Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)

Это всё иудишка-Рентон, это он убедил меня, что единственная перспектива избежать постоянного статуса жертвы заключалась в присоединении к этой банде ебанутых уголовников. А вот Стиви чутка опоздал на эту тусовку долбоёбов. Но тем не менее, только покровительство Рентона и непосредственно моё, уберегло эмбрион рок-гнома от такой психологической травмы, после которой он не смог бы стать даже студийным музыкантом. Так что мудак мне должен. Я благодарно тереблю пропуск между большим и указательным пальцами.

Наконец он вышагивает на сцену со своим квартетом, в составе которого есть ещё один джок, тот здоровенный уёбок-джамбо из Драйлоу на басу. На таких мероприятиях я обычно непрерывно прочёсываю толпу в поисках коварного рыжего ублюдка. Сомневаюсь, что он настолько глуп, чтобы появиться здесь, но одного его прокола будет достаточно… Я стою позади Аманды, приобняв её, ощущая, как её эмоциональная энергия пронзает меня. Я заряжаюсь как машина любви, до их выхода на бис. Мы бросаемся в пляс под их главный хит «Boy-Girl», миксованый плагиат «Lola» от группы Kinks и «Jet Boy, Jet Girl» Элтона Мотелло. Честная игра: талант заимствует, гений ворует.

С запада надвигаются те самые, обещанные по прогнозу, но до сей поры не появлявшиеся, свинцовые тучи. Стиви тараторит в микрофон: – Мы Big Tobacco, и мы вас любим, – после чего шустро скрывается за кулисами.

Я подталкиваю Аманду, кивая в сторону неба, дабы последовать примеру группы и насладиться их райдером. Размахивая пропусками, вальяжно демонстрируя запястья, в полной мере афишируя принадлежность к ВИП-статусу, мы проходим мимо пары охранников с заострёнными лицами, и проскальзываем к фургончикам-гримёркам. В фургоне Big Tobacco полно народу, и мы присоединяемся к другим, смутно знакомым лиггерам ⁶², опустошая щедрые запасы еды и выпивки, как разложенные на столе, так и сложенные под ним. Единственный участник группы, которого я вижу, – тот самый уёбок-басист Джамбо из Драйлоу, молча принимающий похвалы от двух пташек. Он одаривает меня едва заметным ехидным кивком, который я предпочёл проигнорировать. Они выиграли последнее дерби, и я уверен, что ему не терпится это упомянуть. Но я всегда придерживался следующей философии: выиграли вы, проиграли или сыграли вничью, проще будет даже не признавать существования этих ёбаных идиотов. Я замечаю Стеллу, девушку Стиви. Ебабельна, чисто в духе музы-группиз. Приветствую её и знакомлю с Амандой.

Заходит Стиви в худи, вытирает лоб полотенцем. Обнимает Стеллу, затем меня: – Рад тебя видеть, братец! Как мама?

Отвечаю положительно, замечая, что наша близость ахуеть как впечатляет Аманду. Стиви, глядя на неё, широко улыбается и представляется. – Привет, ты, судя по всему, Аманда. Я старый приятель Саймона.

Уж чего у него не отнять: он всегда был манерным. – Да, это я, – отвечает она, более чем немного застенчиво. Она потрясена присутствием Стиви, блять, Хатчисона!

Я разливаю тёмный ром с Пепси, который Стиви и девочки с удовольствием поглощают. Компания донельзя пёстрая и разношёрстная, и речь сейчас только о группе! Из гитариста, с мертвенно-бледной кожей, вздыбленными чёрными волосами (такого же цвета, как его костюм), которого они называют Ролло, буквально сочится наркота. Если быть достаточно грубым, чтобы напомнить ему, что он на самом деле мертв, он бы рассыпался в кучу пепла, и развеялся по ветру. Быть может, Стиви всегда нужен был такой человек рядом. Большинство нормальных фронтменов предпочитают перекладывать пороки рок-н-ролла на других, используя в качестве суррогата трушности своего опустошённого, склонного к саморазрушению коллегу, как правило, гитариста. Литский лепрекон достает фольгу со спидом, и мы все вмазываем по дорожке. Аманда на мгновение колеблется, но, встретившись с одобрительным взглядом Стеллы, улыбается мне, словно спрашивая разрешения.

