Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц)

Ирвин Уэлш

Часть 1

Глава 1Дневник изгнанника

Глава 2Меня зовут Саймон Дэвид Уильямсон

Глава 3Занюхать в Амстердаме

Глава 4Разрушительная магия любви

Глава 5Любовь всей его жизни

Глава 6Преследуемые души

Глава 7Разложение и наказание

Часть 2

Глава 8Кухня

Глава 9Давление нарастает.

Глава 10Соблазны по-французски

Глава 11Весна пришла

Глава 12Они называют это кислотные дни

Глава 13Аккуратные маленькие посылки: 1

Глава 14Аккуратные маленькие посылки: 2

Глава 15Аккуратные маленькие посылки: 3

Глава 16По прогнозу – дождь

Глава 17Голландский роман

Глава 18Самозванцы

Глава 19Домашнее тестирование

Часть 3

Глава 20Билеты на поезд

Глава 21Чекерс

Глава 22Дивная Шотландия

Глава 23Офисная политика

Глава 24Игра на конфронтацию

Глава 25Размышляя о правительстве

Глава 26Курица без «блять»

Глава 27Второй конфликт с Годфри

Глава 28Талантливый мистер Мёрфи

Глава 29Рождение

Глава 30Бедный ребёнок

Глава 31Дух приключений

Глава 32Не смотри – делай

Глава 33Сорняки в саду

Глава 34Второй, третий, четвёртый и все последующие шансы…

Глава 35Не там, где ешь

Глава 36Пентленд

Глава 37Стабильные отношения

Глава 38Домашний офис

Часть 4

Глава 39Борьба с прилипанием к пизде

Глава 40Чеки на эмоции

Глава 41Рыцарь королевства

Глава 42Сопротивление искушению

Глава 43Трудовые будни

Глава 44Свингуя под дождём

Глава 45Свадьба года 1

Глава 46Свадьба года 2

Глава 47Свадьба года 3

Глава 48Свадьба года 4

Глава 49В темнейшей комнате

Глава 50Звезда рок-н-ролла

Глава 51По самые яйца

Глава 52В самой темнейшей из комнат

Глава 53Свадьба года 5

Глава 54Грубые гортанные завывания

Глава 55Ощути новое поколение

Глава 56Ньюкасл НЕ-Юнайтед

Глава 57Ретроспективное приглашение

Глава 58О Любви – Мужчина Нашей Эпохи

Глава 59О Любви – Влюбленный Кот на Раскаленной Жестяной Крыше

Глава 60О Любви – Воин для Войны

Глава 61О Любви – Скиталец

Часть 5

Ирвин Уэлш

Влюбленные мужчины

Для Эммы

Можешь быть уверена: каждый день,

что бы то ни было,

я – влюблённый мужчина.

Что может быть лучше мудрости? Женщина.

А лучше хорошей женщины? Ничего.

Джефри Чосер

Часть 1

Наставник

Эдвард Аллистер Рис внешне был поразительно похож на писателя Сэмюэля Беккета. Худой как щепка, острые черты лица и густые седые волосы, коротко подстриженные по бокам и сзади, в стиле полубокс. Всё его лицо было покрыто бороздками морщин, как лёд на катке Мюррейфилд. Рождённый и воспитанный литским портом, Рис закончил местный морской колледж и получил документы моряка торгового флота. Когда его дом на Бёрлингтон-стрит снесли, он обосновался в Грантоне со своей женой Джесси и двумя детьми, Аланом и Карен. Зачастую, ожидая очередной рейс, Эдди коротал время в пабах Лита, чаще всего в «Marksman» на Дьюк-стрит, иногда его видели и в районных заведениях типа «Tap» или «Anchor», а по воскресеньям он изредка позволял себе отдохнуть в «Wardie».

Как и Беккет, Эдди Рис был литературной натурой, но старался скрывать это, боясь подвергнуться насмешкам за свой пытливый и разносторонний ум как со стороны людей его класса, так и осуждающей буржуазии. Больше всего он читал в море, в своей тесной узкой каюте. Одна тонкая книга всегда лежала у изголовья его койки, и он читал её, как другие обычно читают Библию или Коран, выбирая страницы наугад. Это был ничем не примечательный, потрёпанный томик в мягкой обложке на старинном народном языке, который более любознательные из его товарищей по судну сочли непостижимым.

