Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)

Он вышел на прогулку, была суббота, день клонился к вечеру, – время, которое Бегби считал особенно изобилующим на возможности для насилия. На улицах было полно потенциальных жертв, часть из которых гуляла ещё с вечера пятницы. Многие из этих парней уже дошли до той восхитительной кондиции, когда дерзость сливается с невменяемостью, – идеальное топливо для его хаотичных всплесков. На углу Лондон-роуд он замечает Лобстера – человека, которого презирают все посвящённые футбольные хулиганы города из-за его манеры жестикулировать обеими руками с понтом «ну давай, подходи», но убегать, если дело может дойти до драки. – Лобстер, ты хули тут забыл?

– Да вот, жду Дэсси К и Аби…

Дэсси Кингхорн и Крис Аберкромби, пацаны ровные. Пиздюки, конечно, но порядочные. – И где они?

– У Джо Пирса, – говорит Лобстер с некоторой тревогой, указывая вниз по улице, осознавая, что спокойная вечерняя попойка превращается во что-то более неопределённое.

Ясность вносится появлением угловатой, худощавой, но жилистой фигуры, чья бритая голова приближается к ним зыбкой походкой, полной угрозы.

Они уже собирались перейти улицу, как Фрэнк Бегби заметил, что к ним приближается Доннелли. Его заклятый враг резко ускоряется, переходя на бег. Бегби чувствует панику Лобстера, который растворился в пространстве, внезапно заинтересовавшись возможностью приобретения домашнего питомца в зоомагазине Дофо. Глаза Доннелли пылают, он настроен серьёзно. Двигается молча, без каких-либо угроз, даже несмотря на то, что он утратил элемент неожиданности. Мгновенно включившись в танец, Бегби шагает ему навстречу, замечая блик в лучах слабого весеннего солнца и осознаёт, что топор вой ны обнажён и в прямом, и в переносном смысле. Удар Доннелли молниеносен – он попадает в плечо, по телу разливается тупая боль, а за ней – тёплый поток крови.

Лобстер бросается к перекрёстку, отчаянно крича Дэсу и Крису, которые как раз шли ниже по улице.

Бегби достаёт из куртки свой нож и вонзает его Доннелли в живот, смакуя разочарованную гримасу на лице врага, будто он стал жертвой грязного обмана. Пока кровавое пятно расползается по животу, паху и бёдрам Доннелли, на оживлённой улице раздаются крики и вздохи ужаса прохожих. Его противник падает, Бегби слышит голоса, призывающие его уходить, и замечает, как приближаются Дэс, Крис, а за ними Лобстер. Но он вынужден сделать шаг вперёд, пока Доннелли, оседая на колени, судорожно хватается за ограду на углу. Воспользовавшись возможностью, Фрэнк Бегби пинает своего беззащитного соперника ногой в лицо. От удара тяжёлыми брогами со стальными носком, выбитые зубы разлетаются по брусчатке как ракеты, пока Бегби разворачивается в демонстративном пируэте.

Он увидел полицейских на другой стороне улицы, вышедших, судя по всему, из участка на Гэйфилд-сквер. Как минимум двое по форме направляются к нему. – Это была самооборона! – рычит Бегби в сторону обступивших его, но держащихся на расстоянии случайных свидетелей, похлопывая себя по окровавленному плечу, – САМООБОРОНА, ЁБ ВАШУ МАТЬ! – повторяя это, он с горькой неохотой выбрасывает нож через решётку водостока в канализацию, в то время как полицейские, нервно приближаясь, мычат свои профессионально-успокоительные трели, издавна знакомые ему. Доннелли, лежа на мостовой у холодных, чёрных ограждений, смотрит на собравшуюся публику, как подорвавшийся на мине солдат, кровь течёт из его рта и живота, просачиваясь сквозь пальцы обеих рук.