– Тебе решать, милая, я не возражаю.

Аманда смачивает палец. – Чутка-то не повредит!

Шотландизмы, которые переняла моя любовь; они очаровывают и смущают в равной степени. Я чувствую позыв к мочевому пузырю и решаю наведаться в один из передвижных сортиров чтоб жёстко обоссаться. Стандартная зелёная пластиковая вонючая крысоловка, но, что критично, не засраная. ВИП-пропуска оправдывают своё существование лишь тем, что держат тебя подальше от плебейской толпы.

По возвращении я вижу как Мэнди болтает с тем уёбком-басистом Джамбо, а если точнее, она что-то тараторит под спидом, а он молча кивает.

Я залпом осушаю ещё один сидр и хапаю ещё спида. Мой сужающийся кругозор сообщает мне, что я близок к отрубу. Падальщики быстро завершают свою работу, и мы остаёмся на голяках. Часть компании уходит послушать хедлайнеров – женоподобных позеров-задротов, настолько стерильных, что NME вогнал в их гроб не один, а целых два гвоздя: первый – обложка, второй – чудовищно претенциозный и беспонтово-ироничный тон статьи. Мы в составе небольшой компании, покидаем площадку и бесконечно долго бредём по улицам Ист-Энда, в смутно-агрессивном подпитии, пока наконец не находим диспетчерскую такси. И на двух паршивых моторах мы едем в Камден, на хату Стиви и Стеллы.

В целом, хата отличная, с видом на канал, но тесная, как мое жильё на Оффорд-роуд. Вот тебе и жизнь поп-звезды, но, полагаю, всё дело в локации, локации, локации. Декор здесь, однако, позорная псевдохипповская херня, типичная для первой хаты. А комбинация спален Стиви и Стеллы времён подросткового возраста всё же не заставит Терри Конрана терять сон. – Так классно вы тут всё обставили, – говорю я Стиви, который с сосредоточенным видом крутит джойнт. Ох уж эти пиздоватые церемониалы, которыми травокуры наполняют свои ничтожные, прямые как палка, сельские увлечения!

– Ты даже не представляешь, какую ренту с меня дерут.

– Кстати, о рентах, – вклиниваюсь я, вкладывая в тон невинность, – ты от Марка ничего не слышал?

Не уверен, что Стиви считал это, но его покерфейс хорош. – После того, что случилось, я сильно сомневаюсь, что он снова захочет связываться с кем-либо из Лита. Даже со своей собственной семьёй.

– Ну, если вдруг свяжется, передай, что я без претензий, пусть мне наберёт. – Я двигаюсь дальше, с любовью смотрю на светлые -подкрашенные у корней-локоны Аманды чтобы подчеркнуть суть и подсластить ложь.

Моя любовь пребывает в эйфории, пока я усаживаю её на диван. – Не могу поверить, что тусуюсь с Big Tobacco на квартире самого Стиви Эйча!

Ну если точнее, только с пятьюдесятью процентами группы, с её шотландской половиной. Гитарист-наркоман и тупица-барабанщик ушли в поисках своих собственных развлечений. Мы целуемся со всей страстью, любовно трипуя в астральном кайфе. Я открываю глаза и вижу, как этот здоровенный хартсовский уёбок наблюдает за нами с обманутым выражением лица, мёртвыми, бычьими глазами и отвисшей челюстью. Он всерьёз думал, что дергание парочки струн в дерьмовой уже-отжившей-своё группе дает ему право на лучшую пиздёнку в поле зрения: non sotto il mio controllo, signor Jambo! ⁶³

Отстранившись, Аманда выдвигает предложение: – Я хочу, чтобы ты познакомился с моей семьёй. Ну, не прямо сейчас, но скоро.

– Звучит потрясающе, моя фантазёрка. – Она бесподобна. Я так рад, что не вторгался в пизду Девы аМарса. В любви нужно быть сильным.

– Просто мой папа… иногда он бывает таким мудаком, – говорит она, переходя к заезженой теме. – Может, сначала съездим к твоим? Путешествие в Эдинбург!

