Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

Таким образом, мифология Эдди Риса ширилась и крепчала.

В своём амстердамском портовом жилище, Марк Рентон время от времени размышлял о предполагаемом бедственном положении Эдди. Эти мысли неизменно сводились к образу его наставника, врывающегося в тугую апертуру какой-то китаянки. Обычно это происходило в моменты расширения собственных сексуальных горизонтов со своей голландской пассией. Он надеялся, что старый гуру одобрил бы это. Саймон Уильямсон же, разделяя совместный быт со своей девушкой в Северном Лондоне, теперь не так часто вспоминал об Эдди Рисе.

Но там, на севере Эдинбурга, Джесси, оставшаяся одна после того, как оба её ребенка покинули отчий дом, всё ещё верила, что однажды Эдди вернётся к ней.

Помолвка

Глава 20Билеты на поезд

Но успокоенная мной,

В любви своей призналась дева

И с той поры она – моя,

Мой ангел – Женевьева!

– Самюэль Тэйлор Кольридж

На вокзале шумно и людно. Встревоженные путешественники вытягивают шеи, уставившись на гигантское табло отправлений, в нервном ожидании объявления о своем личном разочаровании. Сквозь грохот платформ резко прорывается гудок, возвещая о маневровых составах, прибывший поезд визгливо скрежещет тормозными колодками по рельсам. Больной и Аманда своевременно садятся в поезд до Эдинбурга, к счастью, купленные ими места свободны.

Принужденный неизбежностью её знакомства с тем, что он считал сомнительными прелестями Шотландии, Больной купил два билета на поезд. Его праздничная щедрость была заслугой предрождественской наводки от зубастого прогнозиста по скачкам Сирила «Белки» Джонса и Тони Мокриджа, которые поделились информацией, что «Love the Feeling» придёт первой, несмотря на коэффициент 12 к 1. Больной сорвал, как ему казалось, солидный куш с этой ставки в Чепстоу, хотя, очевидно, это было ничто по сравнению с выигрышем Мокси. Находиться на работе под аккомпанемент ежедневных кричалок «красава, Сирил!» или «lahve the feelin!» – небольшая плата за такой куш. Особенно если учесть, что в приступе эйфории, босс разрешил ему взять дополнительный выходной.

Также Больной раскошелился на итальянское оверсайз-пальто от Fendi из натурального меха, (кролик, как он полагал), – однобортное, на одну пуговицу, двусторонний велюр. Оно и щегольнуть позволяло, и каледонские морозы держало в узде. Он вешает его на торчащий крючок у сиденья, рядом с Амандой, любуясь обновкой.

В конце пути, на земле верных, притаилось потенциальное минное поле. Больной опасался, что несмотря на все его мольбы хранить молчание о несуществующем выкидыше Аманды в телефонных разговорах с матерью – «пожалуйста, не напоминай об этом, она разбита» – итальянская матриарх не найдёт в себе силы сдержать эмоциональный порыв и разразится сострадательной истерикой ввиду трагической утраты бамбино.

Или моя старшая сестра под шафэ. Или младшая, под ешками. Или, что еще хуже, этот гнусный, злобный ублюдок, мой старик…

У Аманды заколоты волосы, на ней оверсайз-бомбер в расцветке тай-дай, жёлтые шарф и перчатки, и синие джинсы заправленные в высокие сапоги. Она тоже выглядела странно встревоженной; Больной даже удивился, насколько крепко она вцепилась в его руку на одной из станций между Хайбери и Кингс-Кросс.

Их места располагались напротив Кевина и Трины, глухонемой пары, с которыми они выпили по банке лагера, общаясь посредством блокнота. Больной смотрит на слабослышащих и не может отделаться от мысли: а как они вообще понимают, когда у партнёра оргазм? Он борется с искушением задать этот вопрос в следующей записке.

Тревога Больного проявляется в высоком темпе употребления алкоголя. Аманда же напротив, едва коснулась своего пива. И всё же, поездка проходит убаюкивающе спокойно. Расслабленный мягкий ритм поезда сгущается в паховой области Больного. К моменту выхода Кевин и Трины в Йорке, у него набухает нехилый стояк, и он пристально смотрит на Аманду, кивая в сторону туалетов. – Детка, я так сильно хочу тебя…

– Думаешь… – она понижает голос, окидывая взглядом оживленный вагон.

– Да, – взмолился он, расширив глаза.

Аманда приподнимает бровь и направляется в туалет. Он – за ней по пятам. Там довольно тесно, но возбужденные столь трансгрессивным моментом, они с энтузиазмом подстраиваются под обстановку, ведомые синхронным ритмом ударов и толчков поезда, несущегося по рельсам.