Ярость продолжает пожирать Фрэнка Бегби. Эти лица в толпе. Бестолковые гнусные стервятники, безмолвные, вечно осуждающие свидетели его жестокости. Он ненавидел их даже больше, чем валяющегося на дороге долбоёба, у которого хотя бы хватило яиц выскочить против него. И сейчас он даже почувствовал некий защитный дух товарищества по отношению к Доннелли. Два мужика, уладили спор по-своему: без необходимости вмешательства третьих сторон. Он на мгновение вспомнил ту мимолётную дружбу, что зародилась между ними прошлым летом, как они вместе побухивали в их любимом кабаке на Дюк-стрит. Пока спиртное не всколыхнуло старые обиды, запустив обмен любезностями, приведший к неизбежной эскалации. – Он подтвердит, – и указывает на подошедшего Лобстера, в сопровождении Десси и Криса, от которых так и веет разочарованной воинственностью. Расстроились, что весь кипеш прошёл без них.

Лобстер кричит, срываясь на фальцет, его лицо искажается от отчаяния. – Да пацан ни с того ни с сего на Франко напал! С топором на него кинулся!

– Видали! – гневно взывает Фрэнк Бегби к толпе и копам, которые пробиваются сквозь неё, – Я Ж ГОВОРИЛ!

Пространство наполнилось рёвом сирен полиции и скорой помощи. Бегби, заковали в наручники и усадили в автозак, а Доннелли увезли на скорой. Всю дорогу Фрэнк Бегби думал только о растерянной физиономии своего противника в тот момент, когда того грузили на шаткую тележку, и он разразился сладострастным, злобным смехом.

У выхода из паба, уже изрядно накидавшийся Десси Кингхорн, смотрит на Криса мутными глазами и спрашивает: – Сиги есть?

– Не-а, – отвечает Крис, пока автозак отъезжает, направляясь в участок на Хай-стрит.

Глава 10Соблазны по-французски

Она внимала, недвижима,

В лучах вечерних, песнь мою.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

Весна пришла, так почему же моё сердце не пускается в пляс? Ну ладно, пускается. Однако в этом матче «Я против Всего Мира» остались неразрешённые вопросы.

Ситуация следующая: ВМ пока ведёт по очкам, но СДУ (главный фактор всего человеческого восприятия) всегда готов нанести удар и выебать эту напыщенную, ничтожную (неподвижную и мертвую) оппозицию прямо в её дрожащее очко. Но прямо сейчас резкий поворот реальности обнажает чудовищный дисбаланс в ресурсах между двумя сторонами. Нет ничего хуже, чем остаться без билета на вход в жизнь. Бедность – это убогий шафер несчастья. Существовать на одном пособии, арендных чеках, продаже порнухи и сутенёрстве – совершенно бесперспективно.

Money, money, money, it’s a rich cunt’s world ³⁷.

Я заберу всё, что у них есть.

Каждый раз, когда я вспоминаю этого рыжего пидора, просто сгораю изнутри. Я и рад бы сказать, что он мёртв для меня, но, увы, это не так. Когда тебя предаёт лучший друг, это оставляет отметину на всю жизнь. Это делает тебя циничным, а ведь я таким никогда не был – даже когда сидел на героине. И вот наконец я чувствую, что любовь настигла меня. Свет, величие, лучезарное облачко, объемлющее землю: я представляю вашему вниманию дивную Аманду Женевьеву Конингсби!

Мы наслаждаемся этим волшебным состоянием. Всё наше свободное время (а его всегда недостаточно) мы проводим вместе. И я даже не приукрашиваю, эта девочка вышибла меня из колеи и прочно засела в моих мыслях. Раньше, какой бы одержимой ни была моя страсть к женщине, часть меня всегда оставалась в стороне – коварная, жаждущая контроля. На сей раз я слепо бреду по нехоженным тропам, ведомый сугубо инстинктами. Я гонялся за благородными девицами с тех самых пор, как Старина Эдди одарил меня священным откровением в «Marksman», в основном чтобы купаться в их щедротах и подготовить себя к жизни в том самом обществе. Но ни одна не оставила во мне такой след.

Зимние месяцы пролетели в любовном анабиозе. Рождество и Новый год мы провели порознь, каждый со своей семьёй – той самой, о которой мы почти ничего друг другу не рассказывали. По её же словам, у неё в семье царила гнетущая атмосфера, тогда как в моей – довольно-таки оживлённая, по крайней мере, пока мой старик оставался в тени. Несмотря на то, что короткий недельный перерыв дался нам обоим нелегко, находиться рядом с ней – ошеломляюще и пугающе. Когда мы не ебёмся, мы разговариваем, смеёмся, дурачимся, заканчиваем фразы друг за друга. Во мне бьют фонтаны страсти!