Без особого энтузиазма я выдавливаю: – Да… – это всё что я могу сказать, представляя убитую горем маму или, что ещё хуже, злорадствующего отца, упоминающего фантомный выкидыш… нужно разработать стратегию. – А сейчас, – говорю я ей, зевая, так как усталость с дороги пересиливает кайф от амфетамина, – думаю, нам пора идти спать.

Она улыбается, встает, и поднимает меня на ноги. Мы прощаемся и, шатаясь, выходим в душный мрак ночи. Сам не знаю, почему я упомянул этого бессердечного подонка Рентона. И пока машины, зачарованные светофорами, выползают на Кентиш-Таун-роуд, я обнимаю свою любимую и думаю: это предательское отребье никогда не познает любви.

Глава 17Голландский роман

Сила – вот единственная жизнь,

и исходит она от Плоти; а Разум –

это лишь оковы или внешние грани-

цы этой Силы.

– Уильям Блейк

Несколько недель назад, одним вечером, Моник была у меня. Мы сидели на диване, смотрели фильм по TNT. Ее голова покоилась на моем плече. Мне было уютно от её тепла и запаха, это так возбуждало. – Знаешь, – вдруг говорит она, – кажется, я немножко влюбилась в тебя.

Я сидел, потеряв дар речи, голова закружилась. Почувствовал, как пульсирует челюсть. Странную, покалывающую легкость в животе. Кожа покрылась мурашками. Я пытался выдавить хоть слово. – Я… я…

– Тсс… – оборвала она меня. – Это мой момент. Это только начало, – и её взгляд скользнул по обшарпанной квартире, – но мне нравится здесь. С тобой.

– Так переезжай, – выпалил я, слишком быстро и отчаянно, проникновенно пытаясь поймать её на слове, чтобы она принадлежала только мне.

– А это было бы очень логично, – сказала она. – сэкономим на аренде.

Что ж, это было музыкой для моих ушей, я и так только и делаю, что экономлю. Так что я согласился. Моя квартира была лучше её. Светлее, ближе к центру, с видом на канал. И самое главное: ни сожителей, ни ёбырей. Охваченные эйфорией, мы тут же отправились в постель и отъебали друг друга вдребезги. Потом она поехала на смену в отель.

Помимо этой подработки, Моник продолжала работать на полную ставку в энергетической компании. Неустанно вкалывала, чтобы вкинуть первый взнос на студию и продолжать заниматься живописью и скульптурой. Я в жизни не встречал никого, чья целеустремлённость и энтузиазм заряжали бы так сильно.

Она переехала, и мой гардероб, который был заполнен всего на восемь процентов, в считанные минуты треснул по швам. Пока она обживалась, я пытался придумать, каким мог бы стать мой собственный бизнес. На кухню в «Doelen» я ни за что не вернусь. Находиться там не хочется по множеству причин. При Борисе мне постоянно приходилось держать язык за зубами, а эта пизда сисястая меня конкретно заёбывала. Я подал заявление на должность портье. Но у меня были и другие планы.

Я подумывал о том, чтобы купить вертушки и подрабатывать диджеем. Мои музыкальные способности были равны нулю. Хоть многие неудавшиеся басисты и становились хорошими диджеями, у меня чувство ритма и слух отсутствовали напрочь. Более того, у меня не было ни малейшего желания развлекать людей. Ставить музыку, пока все остальные веселятся, поначалу может и захватывающе, но это очень скоро опустошило бы бы меня. Я находился по другую сторону пультов. И я постоянно мыслил о своем будущем, перебирал массу вариантов, но неизменно чувствовал, что оно лежит где-то в мире танцевальной музыки и клубов.

Также я проводил немало времени с Арьяном, в основном, когда Моник работала в отеле либо хотела сходить куда-нибудь одна. То есть, если быть точнее, не со мной. Вероятнее всего, с Ральфом или Энди. Теперь, когда мы жили вместе, и она произнесла слово на букву «Л», принимать это стало труднее. Я постоянно твердил себе: будь спокоен. Только так, ты добьёшься успеха.

С Арьяном у меня тоже были странные отношения. Та самая дыра в потолке его дома – отличный повод для разговоров. Она вела на чердак, и он там обустроил себе спальню. Под ней он поставил стремянку, чтобы забираться туда. Судя по всему, это был тактический ход: – Если затащишь туда девушку, ей будет тяжелее уйти.