«Marksman» был пристанищем святой троицы олдскульных Литских алкашей в лице судостроителей с «Robb Caledon», портовых работяг и моряков торгового флота. Маленькое уродливое помещение, немного похожее на офис службы социальной поддержки: суровый, вызывающий свет потолочных ламп идеально подходил для демонстрации крошащейся бренности жизни. Характер этого места создавали эти завсегдатаи-мужики, именно работяги, больше в этом месте никто особо не выпивал.

В начале восьмидесятых, когда индустриальный Лит уже умирал, среди молодёжи стало модно забегать сюда, чтобы опрокинуть пинту-другую с отцом, дядей или соседом. Послушать какие-нибудь старые байки. Принять в наследство крупицы мудрости или глупости, перед тем как пойти по своим любимым пабам.

Марк Рентон, Саймон Уильямсон, Фрэнсис Бегби, Дэниел Мёрфи и Роберт Маклафлин были частью шумной, буйной компании друзей-подростков и слабо сплоченных товарищей, которые раньше всех заваливались в «Marksman». Просоленные докеры охотно давали советы молодежи – в основном по торговле палёным и краденым. Для парней пожёстче, работающих с инструментами на верфях, поножовщина, хоть и отошла на второй план по сравнению с шестидесятыми-семидесятыми, но всё равно оставалась одной из популярнейших тем для разговоров.

Спада Мёрфи увлекали докеры и всё, что связано с воровством. Франко Бегби и «Второй Призёр» Маклафлин внимательно слушали сварщиков, токарей и слесарей-монтажников с верфи. А вот Марк «Рентс» Рентон и Саймон «Больной» Уильямсон восхищались моряками торгового флота, и одним из них в особенности. Эдди Рис был тихим воплощением образа жизни к которому эти двое так стремились: путешествовать и трахаться.

Обсуждать секс со своими собственными отцами парням было стрёмно. Судостроитель Дэвид Рентон был весьма застенчив в этом вопросе, а безработный Дэйви Уильямсон, напротив, был слишком резок и язвителен, настолько, что у сына даже не возникало желания затевать такие разговоры. Наставником должен был стать кто-то типа дяди.

Потому они обратились за советом к осмотрительному распутнику Эдди Рису, который позволял наливать себе виски в обмен на спокойные, ясно изложенные рекомендации. Вкратце, основная мысль была такова: думай глобально, а не локально.

Рис окидывал взглядом бар, флегматично наблюдая за дерзкими молодыми людьми, общающимися с его товарищами. Вскоре он выделил среди них Рентона и Уильямсона.

– Вы, ребята, любознательные. Этот город слишком мал для вас. – он посмотрел на них чужой, заимствованной улыбкой, которую тщательно отрабатывал ещё на корабле в своей каюте, и был уверен в её эффективности. – Вы не обретёте счастье, если останетесь здесь. Вы скитальцы. Настоящие портовые парни – это ли не счастье? Видите ли, порт – это не дом, а лишь входная дверь в него. Мир – ваш дом.

Он перевёл взгляд на компанию подростков – товарищей Рентона и Уильямсона.

– Возьми любого из этих ребят: они пойдут вниз по спирали, найдут себе какую-нибудь мохнатку, она залетит, и всё – они привязаны к этому месту навсегда. Игра окончена. И будут счастливы, – морщинистое лицо Риса скукожилось еще больше, – по крайней мере, некоторое время. Пока жизнь… – он оглядел сидевших в баре пожилых, более сухощавых мужчин, – не превратится в сущий кошмар. Лет десять максимум, а потом отсутствие приключений и перемен постепенно ломает их. Только это, пацаны, не ваша участь.

– Но и в нашей спирали тоже немало годных тёлочек, – дерзко провозгласил юный Рентон. Он думал о Келли и Никки, они обе ему нравились, и об Элисон, хоть она и сохла по Больному. Несмотря на веру в то, что местные девчонки намного лучше, чем думал Эдди, раздражённый ответ последовал из-за того, что слова Риса задели его за живое. Его старший брат Билли был обречён на женитьбу на своей школьной подруге. Все его немногочисленные путешествия – поездки в армейские расположения в Белфасте и Германии.