Наш вагон плавно режет пространство и скользит по рельсам в долгом, эротичном движении, а затем, в резонансе схлопывает нас. Мы с Амандой движемся в его ритме, вращаясь, как колеса, вибрируя, как рельсы и шпалы, плавно в своем собственном танце, и пульс его диктуется небесными силами…

…она взбирается на меня, глаза её источают божественную, эфемерную силу… рельсы гремят с нарастающей мощью… жесточайшее, громоподобное эхо… лошадиная мышечная стать её вагинальных стенок играет с моим членом, как ловкие пальцы на флейте, извергая из меня прекрасную мелодию… экстаз преследует нас… лупят сверхъестественные удары железных дорог этой мрачной, пост-индустриальной говённой страны, распроданной жуликами и ворами, доведённой до грубейшей, ошеломляющей безысходности. Но тем не менее, на этой бесплодной, враждебной земле, мы высекаем и обживаем переполненный чувствами уголок романтики… это победа, которую мы заслужили…

…ибо мы влюблены в луга, леса и горы, мимо которых несётся наш поезд, в ревущие моря под крутыми утесами, что он обнимает… и в землю, что всё это держит… какой бы мрачной и паршивой ни была жизнь снаружи, наша любовь остаётся сильной…

…угххх… да, сука, да…

Удовлетворенные поездкой, они плетутся обратно на свои места. Больной с приятным презрением ловит на себе завистливый, злобный взгляд нервного толстяка-продажника в костюме, потного, как залежавшийся в отапливаемом вагоне сыр, громко вопящего в телефон.

Тебе не познать любви. На вид ещё и за тридцатку не перевалило, но каждая мало-мальски приличная ебля в твоей жизни – а их, полагаю, можно по пальцам одной руки пересчитать – это уже история.

Завершение гулкого туннеля избавляет вагон от словесного поноса, что хлестал из коммивояжёра, побуждая его натужно, полусмущённо извиниться перед всеми за неисправность своего мобильника.

Рентон. В другой вселенной, где он не встретил меня, он был бы именно таким. Он украл у меня не просто деньги. Он похитил жизнь. Жизненную силу. Волю к добру.

Когда поезд пыхтя выезжает из Бервика и набирает ход пересекая границу, Аманду завораживает побережье. Домики проносятся мимо, её голова плавно следует за ними, поворачиваясь на несколько градусов. Больной смачно зевает и откидывается на спинку сиденья, наслаждаясь этим участком пути.

Я люблю Лондон, и я совсем не патриотичный шотландец, но если говорить прямо и без прикрас – Альбион по сравнению с Каледонией просто унылая, обшарпаная параша.

Всё.

Высказался.

Националистический зуд утолён.

Аманда чувствует, как внутри зреет тяжёлый, пугающий монолог, готовый вырваться наружу. Многочисленные репетиции оказались бесполезны; она решает просто выпалить всё и будь что будет. Наклоняется к его уху, нейтрально, шепотом произносит: – Я беременна, Саймон, – и готовится к реакции, ожидая либо замешательства, либо враждебности.

Ответ её удивляет.

Больной уже дважды оказывался в подобной ситуации. И раз уж это случилось в третий, он решил, что будет действовать на опережение. С девушкой без приданого его первой реакцией было бы (по крайней мере, до недавнего введения ужасающего ДНК-тестирования в спорах об отцовстве): Это не мой! Я подговорю сотню пацанов, они скажут, что трахались с тобой! Но такие обстоятельства с богатой возлюбленной открывают возможности, к которым он готовился всю жизнь. И упускать он их не собирается, тем более, что в придачу прилагается карта «Выход из тюрьмы» ⁶⁵ для его матери.

Он сжимает её руки в своих, слёзы наворачиваются на глаза.

– Милая, да это же замечательно!

– Ну, да, я… ты… – Аманда задыхается, глаза расширяются, – ты не против…

– Против? Против?! Мы с тобой занимаемся изысканной любовью, и теперь у нас будет прекрасный ребёнок, – хрипло произносит Больной с полупритворным трепетом. Его тон повышается, пассажиры поблизости старательно делают вид, что не слышат.

Он предпочёл думать, что его ложь матери была своего рода провидением, сверхъестественным знамением. Видимо, и кольцо он купил не просто так! Да, возможно, таким образом эта жизнь разожглась по его воле!

Вдруг, он видит себя на крыльце Кэнтли-Лодж, созерцающим в знойный летний день полноводную, лениво текущую Темзу. Думая об отце Аманды, этом мудаке Годфри Конингсби, Больной предвкушает схватку с напыщенным клерком из Министерства внутренних дел, будучи вооружённым новой информацией.