Он не шутил: приходилось следить за каждым шагом и шатко балансировать на верхней ступеньке лестницы. Это требовало предельной осторожности. Я бы никогда не смог забраться туда пьяным или спуститься оттуда с похмелья. – А это не опасно? – спросил я, вскарабкиваясь в проем.

– Только для девушек.

Помимо матраса, на чердаке были книги. Больше, чем я за всю жизнь видел, на английском и голландском языках. Аккуратно расставленные по полочкам, каталогизированные по фамилиям авторов в алфавитном порядке, они кричали о таких глубинах, каких в Арьяне было не углядеть.

При редких совместных встречах Моник проявляла неприязнь к Арьяну. Это меня успокаивало, ведь с другими парнями в клубах и барах она обычно флиртовала. Но я старался держать две эти сферы своей жизни отдельно. Иногда Арьян забирал меня из «Doelen» после смены, склоняя к ночной попойке. Он гнал свой «Порше» на бешеной скорости по набережным каналов, не заботясь ни о велосипедистах, ни о пьяных пешеходах, ни о других машинах, ни даже о полицейских, которые могли бы нас повязать. – Да и похуй на них. Ну сдохнут, и сдохнут, хули.

– А мы?

– И на нас похуй. Сдохнем, и сдохнем, – сквозь зубы процедил он, закладывая боком в переулок. – На наше место найдутся другие похуисты.

– Да ну тебя на хуй. Мне и тут хорошо, – запротестовал я, вжавшись в сиденье, думая о Моник, с удивлением понимая, что так оно и есть. Как она закончит свою смену в отеле, и возможно, принесёт домой круассаны из той пекарни. Или, может быть, натусившись в клубе до самого рассвета, заберется в нашу постель и прижмётся, обвивая меня.

В эту пятницу, ближе к концу моей смены, Арьян подъехал к задней части здания, требуя меня. Не на «Порше», он за рулём какой-то колымаги. – И что случилось с твоей тачкой?

– Долбоёб-дилер забрал её, когда я перестал вносить платежи.

– Логично.

– Куплю другую. А на этой хуетени буду ездить, пока не опрокину каких-нибудь других идиотов из автосалона. Мои долбоёбы-родители отрезали меня от денег, потому что я бросил эту беспонтовую шарагу, – и он смотрит на меня, одетого в рабочку, стоящего у задней двери кухни. – Теперь мне придется воровать или работать в таком же месте, как это, – он пренебрежительно смотрит на «Doelen». – Но ты ж вор. Ты сможешь помочь.

– Что? – это все, что я могу сказать. Я не особо потрясён, больше чувствую вину, что спалился. Нет вора более презренного, чем тот, кто ворует у своих друзей.

– У тебя глаза такие. Они в твоих глазницах вообще не отдыхают, будто тебе всё и всегда нужно видеть.

Я уже собирался возразить, но тут выскочил Борис. – А ну иди работай!

– Хорошо, – и говорю Арьяну, – …поговорим позже.

– Это кто? – Борис уставился на него.

– Это мой, эм, друг…

– Пошел нахуй, долбоёб, – крикнул Арьян. Они обменялись жарким шквалом оскорблений на голландском. Арьян показал Борису средний палец, как в американских фильмах, и забрался в свою машину. Она с визгом рванула с места, паля резину.

– Возвращайся к работе и больше не приводи сюда наркоманов! – орёт Борис, и его индюшачья шея трясётся. Пара мойщиков выглядывает наружу, чтобы выяснить причины скандала. – Пиздуйте работать, ёб вашу мать! Все, блять! Клуцка ⁶⁴! Долбоёбы!

Я подчинился. Единственное, что не даёт мне съебаться прямо сейчас – недостаточно сильная запара по кухне, чтоб как следует подставить уёбка. Да и моё заявление на перевод в портье всё ещё в силе. Я выберу момент. Главное – своевременность.

– Конечно, – улыбнулся я, думая о том, как скоро окажусь в объятиях Моник.

Глава 18Самозванцы

Славься, Невежество! Великая царица!

Таинственная, тёмная, суровая, девица!

И не из выводка ты вспыхнувшего Света,

А с рода Ночи – вечно тёмного совета.