Рис распознал в Рентоне это смятение и не отпускал его с крючка.

– Да брось, сынок, ты же понимаешь, о чём я. Тебе даже не обязательно быть старым морским волком вроде меня. В миле отсюда, – он указал на улицу, – в течение месяца будет проходить Эдинбургский фестиваль. Первоклассные сучки. Цыпочки всех цветов и национальностей. – он поправил роскошный чуб.

Больной был очарован.

– Первоклассные цыпочки… звучит неплохо.

Рис поднял стакан виски. Сделал глоток крепкого напитка. – Только заниматься любовью с этими кралями нужно понежнее, как с юнгой…

Рентон и Больной смотрели друг на друга с широко раскрытыми от изумления глазами.

Пара приятелей Эдди, услышав это, крикнули:

– Да не слушайте вы его!

– Он ебанутый!

Но оба юноши инстинктивно почувствовали, что Рис не шутит. Они внимательно ловили каждое слово.

– Португальские юнги – самые лучшие, – мечтательно произнёс Эдди, поднося стакан к губам.

К досаде их друзей, особенно Фрэнка Бегби, который не понимал, зачем нужно тащиться в город, когда здесь хватает баб, Больной и Рентон стали городскими крысами, пренебрегая прелестями старого порта. Особенно во время фестиваля.

Они продолжали время от времени заглядывать в «Marksman», но редко останавливались надолго, и испытывали некое разочарование, если не видели там ту хрупкую фигуру со стриженными с фейдом серебряными волосами, сидящую за баром.

В один из удачных визитов они услышали от Риса одну из его самых запоминающихся фраз: – Тебе надо решить, кто ты: ёбырь или любовник.

– Любовник, – не раздумывая, сказал Марк Рентон. Больной колебался.

Рис продолжил: – Потому что ёбырь получит больше женщин …

Лицо Рентона заметно помрачнело, когда Больной выпалил: – Ёбырь!

– … но когда ёбырь влюбляется – туши свет. Это всегда худо заканчивается.

– А кто ты, Эдди? – спросил Рентон.

Рис посмотрел на обоих молодых людей и не без доли сожаления ответил: – Я ёбырь, сынок.

– А как же твоя жена, дети… – протестовал Рентон.

– Ё-бырь, – отчеканил Рис с почти угрожающим блеском в глазах и стукнул пустым стаканом о барную стойку.

Рентон и Больной поняли намёк старого моряка, наполнили его стакан и отправились обратно в город.

Эти двое были братьями по оружию, под саундтреки Игги Попа и Лу Рида они подстёгивали друг друга к различным начинаниям. К новым преступлениям. Не было такого альбома, который бы они не купили, или наркотика, который бы они не попробовали.

Потом всё вышло из-под контроля, и дружба сошла на нет. Рентон сбежал с деньгами после сделки с наркотиками. Четверо, которых обобрали – Больной, Франко Бегби, Спад Мёрфи и Второй Призёр – поклялись отомстить. У них ничего не осталось.

Ничего, кроме вечной задачи всех мужчин: поиска любви.

Безумное влечение

Глава 1Дневник изгнанника

Если бы другие не были дураками,

так ими были бы мы.

– Уильям Блейк

Я едва могу заставить себя выглянуть из окна отеля, посмотреть сквозь тёмные мощёные улицы на неподвижные, чёрные воды канала. Особенно когда вижу там людей. В этой душной комнате мысли, которые мои нервы, дрожащие под тонкой кожей, передают в мозг, безжалостно мрачны. Иногда я жажду избавления смертью – спасения от этих навязчивых, подрывающих меня ощущений. Затем из меня вырывается безумный смешок, когда я осознаю всю глупость и абсурдность своего положения. Один, отрешённый от всех. Сумка, набитая наличкой. Героиновая ломка. Помечаю день за днём в этом дневнике. Рука твердеет от записи к записи. Позволяю времени опережать боль. Внимание к мелочам.

Боль – это исцеление.

Я уже проходил через это. Я смогу справиться с этим дерьмом.