Вот, к примеру, на прошлой неделе, прохладным мартовским деньком, изрядно отъебав друг друга до потери пульса, мы завалились в паб. На джук-боксе играла 10cc – «I’m Not in Love». Эта сопливая, сентиментальная попса, которую я всегда ненавидел, пробрала меня до самого ёбаного сердца, разрывая душу в клочья. И что самое странное: я даже не вспоминаю об особняке у реки, что принадлежит её старику! Ну… очень редко.

Наставление Эдди пылает в голове: когда ёбырь влюбляется – туши свет.

Посему, я решил, что небольшой вояж по старым подружкам, а может, и по новым, просто необходим. Мне нужны перспективы. Я обязан выяснить, чистое ли это чувство или просто безрассудное влечение. Любовь нельзя принимать как должное – её нужно проверять эмпирически. Есть ли более подходящий для настоящего романтика город, чем Париж? Я сказал Аманде, что мама неважно себя чувствует (правда) и что я еду в Эдинбург, навестить её (ложь). Топ советов лжеца: всегда вплетай в свою ложь изрядную долю правды. И сразу совет номер два: ложь срабатывает на ура, если это правда, в которую мы отчаянно хотим верить. Я лечу в Париж к Фабьенне, мы с ней познакомились два Рождества назад. Она уже пару раз навещала меня здесь.

Вырваться от Аманды довольно сложно. Но вырваться с работы – куда сложнее. Так уж вышло, что Андреас, Тони, а теперь ещё и Лоуренс, оказались троицей образцовых надсмотрщиков. Последний не на шутку встрепенул меня неделю назад, когда зашёл в «САЛОН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ: КИНО И ЛИТЕРАТУРА». Поднявшись в офис, он расстегнул стильную дорожную сумку, чтобы представить умопомрачительный аппарат – Olympus VX-406, роскошный видеомагнитофон для записи и воспроизведения VHS. Тони заметил мои выпученные глаза. – Неплохая игрушка, да, дружок? Теперь-то ты с Лоузи поработаешь как следует.

В этот момент вошёл Линкольн Лиам, и Тони быстренько застегнул сумку с добром, кивнув нам с Лоуренсом, чтобы мы проследовали за ним в подвал. Там он запер камеру в хранилище, ключ от которого был только у него. – Это остаётся между нами тремя.

Мы с Лоуренсом понимающе кивнули. – Конечно, братан, – сказал он. – деревенщинам такие вещи доверять… не… их только к тракторам подпускать можно.

Я же ограничился соучастнической ухмылкой, Тони разразился грубым хохотом и провозгласил: – Мы, блядь, в деле, – просипел он, и его лицо тут же исказилось маниакальной серьёзностью. Он добавил, обращаясь ко мне: – Ты ищешь таланты, снимаешь их на локациях Лоуренса. И Андреаса подмазывай, – он испытующе посмотрел на нас.

– Хорошенько его обхаживай. Капиш?

Так и порешали, и дело тут же закипело, мы немедленно собрали актерский состав и съемочную группу. Через два дня мы уже приступили к съёмкам на старом складе в доках юго-восточного Лондона. Моя уверенная работа с камерой, хорошая работа со светом и постановкой кадра не остались незамеченными Тони и Лоуренсом.

Что ж, прошлая неделя была довольно прорывной. И в любви, и в работе дела идут как по маслу. Сначала нужно навести привычный порядок, а потом найти в себе смелость его разрушить. И вот я сижу за столом, привинченным к палубе, в унылом баре судна, которое пыхтя пересекает Ла-Манш. Держу в руках мобильник, который выдал мне Лоуренс. Прошлогодняя модель Nokia Mobira Cityman, выданная мне с грубым предупреждением: – Если ты собрался мотаться за пределы этой чёртовой страны, у меня должна быть связь с тобой.

– Он во Франции ловит?

– Да, но звонок влетит в копеечку, так что это на крайний случай, усёк?

Мне это даже на руку. Не хотелось бы оказаться на электронном поводке этой престарелой королевы ³⁸, отслеживающей каждый мой шаг.