– Мэри Шелли

Когда-то это был прожжённый паб, а теперь это больше на ресторан похоже. Просторное, уютное местечко, хорошие большие столы. Снаружи, осеннее солнце уже особо не греет, но здесь – совсем другое дело: оно заливает всё пространство сквозь большие окна. Я снимаю куртку и накидываю её на спинку стула. Даже забывается, что ты в Лите. Студенты-официантики, меню приличное. А остальные посетители, ну, не из Лита они. Они спокойные какие-то, больше соответствуют духу этого места, чем те самые жёсткие пропоицы, прописавшиеся в «Marksman», «Jenny», «Tam O’Shanter», «Wilkies» или «Vine».

Уж кто тут на самом деле самозванцы, так это мы.

Первое, что ты говоришь сама себе: «Откуда он взял эти деньги?» А потом понимаешь, что этот вопрос у тебя на лбу написан, ты буквально его спрашиваешь. И ловишь его выражение лица: оно умоляет не задавать этот вопрос. И ты решаешь, что не хочешь этого знать. Да, деньги нечистые, откуда-то пришли, и ещё аукнутся. Но прямо сейчас, в моменте, тебе нужно поверить во что-то другое.

Что твоя удача наконец повернулась к тебе лицом.

Что дело не только в коммерсах, не в новостройках, что они отгрохали, и не в их модных рестиках, где подают кайфовую, но дорогущую еду.

Что каким-то образом вы вдвоем, девушка и парень, коренные жители портового города, тоже имеете право тут находиться.

Что вам не придётся съезжать в какой-нибудь отдалённый спальный район или новый город без работы и магазинов, как только аренда и цены на недвижку взлетят до небес.

И всё это зависит от удачи.

Но ведь это совсем не так.

Ты хочешь верить, что всё плохое по жизни обойдёт тебя стороной. И да, сейчас кажется, что это всё где-то далеко, пока сидишь в этом уютненьком баре-ресторанчике. Дэнни… Спад, напротив меня, в чистой рубашке, с зализанными назад волосами, убрать бы только этот раздражающий хохолок, который вечно торчит. И он говорит официантке: – Я вот прям очень хотел бы это заказать, мисс Фрэнсис… но мне лучше не стоит есть мясо…

Вот просматриваешь меню, и всё такое вкусное.

– Джо Тортолано вчера по-полной вломил Гордону Страчану… ну на матче «Хибс», типа… этот котяра его просто насквозь видел…

Тебя ничего не задевает. Ты в такой безопасности, что сама идея опасности кажется нелепой. Ты снова, хоть и ненадолго, та самая девчонка: та, что всегда в топе. Ты так стараешься удержаться за эту мысль, что даже не можешь думать о том, что это всего лишь перерыв, короткая передышка от той, кто ты есть на самом деле.

Потом происходит что-то, что напоминает тебе об этом. Потом ещё что-то.

Я больше не та зазнайка-староста в модном пиджаке с яркой окантовкой. Не та, кто должна была сдать все экзамены на «отлично» и поступить в универ. Не та, кем была до того, как мама заболела. До того, как он появился в моей жизни. До того, как в моей жизни появился герыч. И дело даже не в том, что он не остался, а в том, что его, по правде говоря, с самого начала-то и не было. Никогда, ни в чьей жизни.

Бедная Лесли. И ребёнок их не остался. Это чуть не убило её.

Солнышко.

Да, Лесли чуть не умерла, и я точно такая же. Наркоманка. Это всеобъемлющий, непреодолимый ужас, который множится тысячей мелких ежедневных унижений, исходящих из полной беспросветности. Место, где совсем скоро ты начинаешь видеть себя другой. Неудачницей. Жертвой. А сейчас ты думаешь: это та же я, просто ненадолго сбежавшая из своей дерьмовой квартирки. Человек, попадающий в неприятности. Это я. Элисон Лозинска. Наркоманка.

Моя наркоманская жизнь с моим парнем-наркоманом.

Спад сейчас тоже чист, улыбается немного маниакально. Все эти перемены в нём – как приговор: скоро он снова уколется. И, наверное, это то, чего я заслуживаю. Я живу этим кошмаром, потому что я такая и есть.