Номер маленький, но обставлен удобно: кровать, раковина, шкаф, прикроватная тумбочка, которая служит мне письменным столом, где при ярком освещении я делаю свои заметки. На ней несколько книг: Блейк, Вордсворт, Кольридж, Байрон, Смайли; все величайшие английские писатели-романтики. Здесь есть дворик, где можно подышать свежим воздухом, в стене встроен маленький сейф с кодовым замком. И мой лучший друг и злейший враг – шумный, назойливый вентилятор, издающий едва сдержанный рык, настойчиво, почти гипнотично. Я хотел бы выключить его, но тогда задохнулся бы от жары, поэтому позволяю злобному ритму смешивать мои мысли, пока прохладный поток хоть немного остужает горящее тело.

Я приглушаю свет, так как меня угнетают узкие стены. Глубокая ночь, я сижу здесь, на кровати, измученный, но слишком бодрый, чтобы уснуть в летней духоте. Липкий, потный, просто жду. Сон меня не берёт. А если и приходит, я застреваю между подсознанием и сном, в каком-то странном, изорванном царстве мучений. После этого, очнувшись, я чувствую себя ещё более разбитым.

Но каждый прожитый день ощущается как маленькая победа. Я жажду, чтобы время не стояло на месте. На улицу почти не выхожу. Вчера, услышав, как внизу готовят завтрак, я незаметно спустился и унес кофе с круассаном в номер. После того как я окунул выпечку в напиток, мне удалось её съесть. Моя первая твердая пища за долгое время.

Я хочу. Это звучит лучше, чем «мне нужно». Это хороший знак. Думаю о желаниях, о сексе, любви. Смог бы я выдержать прикосновение девушки к своей разгорячённой, лихорадящей коже?

Нет. Пока нет. На данный момент, я едва ли могу выйти в этот угрожающий мир автомобилей, автобусов, трамваев и особенно – велосипедистов. Кажется, они все хотят меня убить. Я избегаю контактов с людьми. Но внизу, на ресепшене, работает одна привлекательная девушка: вызывающая, каштановые волосы до плеч, ленивым, но пронзительно хитрым взглядом, с открытой улыбкой, безупречно гладкой кожей и скулами, такими острыми, как канцелярский нож моего старого друга Фрэнсиса Бэгби. Изгибы и вырезы её облегающего платья будто созданы компьютером, чтобы вызывать у мужчин отчаяние и самобичевание. По крайней мере, у таких, как я. Она заступает по вечерам, когда я спускаюсь в круглосутку за пропитанием: консервированный суп, йогурт, мороженое. Её зовут Моник. Я слышал, как её звал управляющий.

С целомудренной, романтичной нежностью я вспоминаю о знакомых девчонках, не придавая им сексуального значения. Я настолько заёбан, что даже не дрочу, да я никогда особо-то и не любил мастурбацию, предпочитая те чудесные влажные сны, что приносит дневное воздержание. Они возвращают меня в объятия Хейзел, Шарлин, Фионы и Келли – тех, кого вроде-как любил. Потом – другие, с кем спал, и ещё бесконечное множество тех, кто просто нравился. По утрам простыня пропитана спермой больше, чем пóтом. Гляди – без рук!

Келли… какая классная была девчушка. Она реально меня цепляла. Если бы я завязал… но я бросил Фиону ради наркотиков, Келли – чтобы слезть с них, а вместе с ней – и друзей, и семью, и дом. В итоге я оказался в гостиничном номере: больной, в чужом городе. Зачастую мне кажется, что я даже получаю удовольствие от этой извращённой романтики.

Иногда Моник с ресепшена уезжает с каким-то высоким парнем с длинными чёрными волосами и носом крючком. Показушный рёв двигателя его мотоцикла действует мне на нервы. Затем я наблюдаю, как она забирается на заднее сиденье, выставляя напоказ стройную ножку в разрезе длинной юбки. На показ? Для кого? Для меня-то? Ха! Без шлема, её каштановые волосы развеваются в потоках встречного ветра, когда они уносятся по мощёной улице вдоль канала.

Имя управляющего я так и не запомнил, хоть он и представился, когда я снимал номер на месяц. С тех пор прошла неделя. Как только пройдёт ослепляющий меня насморк, я перестану трястись, словно лист на ветру, и, наконец, избавлюсь от этой ломящей боли в теле – возможно, тогда и поздороваюсь по-настоящему. Привет всем, я – Марк. Комната 17.