И пока я сижу здесь с чашкой совершенно непригодного для употребления кофе, поверхность которого колышется от вибрации судна, я размышляю о том, насколько великолепны технологии! Скоро можно будет доехать прямым рейсом на поезде из Лондона в Париж. Ты только представь! Французы и британцы, прорубаются сквозь девственную плеву туннеля, чтобы пожать друг другу руки! А пока – вонючее, ржавое ведро, на последнем издыхании, с трудом преодолевает бурный пролив. Уёбкам на верхней, люксовой палубе подают еду и напитки. А тут только орущие дети и тупорылые гопники, даже более-менее приличной пиздятинки в помине нет. Смотрю, как бестолковая тёлка размазывает шваброй по полу кофейную лужу, и вспоминаю, как и сам маялся этой хернёй на рейсах Харидж – Хук-ван-Холланд. С Коварным Рыжим Ублюдком.

Рентон.

Мы натворили столько весёлой хуйни. Делали друг друга сильнее в этом холодном, бездушном мире. Ломали его убогие правила. Они называли это бессмысленным вандализмом, а мы называли это эмоциональным вандализмом: этот захватывающий грохот бьющегося стекла, когда брошенный тобой кирпич начисто крошит витрину магазина, он дополняется приглушёнными вскриками и вздохами прохожих, воем полицейских сирен, глухим стуком ваших ног по брусчатке, пока вы несётесь через переулки, и горячее дыхание клубами вырывается на холодный воздух, освещённый сиянием оранжевых фонарей над головой. Литские пацаны в деле.

А потом мы пошли дальше. Лезли на рожон.

Рентон сказал мне как-то, на Элм-Роуд: – Давай разъебём это окно ебучее, но сразу съёбывать не будем. Подождём, пока свиньи приедут, и скажем этим уёбкам, что это сделали два мелких отморозка. Хотя не, лучше…

Этот пиздюк взял кирпич около мусорного контейнера, захуйнул его в витрину магазина, и когда в застывшем ночном воздухе завыла сигнализация, неспешно пошёл к телефонной будке и набрал 999. И мы торчали на той тёмной улице, ожидали полисменов. Когда их машина подъехала и они вылезли, Рентон направился к ним. – Двое парней, подростки, один в бордовом свитере, – терпеливо объяснил он, указывая вниз по улице.

– Типа футболки «Хартс»? – уточнил коп

– Нет, – сказал Рентон, – джемпер винного цвета, шерстяной с белой полосой, а внутри неё – синяя.

Он описал свитер, который когда-то носил бедолага Кизбо, он сейчас в тюрьме сидит, ВИЧ-положительный. Мы продолжили искренне и взволнованно отыгрывать роль целок-первокурсниц, выбравшихся пропустить по стаканчику и поневоле ставших случайными свидетелями этого дикого беспредела, учинённого озверевшей гопотой. – Я хотел было за ними погнаться, – заявил Рентон, в манере Малкольма Рифкинда ³⁹, – но мы уже изрядно наклюкались, да и ребята те с виду калачи тёртые.

– Вы поступили правильно, – кивнул коп.

Этим мы и занимались: изводили на говно всех и каждого. Прокачивали друг другу яйца. Я показывал ему как вести себя с женщинами, и наслаждался защитой, обеспеченной им, вместе со своим суровым братом и психованным корешем Бегби, от самых отмороженных обитателей порта, завидовавших моим завоевательным походам к их предполагаемым пассиям. Я нёс ответственность за сексуальную инициацию рыжего имбецила, руководствуясь принципами Риса. Сперва – с маленькой шлюшкой Тиной Хейг на товарном складе, а потом, когда мы пацанами рванули в Амстердам: я практически силком затолкал его в тот бордель на улице красных фонарей, чтобы он сподобился на ту престарелую шмару с витрины! Мы перепробовали всю дурь, ввязались в каждую мутку и наебалово, какие только подвернулись. Мы, блядь, командой были. И этот пидор всё похерил из-за пары жалких, ёбаных, тысяч! Ахуенно!