СТОП!

Не сейчас. Небольшой перерыв в хорошем местечке. С хорошей едой. Немного роскоши.

Но сейчас, я смотрю на его улыбающееся лицо, пока он наполняет мой бокал белым вином, и думаю: а может быть, в этот раз все будет по-другому. Может, удача и правда повернулась ко мне.

Посмотрим, как долго я смогу продержаться на этой мысли.

Глава 19Домашнее тестирование

Она привлекала его больше,

чем ему хотелось.

– Джейн Остин

Третий тест на беременность показывает тот же результат. Итак, Аманда Женевьева Конингсби… Нет, мысль о том, что она вынашивает ребёнка, все еще кажется ей нелепой, но что безусловно: оплодотворена она была спермой Саймона Дэвида Уильямсона. Мужчиной, которого она, в некотором смысле, едва знает. Но это «едва» уже имеет под собой такую психологическую и физическую близость, столь неистовую по своей силе, что даже этот новый поворот в их короткой, но бурной истории был едва ли не ожидаем.

Сидя в маленькой туалетной комнате, под парадной лестницей в Кэнтли Лодж, Аманда, содрогаясь от знойного холода, отчаянно хочет поговорить с Саймоном. Помимо всего прочего, она жаждет удостовериться, что с ним все в порядке. Приехав в родительский дом на рождественских каникулах, она услышала тревожную новость о том, что над приграничным шотландским городком разбился самолет. Аманда знает, что сейчас Саймон в Ислингтоне; на Новый год они вместе поедут в Эдинбург, чтобы не повторять прошлогодние праздничные мучения, когда их едва окрепшая любовь была разлучена. Но её сознание всё равно захлестывают образы: он лежит в морге на холодном столе, раздавлен обломками самолета, превратился в кровавое месиво на своём «Lambretta», стал жертвой чудовищной аварии.

И если он всё же жив и здравствует, останется ли он с ней, или в ужасе вскинет руки к небесам и уйдет навсегда? Каким бы ни был его ответ, жизненный опыт подсказывал Аманде: действовать нужно с осторожностью. Ведь та первая, прерванная беременность от Грегори, парня с первого курса, была самой что ни на есть ошибкой, усугублённой её же скоропалительными решениями. На грани отчаяния, она сразу же открылась матери. Джулия Конингсби, обычно спокойная и сдержанная, неожиданно для Аманды вспылила и немедленно пошла к отцу. Исход был предсказуем: Годфри снесло крышу, он буквально скакал на месте для пущего эффекта, неистовствуя и обличая. Затем он вцепился в телефон, и принялся угрожать бедному Грегори, который о беременности даже не подозревал, отчего весь этот кошмар стал ещё более унизительным.

Когда пыль наконец улеглась, они обратились к практикующему врачу с Харли-стрит для проведения процедуры аборта. Тогда мысль об этом наполняла Аманду ужасом, но все оказалось просто. Она была беременна, потом перестала быть таковой, и даже не допускала мыслей о том, что внутри неё зарождалось дитя. Это было два года назад. И теперь она снова совершила ошибку, проклиная собственную беспечность. Её отец, уже отчитавший её гнилыми сентенциями о «девчонках из муниципальных районов, у которых и то больше ума, и мораль крепче», на этот раз либо окончательно свихнётся, либо, что ещё хуже, сломлено примет это. Оказаться списанной им со счетов таким образом было бы до тошноты опустошающе – даже хуже, чем просто навлечь на себя его ненависть.

Она хочет рассказать это Саймону, прямо сейчас. Но как он отреагирует? Они никогда не рассматривали подобный сценарий. Несмотря на то, что той ночью у нее закончились противозачаточные таблетки, они несколько раз занялись любовью, совместно предположив, что химия все еще пребывает в её организме. Что один день можно пропустить. Хоть и Аманда отдавала себе отчёт в сомнительности этих расчётов, по-большому счёту инициатором выступила она. По крайней мере, была столь же виновна, сколько и он.

Она встает, кладет тесты в сумку. На кухне мать, сидит на табурете, разговаривает по телефону. – Да, Год в Брюсселе. AБВ, – горько смеется Джулия Конингсби, посмотрев на старшую дочь, закатив глаза.

