это кажется более мрачной чертой, проявляющейся, судя по всему, ввиду неизбежного разочарования в жизни, которое обычно приходит с возрастом. Он укладывается рядом, глядя на легкое вздымание её груди, и на секунду допускает мысль, что Джулия могла бы снова обуздать нарастающую эрекцию, сжимаемую им левой рукой. Но нет, не она её вдохновила. Ей она больше не предназначается.

* * *

Мальчик… опять он. Годфри наблюдает за тем, как он стоит на платформе – один, всеми покинутый. Ребёнку лет шесть-семь.

Прибывает поезд.

Открывается дверь.

Там стоит Уильямсон, он подзывает мальчика зайти с ним в локомотив. Годфри видит со стороны, как сам бежит по платформе и кричит, чтобы ребёнок не садился…

…но Уильямсон ли это? Лицо человека в поезде становится неразличимым.

Годфри пытается проморгаться, встречая безжалостное утро. Чувствует, как сердцебиение приходит в норму, пока он пытается осмыслить сон, но тот ускользает из сознания, как песок сквозь пальцы. Что это за мальчик? Иногда это сбивчивое, навязчивое видение кажется ему пророчеством: это внук, которого он видел только на дешёвом полароидном фото. Иногда Годфри думает, что мальчик – это он сам, отправляется в школу-пансион на новый семестр. В остальных же случаях, ещё более мрачных и душераздирающих, приглашающий на поезд мужчина проявляется не в лице Саймона Дэвида Уильямсона, а в лице министра внутренних дел…

Свешивает ноги с кровати. Встаёт, потягивается и, прохрустев суставами, вступает в подкравшийся свет. Джулия крепко спит. Он решает пройтись до Сайон-Лейн, сесть на поезд до Ватерлоо, доехать до Воксхолла, а оттуда пройтись пешком. Звонит Биллу Лонгстеду, своему водителю из Министерства внутренних дел, и говорит, что сегодня его услуги не потребуются. Ранее он выяснил, по каким дням от Вейбриджа ходит вагон первого класса: понедельник, четверг, пятница. Ему нравится работать с документами в дороге, но в машине его укачивает.