Настрой меняется к лучшему, когда рядом со мной садится пара телочек. Первая – в очках, передние зубы немного выпирают, красива и сексуальна. Но пока это не способны понять ни она сама, ни весь этот правильный мир. Всё упирается в восприятие. Они видят лишь чёрную оправу и линзы. А я вижу сперму на лице и очках сексуальной библиотекарши. Зеленый огонек надежды еще мерцает на западе: по жизни нужно быть оптимистом. Вторая – довольно пухлая курочка, одета мамой, гардероб собирался в центре модного неблагополучия. Ее вьющиеся волосы должны были разливаться по спине каскадом цыганских локонов и обрамляться большими золотыми серьгами-обручами, но они подстрижены настолько коротко, что пожизненная девственность просто неизбежна.

Я пересёкся взглядом с зубастенькой принцессой – Ну что, Париж, девочки? – улыбаюсь я. – Впервые?

– Она уже бывала тут, – говорит Пиздёнка в Очках. Коренастая Пташка ощетинивается, с некой напускной уверенностью.

– Молодцом, – говорю я, похлопывая себя ладонью по внешней стороне бедра, – поднимались на Монмартр?

– Там потрясающе, – говорит Коренастая, заглотив наживку, – а я ей говорила, что туда обязательно надо сходить! – глаза засверкали на её милом личике. Возможно, я недооценил ее. Она бы сгодилась для политического перепихона. Cиськи гигантские.

– Она только об этом и твердила, ещё про тротуарные кафе и художников, – говорит Очкастая Пиздёнка. Я представил, как эти выдающиеся вперёд зубы обхаживают мою залупу, и почувствовал сигналы из нижней области тела.Звенящую секс-морзянку, расходящуюся по сухожилиям моего члена.

Минует часть формального знакомства. Затем Лидия – очкастая пиздёнка, и Эшли – коренастая пташка, принимаются обсуждать свой отпуск, и достают бутылку красного вина и три пластиковых стаканчика. Затем нарезают сыр аккуратными ломтиками и кладут на листы пергамента. Я высматриваю кошелёк в большой сумке, стоящей возле них, но замечаю лишь корешок книги «Критика чистого разума» Канта.

– Благодарю вас за гостеприимство, всё так цивильно, – провозглашаю я, скатываясь в шаблонную буржуазную банальщину. – Вино, сыр и приятная компания, – и поднимаю тост в их честь. В подобный момент какой-нибудь дилетант, вроде Коварного Рыжего Ублюдка, добавил бы что-то вроде: «таких прекрасных дам», и напрочь всё похерил бы. Но ключевое качество Уильямсона – самообладание, а главный секрет – своевременность. Толстушка Эшли улыбается, выглядит как маленькая застенчивая девчонка. А вот Лидия куда более осмотрительна, её не так-то просто раскусить. Я бы сейчас с удовольствием переспал с любой из них, поставив перед собой джентельменский спортивный норматив: затрахать обеих до блаженного изнеможения. Никогда нельзя расслабляться, заполучив дырку. Это убивает всё.

– Ну и откуда вы, девочки, будете?

– Из Мейдстона, – говорит Лидия. – Она учится в Кентском университете, в Кентербери, а я – в Ланкастерском.

– Ах… а я закончил философский факультет в Глазго, – сообщаю я им. Это, разумеется, наглая ложь, состряпанная в отместку Канту.

– Правда? Она как раз тоже на филфаке! – Эшли восторженно указывает на Лидию.

Птица меньшего полёта сбилась бы с толку. А я? Да ни за что. Сначала колеблюсь, стоит ли вкинуть фразу, которую как-то обронила Рыжая Крыса: «Я скорее левый гегельянец, чем ортодоксальный марксист». Это потребовало бы разъяснений, которые я скорее всего не вывезу, так что останавливаюсь на: – А я сразу ощутил в вас интеллектуальную глубину: быть может, дело в сыре и вине!

Моя реплика откликается довольно милым смешком и ироничной ремаркой от Лидии насчёт нашего «высокопрофессионального курса обучения». Это прям из той псевдоинтеллектуальной хуйни, которую Рентон обычно выдавал. Как правило, с таким понтом всякие уёбки строят из себя умудрённых жизнью старцев, заседающих в закрытом клубе викторианского Лондона. Я могу постоять за себя в интеллектуальном плане, но четверки в Литском аттестате по английскому, рисованию, математике и черчению нужно чем-то подкреплять. Так что я читаю запоем, в основном романтизм. Будь у меня машина времени, я бы как следует отъебал Мэри Шелли. В ходе разговора я выяснил, что девочки сняли квартиру в седьмом округе, на неделю.