Это займёт ещё недели две.

Как бы ни было скверно, я всё ещё здесь. Я выживу и стану лучше. Переосмысливая Уильяма Блейка: как же заебись иногда оказаться долбоёбом.

Глава 2Меня зовут Саймон Дэвид Уильямсон

Все мысли, страсти, заблуждения —

Они всегда владеют нами.

Эти источники любви

Поддерживают святое пламя.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

Мужчина лет двадцати пяти, незнакомый собравшимся, поднимается с черного металлического стула с красной пластиковой спинкой. В каждом его движении читается сила и уверенность. В отличие от большинства присутствующих в этом зале северолондонского общинного центра, затерянного в неприметном переулке рядом с оживленной торговой улицей, он одет безупречно. На нем длинное пальто Burberry, стрижка в стиле мод-ривайвла, с бакенбардами крючком. Люминесцентные лампы ослепительно отражаются в кожаных туфлях ручной работы миланского мастера из Шордича. Яркие, как светящаяся сепия, глаза резко выделяются в море притуплённого трепета окружающего его. Единственный намек на пережитые потрясения – легкая тень под ними и изможденность его бледного лица.

Когда все взгляды прикованы к нему, он намеренно затягивает паузу. Выбирает момент.

– Меня зовут Саймон Дэвид Уильямсон. И я – наркоман! – провозглашает он властным резким тоном. Восемь местных пассажиров хором отвечают:

– Добро пожаловать, Саймон, – по комнате разлетаются звуки, варьирующиеся от недовольного бормотания до восторженных приветствий.

– Ага. Завладел таки вашим вниманием. – Уильямсон запрокидывает голову. – Так мы и оказываемся в уютном мире абсолютов. Трезвость – священна. Опьянение – дело рук дьявола…

Филип Картер, тощий мужчина в выцветших джинсах и серой водолазке, кривится в недоверии. За долгое время работы консультантом в подобных группах, он уже привык к различным откровениям, но это звучало пугающе ново.

– …только проблема в том, что это хуйня полная. – Уильямсон выдвигает челюсть вперед. – большинство сидит здесь потому что, давайте признаем это, – он окидывает присутствующих презрительным взглядом, – они либо изначально были психически больны, либо их такими сделал какой-нибудь, ебать его в сраку, отчим или дядя. Наркотическая зависимость? Просто внешнее проявление этого.

Его спич вызывал шокированные вздохи, изумление и презрение. Вскочил крепкий лысый мужчина, и, тыча в него пальцем под одобрительные возгласы и аплодисменты окружающих, выкрикнул:

– Ты нихера не знаешь за мою жизнь! Не тебе говорить за мою жизнь!

Саймон Дэвид Уильямсон сидит спокойно, с вызывающим видом, подбородок еще больше выдвигается вперед.

– Ты только что выдал про себя всё, что мне нужно знать!

Бритоголовый делает шаг вперед:

– Да ты кто такой, пиздюк?

Другой мужчина останавливает его, хватая за запястье:

– Чувак, не ведись на него.

– Спасибо, Лен. Микки. – Филип Картер подаёт знак рукой, призывая к спокойствию. Судя по всему, смущенный утратой контроля над ситуацией на фоне ледяного спокойствия Уильямсона, скинхед Микки опускается на место, продолжая сверлить обидчика злобным взглядом.

Картер выжидает, пока горячие головы остынут, затем обращается к Саймону:

– Ну что ж… Саймон… раз уж ты все понял, почему ты здесь?

Саймон Дэвид Уильямсон, известный в своем родном Лите, Эдинбурге, Шотландии, как Больной, бросает взгляд на сидящую напротив белокурую девушку. Ту самую, что увидел на улице, за которой и проследовал сюда. Золотая копна её волос заставляет его взглянуть на неё ещё раз, а кружевные перчатки, что были на ней, всё сильнее интригуют его. Следующей зацепкой стала её прямая, уверенная осанка и плавная походка, резко контрастирующая с сутулыми, поникшими фигурами, обычно заполняющими подобные места. Вообще-то это был метод Больного: торчать у реабилитационных центров, ожидая желанную девушку, входящую в один из них.