Я этого уёбка разъебу к хуям, пусть только рыпнется.

Грёзы, в которые Аманда погрузилась с момента встречи с Саймоном Дэвидом Уильямсоном, обрели небывалую силу. Её лёгкие будто одеревенели, кажется невероятным, что они вообще могут пропускать воздух в организм. Смутное представление о предстоящем материнстве всегда было эмоциональным, романтичным, но прагматичным – никогда. Теперь же это чувство обретает неоспоримую реальность. Осторожно придвинувшись к нему, она спросила: – Думаешь, мы готовы? Если честно, мне немного страшно!

– Любовь не присылают в удобных упаковках, – провозгласил Больной в напыщенной эйфории. – Нам нужно отбросить все правила. Либо в страсти, либо никак. Планировать семью? Планировать свадьбу? В пизду! Любовь не планируют. С любовью идут по жизни!

Аманда полыхает изнутри. Этот мужчина был полной противоположностью её чопорного, невозмутимого отца, живущего по шаблону. Свободолюбивый итало-шотландец – воплощение независимого духа, партнёр, о котором она мечтала всю жизнь! Её глаза расширяются ещё больше, когда Больной снова срывается с места, на сей раз для того, чтобы опуститься на колено в проходе перед ней. Двое заинтригованных пьянчуг за столиком напротив оборачиваются.

– Аманда Женевьева Конингсби, мы знаем друг друга недолго, но в то же время, будто бы прожили несколько жизней, как это и бывает у родственных душ. Я очарован, что именно ты – та женщина, что вынашивает моего ребёнка. Но более того: я несказанно рад тому, что ты моя женщина. И это так. Я знаю это, потому что я – твой мужчина. Ты выйдешь за меня?

И он достаёт обручальное кольцо с бриллиантом, купленное в «Samuel’s».

Аманда смотрит на него в неверии: – Это, конечно… вау… – она не сводит с него глаз, – как ты… ты же… это же безумие, но да! Да! Да! Да!

Саймон «Больной» Уильямсон надевает кольцо ей на палец, испытывая мимолётное чувство неприятия: пятьсот фунтов в золоте и сверкающий камень уходят от него к другому человеку. Игра стоит свеч, – успокаивает он себя, представляя, как он в твидовом костюме от «House of Bruar», подчеркивающем превосходство Каледонии, вращает бренди в бокале размером с аквариум перед рычащим камином в гостиной Кэнтли-Лодж.

Это деньги. Это ключ ко всему.

– Воу! Поздравляем! – кричит один из мужиков напротив, показывая большой палец. Даже обрюзгший продавец выдавливает кривую ухмылку, прежде чем, как полагает Больной, предаться размышлениям о своей никчёмной, полубессексуальной жизни.

Трахаться с бабой, выглядящей как хуй пойми что – хуже целибата.

До Эдинбурга уже рукой подать, но Больной не может подавить праздничный настрой и ускользает в вагон-ресторан. Шампанское там обычно предназначено только для обедающих, но они с радостью продают ему бутылку, учитывая обстоятельства. Вернувшись, он разливает содержимое по пластиковым стаканчикам, угощая двух благодарных мужиков. Толстый коммивояжёр отказывается, застыв в приступе когнитивного диссонанса. Аманда ограничивается одним глотком, сознавая своё положение, а Больной хватает телефон и подмигивает ей.

Он пробрался в тамбур, задвинул чавкающую дверь и набрал матери

– Саймон… связь плохая.

– Да. Я с мобильного. В поезде. Ну что, здорово я тебя тогда разыграл, что она ребенка потеряла, да?

– Что…

– Аманда. Она все ещё очень даже беременна.

– Саймон… зачем ты так… ах… почему ты говоришь такое?

– Ну, это задумывалось как небольшая встряска, и, откровенно говоря, я был не до конца уверен в этой затее. Но ты моё всё, и я знаю, как сильно ты хочешь внуков…

Связь обрывается. Верх живота Больного сжимается в тошнотном раздражении, он снова набирает номер.

– Саймон… что ты…

– Пожалуйста! Просто выслушай! Связь плохая: может оборваться в любой момент.

– Что это за…

– Слушай! Мне нужно было понять, как ты отреагируешь на потерю ребёнка; когда ты расплакалась, я понял, что избавиться от него нельзя. Пожалуйста, пожалуйста, ничего не говори бедняжке Мэнди об этом, она на седьмом небе…

– Боже мой! Нет! Ты же знаешь, что убийство это…

Они влетают в туннель, сигнал снова обрывается. Больной делает глубокий вдох и ждёт, пока свет разольётся вокруг него. Перезванивает.