Прижав живот к гранитной столешнице, Аманда понимает, что сейчас проходит очередная дурацкая конференция; это была их стенография.

Джулия кладет трубку на рычаг. – Синтия Бёрбек, – говорит она так, будто это имя что-то значит для Аманды. – Да, папочка задержится в Брюсселе ещё на один день, оставив меня, так сказать, в подвешенном состоянии. Мне бы не помешала помощь с рождественской закупкой. Я, собственно, собираюсь в конюшню за Натали, может, прокачусь немного. Пойдем со мной, – командует мать своим легкомысленно-властным тоном, – составишь мне компанию.

Они выходят через гостиную, слева от камина стоит большая ель, сверкающая нарочитым блеском мишуры и шаров. Джулия смотрит на неё с грустной нежностью. – Хотя бы на Рождество будешь здесь, а уж потом поедешь на Новый год. Такой ужас с этим самолетом.

– Хогманай. В Шотландии его называют Хогманай.

– Именно, – замечает Джулия, пока они идут по холлу, натягивая стеганые куртки перед выходом на колючий мороз.

«Land Rover» припаркован у входа, они садятся в него и направляются в «Толл Окс», на окраине Ричмонд-парка, где и Джулия, и Натали держат своих лошадей.

Прирожденная спортсменка, Джулия Конингсби управляет своей гнедой кобылой Молли с явным мастерством. Аманде, наблюдающей за матерью в леденящем воздухе крытого манежа, кажется, что верхом на лошади Джулия по-настоящему оживает. Она живёт в моменте, пребывая в чистом симбиозе с животным. Лицо замерло в выражении сосредоточенного покоя; она и направляет, и подгоняет, и подбадривает фыркающую, изрыгающую клубы пара, будто дым дракона, кобылу, чтобы та выложилась в их совместном выступлении.

Склонность Аманды к конному спорту была сметена безжалостным натиском гормонов, требовавших вечеринок. И именно это, а даже не подростковая беременность, аборт, употребление наркотиков или отчисление из университета, стало для её матери самым большим разочарованием. Её младшая сестра Натали младше почти на десять лет и по-прежнему ставит конный спорт выше любых других увлечений. Аманде было интересно, продолжится ли это, когда наступит половое созревание, и будет ли Натали более устойчива к его бурным проявлениям, чем она. Глядя, как её сестра управляет Констанс -миниатюрной, сверкающе-белой липицианкой-Аманда машинально кладёт ладонь на живот. А что, если у неё родится дочь? Будут ли они кататься вместе, чистить стойла, болтать в конюшне с тренерами и другими конниками? Как ещё они могли бы сблизиться? Одеждой? Джулия берет барьер, мощная кобыла отшвыривает задним копытом комья грязи прямо в сторону Аманды. Ей трудно представить себя в роли матери, но мысль о дочери как-то легче укладывается в голове, чем мысль о сыне. Натали барьер не преодолевает; задняя правая нога Констанс -то что она её волочила, всегда было серьезной проблемой-задевает препятствие, и оно с грохотом падает на песчаный наст. Аманда видит, как лицо Натали морщится под шлемом для верховой езды. Лицо матери остается напряженным и властным.

Второй аборт казался неизбежным. Объективно, Саймон не производил впечатления человека, готового остепениться.

Когда Джулия и Натали накатались, они передали Молли и Констанс конюху, чтобы он их обслужил и развёл по стойлам, а после отправились в Ричмонд за покупками. Заметив кашемировый свитер, который идеально сел бы на её парня, рассеянная старшая дочь Конингсби снова погружается в мучительные раздумья о том, какой всё же будет реакция Саймона. По возвращению в Кэнтли Лодж, растущей внутри себя она ощущает лишь тревогу, нависшую над ней тяжким грузом.

Часть 3

Наставник

Для Джессики Рис было необычным выпить больше двух джин-тоников. Она резонно полагала, что её неуловимый муж и так потреблял спиртного более чем достаточно за них обоих. Но однажды, в один из обеденных перерывов, она оказалась в баре «Anchor», в компании своей сестры Марджори и их общих подруг, Хелен и Гленды. Женщины наслаждались обществом друг друга, напитки не задерживались в стаканах, а безмятежный день постепенно перетёк в шумный ранний вечер.