Девушка лет двадцати, невысокая, с гипнотически темными глазами, заинтересованно разглядывает его. На ней, по его предварительной оценке, сочетание вещей из дорогих бутиков, масс-маркета и секонда, но собранное с безупречным вкусом. Да, он завладел её вниманием. Пора показать им свою человечную сторону и дать им то, чего они так жаждут.

– Прошу прощения за мою дерзость… – начинает Больной, внезапно меняя тон на покаянный, – у меня были проблемы с наркотиками… – он поправляется, – мои проблемы с наркотиками… – опускает голову, медленно покачивая ею. Подняв голову, он смотрит широко раскрытыми, слегка влажными глазами. – Мне трудно это принять, потому что… я делал это без причины. – он бьет кулаком по ладони. – Ну типа, у меня ни брат, ни сестра не пробовали наркотики. Меня не били, не насиловали, не было никаких других травм. Почему я? – взывает он.

Несколько голов сочувственно покачиваются. Картер снова выдерживает паузу, затем, глядя на Больного, обращается к группе:

– Одна из наших задач – принять, что «почему» не так важно, как сам факт. Когда мы это осознаем и признаем свое бессилие перед зависимостью, только тогда и начинается выздоровление.

Женщина, которую Больной посчитал слишком тучной для настоящей наркоманки (такая, кажется, есть в каждой группе АН), смотрит на него с насмешкой:

– С таким высокомерием ты никогда не смиришься со своим бессилием перед наркотиком!

– Во-во! – орет Микки.

– Спасибо, Каз. – Филип Картер кивает женщине.

Больной смакует закипающую внутри злобу. Казус. Ты довольно долго барахтаешься в трезвости. Но мучное – не спасательный круг.

Затем он самодовольно откидывается на спинку стула и просто слушает до боли знакомые истории. Их постоянно повторяют в таких группах; некоторые он и сам рассказывал, к досаде рассказчиков, гордящихся своей уникальностью, почти дословно.

Собрание продолжалось, Больной не мог оторвать взгляд от блондинки. Пока он внимательно изучает её, его каблук отстукивает ритм по деревянному полу. Полный сосредоточенности и интеллекта, он тщательно оценивает слова говорящих.

Когда объявляют кофе-брейк, внутреннее напряжение отпускает его. Он уже по опыту знает, как много возможностей таит в себе время перерыва в реабилитационной среде.

Решив первым делом разобраться с неотложными делами, Больной извинился перед Микки, ссылаясь на нервы, в качестве оправдания своего агрессивного, вызывающего поведения. Крепкий мужчина, еще недавно желавший переломать ему ноги, великодушно принимает извинения. Протягивает руку. Они обмениваются крепким рукопожатием.

– Настоящий мужик должен уметь признавать свои косяки.

Кивнув со сдержанной улыбкой, Больной ускользает к блондинке, стоящей у зелёного кофейника. Сразу замечает, что ее волосы крашеные – у корней проглядывается натуральный тёмный цвет.

– Привет, – он улыбнулся.

Она подняла тонко выщипанные брови, образуя завораживающую двой ную дугу, обрамляющую пристальный взгляд. – Это было весьма впечатляюще.

– Спасибо. Не пойми меня неправильно, я теперь держусь за трезвость, и точно не хочу снова погрязнуть в этой чёрной дыре, – решительно заявляет Больной. – но я не уверен, что всё это мне как-то поможет. Я не хочу тратить время, рассказывая, как ужасны наркотики, и слушать истории их проёбаных жизней. Я уже не раз проходил через это дерьмо.

– Я на той же волне, – кивает она. – Я Аманда, кстати.

Хотя её акцент отчасти подделан под лёгкий эстуарный ¹ оттенок, он выдаёт в ней аристократку, воспитанную в частной школе; расслабленная, но уверенная осанка только усиливает это впечатление.

– Приятно познакомиться, Аманда. Я Саймон…

– Дэвид Уильямсон. Именно так ты представился, – говорит она слегка смущаясь.

– Аманда, мы определённо плывём в одной лодке, но я не уверен, что эти пассажиры с нами, – он улыбается, оглядывая остальных.

Микки с мольбой обращается к безучастной Каз.

– Дочурка моя… почему она не даёт мне увидеть доченьку мою…

Больной протягивает Аманде стаканчик с кофе, по степени едкости напоминающий аккумуляторную кислоту. – Может сбежим и выпьем где-нибудь кофе поприличнее?