Мы сходим на берег, проходим таможню и садимся на поезд до города. Эшли, несмотря на мои наигранные протесты, покупает ещё одну бутылку красного, и мы приговариваем её ещё до того, как поезд прибывает к Северному вокзалу. Беседа набирает обороты, но становится совершенно ясно, что ни одна из них не слаба на передок: придётся проявить чуткость в обольщении. Так даже лучше, ведь в этом-то и заключается настоящий кайф. Недели будет более чем достаточно, чтобы сыграть в долгую, так что лучше сохранять лёгкий и игривый тон. Я позволяю Эшли подтолкнуть меня к записи их парижского адреса в свой блокнот. А потом я вспоминаю об Аманде, и весь мой боевой настрой улетучивается. Мне не стоило подкатывать к этими девчонкам. Я должен быть с ней.

Нет, борись с системой.

Я прокашливаюсь, пока мы сходим с поезда. Далее идём по платформе, проходим через турникет и оказываемся в шумном, многолюдном здании вокзала. – Я вынужден настаивать на том, чтобы отплатить вам за гостеприимство, – я целомудренно целую Эшли в щёку, но тут же посылаю неоднозначный сигнал, положив ладонь на её пышное полужопие. Затем чмокаю Лидию в губы, они плотно прижаты к большим зубам, чтобы не позволить языку Уильямсона совершить несанкционированное проникновение. Ограничиваюсь тёплым рукопожатием. – Ещё увидимся.

И как же вовремя они ушли! Фабьенна возникает из ниоткуда и бежит по перрону мне навстречу. Выглядит сногсшибательно: чёрное каре с чёлкой, худое хрупкое лицо, алая помада. На ней длинное пальто и чёрные сапоги выше колена. – Сааааймоооон… – кричит она, обнимая меня. Стояк мгновенный, я бесстыдно прижимаюсь им к её плоскому животу, и крепко целую, пока не начинаю ощущать, как у неё закатываются глаза.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, она интересуется как прошла поездка. Рассказывает, что съехала от своего брата Марселя и теперь живёт отдельно, что звучит весьма многообещающе. Мы с Фабьенной познакомились на Эдинбургском фестивале. А потом я навещал её в Париже на флэте её брата. Она как-то говорила, что у её родителей есть дом на Корсике, но мы так туда и не съездили: всю неделю трахались в её студенческом общежитии рядом с Восточным вокзалом. А прошлой осенью она приезжала ко мне, в Лондон. Первоклассная ебля: мы как запрыгнули в постель, так и проеблись всё время, не вылезая. На тот момент мне это было нужно: Рентон как раз съебал с нашими деньгами, а я отказался присоединиться к отчаянному северному трио -Бегби, Спаду и Второму Призёру-и поклялся себе никогда больше не возвращаться в Лит. Но в очередной раз задумываюсь, что же я здесь делаю. Пока дело не дошло до ебли, меня сразу охватила лень, я почти сразу почувствовал, что Фабьенна немного навязчива и утомительна; напряженная, но в то же время какая-то тривиальная и раздражающая. Само её нутро делало всё, чтобы захлопнуть похотливые двери, которые открыл ее французский акцент.