Остальные были слишком пьяны, чтобы заметить меланхолию, поглотившую Джесси. Её причиной стал Дейви Копленд, сослуживец мужа по флоту, неуклюже плетущийся в бар. Его сдержанная, самодовольная ухмылка говорила о секрете, ведомом только ему.

Наблюдая, как Дейви заказывает выпивку, Джессика вспомнила тот день, когда её муж прыгнул на борт судна. Это было вполне обыденно. Но по окончании контракта, Эдди так и не вернулся домой, и Джесси не получала от него вестей уже много лет. Иногда она тосковала. В другие дни – проклинала. В спальне и за её пределами, этот мужчина делал с ней, ей, и для неё такие вещи, пытаться повторить которые с кем-либо другим было бы бессмысленно. Обычно это имело откровенно плотское начало, но затем стремительно переносилось в глубокую метафизическую и духовную сферу. Когда Эдди Рис занимался любовью с женщиной, все его прежние воплощения – человек, зверь, насекомое, Бог – являлись в нём. На его лице она видела улыбки различных похитителей сердец за многие века. И, заглядывая в окно его глубокого взгляда, Джесси чувствовала не только те свои ипостаси, которые она подавляла в повседневности, но и космическое явление своих собственных былых воплощений, ликующей волной проносившихся по её телу.

А потом он исчез.

На этот раз, судя по всему, навсегда.

Да, она проклинала его.

Но больше всего она корила себя: за свою собственную слабость, что она не смогла пройти мимо Эдди Риса. И в этот раз, обстоятельства взяли верх над обычно исполненной достоинства женщиной, заставив Джесси встать и подойти к Дэйви. – Ты его видел? – взмолила она. – Он всё ещё в Монти?

Внезапное появление Джесси прорезало алкогольный туман в сознании Дэйви Копленда, вернув ему на миг подобие трезвости. Не желая доносить на своего товарища, Дэйви решил соблюсти золотое правило морской торговли, позаимствованное у Вегаса: всё, что происходит в море, остаётся в море. Выносить это дома на всеобщее обсуждение, даже с супругами, было дурным тоном.

В самом же деле, Дэйви не раз пересекался с Эдди за эти годы. Однажды в Маниле, но чаще в «Baar Fun Fun», одном из их излюбленных мест в Монтивидео. Но даже после обильных возлияний необъятного количества пива и шотов, которого хватило бы, чтобы спустить на воду целую флотилию торговых судов, он обнаружил, что Эдди оставался столь же скрытным в вопросах личной жизни.

Прошло пару лет с тех пор, как Дэйви Коупленд в последний раз видел это привычное пепельно-бледное, изборожденное морщинами лицо. Ходили слухи, что Эдди уехал из Монти. Но Микки Гардинер, ещё один моряк, рассказал Дэйви, где он столкнулся с их общим старым приятелем. А сейчас, в этом грантонском баре, Дэйви трясло с бодуна, после вчерашней безумной попойки в Лите. Столкнувшись с этой убитой горем женщиной, которая явно все еще любила своего мужчину, он почувствовал, как что-то защемило в шее, ближе к затылку. Дэйви вспомнил про свои сальные руки, грязь под ногтями, и что он недостаточно ещё выпил, чтобы подавить нарастающее бессилие и сентиментальность. Ему стало жаль Джесси. Он не мог врать, глядя ей в глаза. Правда вырвалась из него серией судорожных, конвульсивных заиканий. Насколько ему стало известно, Эдди теперь жил в Шанхае со своей третьей семьей. Дэйви полагал, что он всё ещё ходит в рейсы, но теперь только по внутренним водам и торговым путям коммунистического Китая.

Из Джесси вырвался странный всхлип, помесь радости и боли. Она поблагодарила Дэйви, который поставил женщинам выпивку, а затем исчез. Джесси охватила невероятная (с учетом прошлого Эдди), но тем не менее спасительная мысль: её муж, по сути, удерживался в Китае в статусе пленника тоталитарного режима. Она не хотела бы проверять этот тезис, обращаясь в британское посольство для выяснения его реального статуса и прав, но с радостью использовала это как успокоительную риторику в кругах Северного Эдинбурга.