– Типа, просто слинять? Они это не одобрят.

– Да и пусть бурчат, нам то что, – он расплывается в кривой ухмылке. – Завязка не ограничивает нас от маленьких проступков.

Заговорщическая улыбка Аманды зажигает его изнутри. Он уверен, что между ними уже зреет любовь.

Под предлогом похода в туалет они поочерёдно уходят: первой уходит Аманда, за ней Больной. Он догоняет её на холодной серой улице, и они направляются в ближайшее кафе. Больной заказывает ромашковый чай, Аманда выбирает кофе, прикуривает сигарету и протягивает ему пачку, но он отказывается. Она рассматривает его узкий лоб. – Ты чего?

– Табак я бросил вместе с остальными веществами. Иногда балую себя настоящим итальянским кофе, но… – он надменно смотрит на женщину за стойкой: – сомневаюсь, что здесь обжарка достойная. К тому же, я не рассматриваю кофеин или никотин в качестве замены другим наркотикам. Только глянь на этих мудаков: ломятся за сигами и кофе, аж трясутся, блядь, и делают вид, что не торчат. – он декламирует – Будем считать, что я делаю тебе одолжение.

Аманда медленно кивает, взвешивая каждое слово. Больной думает: надо завязывать с этими шотландскими выкрутасами. Она делает глубокую затяжку и вдумчиво произносит: – Больше всего меня раздражает постоянная зацикленность на наркотиках. Мысли о них заботили меня куда меньше, даже когда я торчала.

Кивнув в завороженном согласии, Больной застыл, словно пригвожденный. Осознавая это, он абстрагируется, пытаясь её понять. В ходе разговора он приходит к выводу, что Аманда «страдает» разве что лёгкой формой нарциссизма – вполне допустимой для избалованной хорошенькой девушки. Далее они решают прокатиться на метро в центр, выходят на Рассел-сквер и неспешно прогуливаются по Британскому музею.

Когда они выходят, уже спускаются сумерки, скудное октябрьское тепло окончательно улетучивается из воздуха. Аманда приглашает его к себе на ещё одну чашечку чая. Он соглашается. По пути к метро, они украдкой перекидываются кокетливыми, чуть смущёнными взглядами, игнорируя редкие дождевые капли. Их взгляды пересекаются, и они хихикают, наслаждаясь этим танцем.

Аманда живёт на Свейнс-Лейн, в Хайгейте, её квартира над супермаркетом, среди бутиков и прочих элитных магазинов. Расположенный рядом с величественным ландшафтным поместьем Холли Лодж, он отличается фасадом в тюдоровском стиле, таким же, как у близлежащих жилых домов. Больной, давно привыкший к тому, что этот район всегда описывают как «престижный», разочарован: здесь он находит такое же убогое жильё, как у себя в Ислингтоне, но с одной дополнительной маленькой спальней.

На тесной кухне она заваривает чай и готовит сэндвичи. Он вешает мокрое пальто на стул. Садится за шаткий столик. Вытянув ноги, он берет в руки «Guardian», делая вид, что читает его. Он снова чувствует на себе взгляд Аманды, она ставит перед ними две кружки с отколотыми краями и тарелку с сырными тостами. Кухня завалена горой немытой посуды. Когда Больной в завязке, он терпеть не может беспорядок. Тем не менее, он не поддаётся панике: по акценту Аманды ясно, что она родом из куда более благополучных краёв, и он предполагает, что её терпимость к неряшливости скоро иссякнет – как это обычно бывает с детьми богатых родителей, когда они нанимают прислугу, чтобы взвалить на неё все домашние хлопоты. Его догадки подтверждаются, когда Аманда с чувством неловкости признаётся, что эта квартира в Хайгейте принадлежит её отцу, но она подчёркивает, что платит ему за аренду.