Даже вонь солярки на вокзале не может заглушить лёгкий шлейф цветения и насыщенный коктейль из запахов ясеня, боярышника и каштана. Меня так и тянет поддаться этому трепету и выскочить на улицу, чтобы вдохнуть Город Света полной грудью. Но первым делом я хочу разобраться с этой пиздой. Мы садимся на пригородный поезд и отправляемся на юг, Фаби что-то возбуждённо тараторит, а я чувствую, что все больше отдаляюсь от Аманды. Это ощущается даже физически: жёсткое, гнетущее состояние разобщённости в кишках, словно меня разлучают с лучшей частью себя. Моё беспокойство нарастает, когда мы выходим на станции, которую иначе как Уэстер Хейлз ⁴⁰ не описать, только без джамбо ебучих. Ну правда, некоторые местные экземпляры настолько явно лишены первичных человеческих качеств, что я почти ожидаю увидеть этот мерзкий бордовый шарф, покрывающий их плечи. Пока мы идём под монструозной эстакадой, над нами ревёт поток машин. По другую сторону дела обстоят ещё хуже. Стайки одичалых подростков гордо хмурятся, их взгляды прикованы к моей сумке. – Тут ночью опасно, – говорит Фабьенна, но её, похоже, это не слишком беспокоит. Я вспотел, как работник криклеву́дской биржи труда, который проходя мимо индийской закусочной вспомнил, что ему когда-то пришлось по душе карри, которым с ним любезно поделился Дэннис Нильсен ⁴¹. Во мне зародилось тягучее, сокрушительное разочарование: я-то мнил Фаби богатой сучкой, с родителями, у которых, якобы, второй дом на Корсике. Ан нет! Эта бикса – обычная дворовая лягушатница! Ёбаные французишки: эта аура гламурной софистики ⁴² преобладает даже в блядях из социального жилья! Мы добираемся до района, жесть как похожего на Бананы, только лишенного той самой характерной архитектурной изюминки. Изгибов, что делают дома на Кейблс-Уинд такими впечатляющими и всемирно известными.

Вила на Корсике, ебать меня в сраку!

Пока мы поднимаемся по исписанному граффити лестничному пролёту, она засовывает руку в задний карман моих джинс и сжимает ладонью мою ягодицу. Она, блядь, завладела моей задницей, и это так приятно. – Мой так гхада тебя видеть… Не могу ждать, чтоб… тгхахнуться…

Меня сотрясают позывы. – Oui. C’est acceptable pour moi ⁴³.

Мы сосёмся, пока она старается вставить ключ в замочную скважину. Когда дверь распахивается, мои ноздри атакует едкая волна запахов: застоявшееся жареное хрючево, грязное бельё и окурки – эффект как от попперса. Этот едкий чесночный шлейф не в силах заглушить привычную вонь безалаберного быта, знакомую мне по некоторым литским жилищам семидесятых, типа как у Мёрфи, Хантеров и Коннеллов. Прерывая поцелуй, чтобы набрать ртом воздух, я осматриваю эту ебучую помойку. Повсюду разбросана одежда и залежалые обёртки от еды. Что-то тут стряслось, жопой чую. – Тебя ограбили?

– Да… – отвечает она, не поняв, что это вопрос, – ты можешь тгхахнуть меня в садницу… но только когда я кончу пиздой. – и тянет меня в спальню. Саму кровать удаётся разглядеть, только когда Фаби начинает наспех сгребать охапки одежды, наваленные на ней, отшвыривая их прочь, попутно сбрасывая свои сапоги. Подобная неряшливость вызывает во мне отвращение. Я осознаю, что после того, как мы поебёмся, лежать с ней в этой затхлой дыре будет просто невыносимо.

Но только после того, как поебёмся. – А мне нравится, как ты тут всё обустроила, – я прыгаю в кровать, срывая с себя одежду.

Секс хорош, но если сравнивать с тем, как мы еблись с Амандой: тут явно не хватает глубины душевной связи. Нарастает тревога, я замедляюсь, усиливаю словесную игру и пристально всматриваюсь в глаза Фабьенны, пытаясь найти то самое недостающее звено, протолкнуть нашу связь в зону любви. Но оно ускользает, и иногда нужно помнить, что вы получаете одинаковое количество очков, независимо от того, разъёбываете ли вы «Хартс» со счётом 7:0 на «Тайнкасле» в Новый год или выцарапываете грязную победу 1:0 над «Мазервеллом» в промозглый ледяной ноябрьский вечер среды на залитом дождём «Истер Роуд». От этого ей наглухо срывает башню: накрашенные ногти впиваются мне в спину, стенки её влагалища сжимаются, словно челюсти, отчаянно пытаясь перемолоть мой интромитентный орган. Фаби кончает под бессвязный поток французской речи, что неизменно щекочет мои чувствительные струнки, и я под отвязку заправляю её норку.