На столе лежит несколько компакт-дисков. Один сразу бросается ему в глаза – он не верит своим глазам: это альбом «Destroy Western Democracy» группы его старого приятеля Стиви Хатчисона, Big Tobaco. Именно этот дебют сделал Стиви и его группу рок-звёздами: контракт с крупным лейблом, выступление на «Top of the Pops», обложка NME. Как бы невероятно это ни звучало, этот бурундукоподобный пиздюк был в шаге от вечной славы. Одержимость Больного успехами одноклассника быстро переросла в глухую зависть, но он вздохнул с облегчением, когда группа развалилась в течение года. Второй альбом оказался дерьмом, их выпнули с лейбла, и они остались влачить жалкое существование – пабы, мёртвые часы на фестивалях и разогрев для таких же групп-однодневок, кайфующих от своих жалких пятнадцати минут славы.

– Это группа моего приятеля, – произнёс он, с непривычным дискомфортом, который испытывает вечный лжец, когда говорит правду. Но что самое худшее: Стиви Хатчисон – друг и бывший коллега по группе подлого предателя Марка Рентона. Больного успокаивало то, что если успех карьеры Стиви вызывал у него такую тревогу, то рыжий иудишка Рентон ² страдал куда больше. Ведь Стиви предусмотрительно вытурил его из их начинающей группы. Где бы сейчас ни был Рентон, он наверняка испытал огромное облегчение.

– А да, вокалист-шотландец, Стиви Х.

Да ну на хуй, малыш Хатчи, вечно что-то черкающий в своей тетради тихоня с последней парты, помогает мне заполучить дырку. Ахуеть!

– Отличный парень. Мой школьный приятель, с которым я рос в… – Больной чуть было не выдал слово на букву «Л» – в Эдинбурге.

– Классный альбом.

– А второй – полный провал.

– Я его не слышала.

– И не нужно.

– Всё настолько плохо?

– Стиви говорил, что из-за их кокаиновых загулов группа чуть не развалилась.

– Кокаин… бывает, – печально произносит Аманда. – наверно, это только для богачей и рок-звёзд…

Они коротко обменялись информацией о своей работе. Аманда трудится в кадровом агентстве GLG (Грандчестер, Льюис и Горст) в Фицровии. Специализируется в поиске руководителей для компаний, ещё у них есть офисы в Манчестере и Бирмингеме. Она рассказала, что владельцы бизнеса, Вивиан Грандчестер, Ким Льюис и Хилари Горст в студенчестве были друзьями её отца. Они разделяли общую особенность: носили женственные имена своих дедов, некогда считавшиеся причудой аристократов. Это их объединило. Окончив учёбу, друзья основали компанию, которую самоиронично назвали «Агентство занятости только для девочек». И какой же конфуз возник, когда журнал Cosmopolitan по ошибке номинировал их на премию «Лучший новый женский бизнес». После этого, они сразу же переименовались в GLG. История увлекла Больного и приоткрыла дополнительные детали прошлого Аманды. Сопротивляясь соблазнам, копать о ней дальше, он начинает рассказывать о съёмках и монтаже. Он обучался этому в Хакнийском ³ колледже, параллельно подрабатывая в секс-шопе в Сохо ⁴ и подыскивал девчонок своему греческому другу-сутенёру Андреасу.

– А что именно снимаешь и монтируешь?

– В основном свадьбы, на данный момент это прибыльный бизнес.

Больной берёт свою чашку и делает глоток Эрл Грей (чая с ромашкой у неё не оказалось) перед тем, как добавить сахар.

Затем он протягивает руку через стол и мягко обхватывает её запястье. Слегка сжимает. Это их первое прикосновение.

– Ты мой пульс проверяешь? – она засмеялась, давая понять, что находит его очаровательным, хоть и немного нелепым.

– Можешь снять перчатки?

Аманда снимает свои кружевные перчатки. Он снова берёт её руку и поворачивает ладонь вверх.

– У тебя длиннющая линия жизни, – улыбается он, вглядываясь в её глаза. Они пылают в ответ. Между ними пробегает звенящая искра.

– Пойдём в постель?

– Нет, – он резко вскочил, – я ухожу.

Она преследует его, пока он целеустремленно уходит по коридору.

– Но ведь… Я думала… Я не хотела обидеть тебя…

Больной резко останавливается и поворачивается, Аманда натыкается на него.

– Ты не обидела меня. Ты мне льстишь, – он погладил её руку, перед тем, как нежно поцеловать в губы.

Затем он сделал шаг назад, к двери, всё ещё смотря в её глаза.

– Я хочу нечто большего, чем перепихон.