В качестве послематчевого гостеприимства – посткоитальный сон. Несмотря на враждебное окружение, я погружаюсь в глубокий, насыщенный сон почти на целый час: солидный Джо Макбрайд частенько выручает в таких ситуациях. Проморгавшись, прихожу в сознание с кислым привкусом во рту (напоминание об английских студентках с вином) и обнаруживаю, что кровать пуста. Мне приходится приподнять голову, чтобы удостовериться, что я не на Оффорд-роуд или Суэйнс-лейн и Аманды нет рядом. Когда до меня доходит, что я ебался не с ней, а с Фабьенной, меня накрывает такая волна эмоций, что я не уверен, смогу ли выйти из спальни и оказаться лицом к лицу с этой лягушатницей. На моё счастье, когда я встаю, натягиваю одежду и осматриваюсь, то обнаруживаю, что она покинула квартиру. За кухонным столом сидит какой-то панкуха с отвратительным ирокезом (как и у всех них) и пьёт молоко прямо из пакета, аж верхняя губа побелела. Господи Иисусе, да это же гэльская версия Коварного Рыжего Ублюдка, чьё имя нельзя называть. Он что-то тараторит по-французски, потом медленно говорит по-английски: – Фабьенна ушла. За продуктами.

– А… что ж, пожалуйста, передайте ей, что мне пришлось ненадолго отлучиться. Я перезвоню ей позже.

– Я не понимать…

– С огромным удовольствием остался бы побеседовать и обсудить межкультурные вопросы, но, увы, должен с вами любезно проститься, адью – поясняю я, поспешно ретируясь, чтобы не попытаться расшифровать и интерпретировать его угрюмый амфибийный ответ.

Нервно пробираясь через гетто к станции RER, я чувствую, как в кармане вибрирует мобильник. Я думал это Лоуренс, но номер незнакомый, французский, судя по всему, телефонная компания. Похуй: игнорирую и двигаю дальше. К счастью, поезд приходит без опоздания, без мозгоёбки, и с почтительной скоростью несёт меня к центру Парижа. Там я пересаживаюсь на метро и выдвигаюсь на адрес, который дала Мейдстонская Дева. Они остановились в классическом красивом парижском многоквартирном доме с массивной деревянной арочной дверью. После звонка в домофон задвижка отпирается, но чтобы её открыть приходится изрядно поднапрячься. За ней мощеный внутренний двор, украшенный вьющейся навстречу скупому солнечному свету растительностью. Рыжий, практически неохватный кот растянулся в одном из узких солнечных лучей. Когда я прохожу, он пристально сопровождает меня взглядом, подёргивая хвостом. Я добираюсь до лестничной клетки, по которой проходит старый как мир лифт с проволочной сеткой. Презирая подобную лень, я поднимаюсь по мраморным ступеням до второго этажа и стучу в дверь.

Я отшатываюсь, когда Эшли открывает дверь. Она в ужасающем состоянии, на лице буйствует чёрная тушь, ниспадая каскадом из безумных глаз. – Ой, Саймон… – взвизгивает она.

Это не к добру, – Что случилось?

– Я только что… вернулась из госпиталя… Лидия… – она заходится в плаче. Я шагаю вперёд и заключаю её в объятия, с удовлетворением подгоняя их под пышные формы её тела. – … её сбила машина… этот парень просто маньяк… он из ниоткуда взялся… за ним гналась полиция… она в больнице…

– Боже мой! – я делаю глубокий вдох, отступаю на шаг и легонько беру её за плечи.

Спокойней, толстушка. – Давай-ка присядем. Расскажи всё по порядку. – я провожу эту рыдающую массу в квартиру, обставленную по-минимуму, но довольно упорядоченную и чистую, если сравнивать с хаосом в халупе Фаби.

– У неё… у неё… сломана нога, два ребра и сотрясение…

– Ебучий случай… – мы опадаем на диван в цветочек, я крепко сжимаю руку Эшли, – ты связалась с её семьёй? Сообщила в британское посольство?

– Нет… Я ведь только что вернулась из больницы.

Пиздец просто, ужас какой-то: девчонка приехала отдохнуть, буквально только с парома сошла! Я начинаю обдумывать ситуацию вслух: – Слушай, её родители сойдут с ума от волнения, если мы позвоним им сейчас, всё расскажем, а они с ней даже поговорить не смогут. Нам нужно с утра пораньше вернуться в больничку и позвонить им оттуда, чтобы они, если повезёт, смогли поговорить с ней в нашем присутствии. Так им будет поспокойнее. У меня телефон есть… – я тычу ей в лицо мобильником.