– Саймон… ты слышал, что я сказала про убийство…

– Другие времена, мама, – спешно перебивает её Больной, – В небесной канцелярии нам выдали мозги, чтобы создавать технологии для расширения прав женщин. Не стоит сомневаться в моих католических полномочиях. Ну да ладно, шёл бы нахуй Папа Римский…

– Саймон!

– Никаких извинений. Ватикану и Папе не помешало бы подтянуться в вопросах дамских свобод, матушка, – и он заполняет потрясённую тишину: – Теология освобождения: латиноамериканцы уже давно оторвались от нас в этом плане. Но это всё лирика. Мы решили оставить ребёнка.

– Ты ничего не понимаешь, глупый маль… – начинает она, но затем, как он и ожидал, сила бамбино унимает её гнев. – Ребенок! У нас ребенок будет! Не могу поверить! Un bellissimo bambino ⁶⁶!

– Да, будет! Прекрасный бамбино! – трубит Больной. – Передаю трубку Аманде! Запомни, что я сказал, – он распахивает дверь, врывается в вагон и передает телефон своей взволнованной невесте. – Я рассказал ей о ребенке! Можешь рассказать ей остальные новости!

Аманда хватает телефон: – Алло, миссис Уильямсон… да, да, мы будем! И мы помолвлены! Саймон только что сделал предложение! Прямо здесь, в поезде!

Взволнованное кудахтанье в трубке – музыка для его ушей. Больной поворачивается к своему отражению в окне, когда они несутся сквозь тьму туннеля Пенманшил, и сжимает кулак в победном жесте. Благодаря этому подземному сооружению, разговор преждевременно оборвался.

Саймон Дэвид Уильямсон и Аманда Женевьева Конингсби сияют от счастья, пока состав прибывает к Эдинбургу. Он поворачивается к своей невесте с пластиковым стаканчиком шампанского. – Как мы её назовем? Принимаются только шикарные имена! Обязательно закинем Женевьеву в шляпу!

– Ради Бога, дорогой, только не это… – стонет Аманда сквозь охвативший её восторг.

Глава 21Чекерс

Поступок обретает моральную

ценность лишь тогда, когда он

совершён из чувства долга.

– Иммануил Кант

Годфри Конингсби пребывает не в лучшем расположении духа перед своим третьим визитом в Чекерс. Стоит то самое унылое, мёртвое время между Рождеством и Новым годом, премьер-министр созвала экстренное совещание по вопросам безопасности Локерби ⁶⁷, а к его и так нарастающему беспокойству, Женевьева поехала праздновать Новый год с этим таинственным шотландцем.

Что особенно раздражает, бойфренд оказался не из «Грандчестер, Льюис и Горст», агентства, контролируемого его другом Вивьеном, которого он подёргал за нужные ниточки, чтобы устроить туда свою бездарную дочь. Не оказался он и местным жителем Хайгейта, где она проживала, выплачивая минимальную арендную плату за квартиру, приобретённую им в качестве инвестиции. Как не прискорбно, но личность этого каледонца – жулика, несомненно – сводится либо к какому-то пропащему, на которого она наткнулась, пока находилась в том абсурдно дорогом рехабе, либо, что ещё хуже, к какому-то торчку-отбросу из её местной группы АН.

– Очередной лузер, без сомнения, скорее всего, член какой-нибудь банды головорезов c Горбалс из Глазго, – сказал он, взглянув поверх свежего выпуска «Telegraph». Он с Джулией завтракает тостами, попивая «Эрл Грей» перед отъездом в загородную резиденцию премьер-министра.

– Он, если не ошибаюсь, из Эдинбурга.

– У семьи Рори Миддлтона там есть дом. Он поступил в университет. Для Оксфорда баллов не добрал, конечно, но парень что надо, из приличной семьи. Они с Жен когда-то говорили о свадьбе. Во время тех поездок во Францию с Миддлтонами!

– Им было по десять лет! И он, как бы… ну знаешь… сладенький…

– Серьёзно?

– Да, серьёзно.

Сын Кена Миддлтона… полоумный слабозадник! Никому нельзя верить в наше время!

Утро пролетает незаметно, водитель заезжает за Годфри, чтобы отвезти его в раскинувшийся Бакингемширский особняк XVI века, у подножия Чилтернских холмов.

Многие считают Чекерс, загородную резиденцию премьера с 1921 года, идеальным местом для отдыха. Однако, поездки туда не приносят Годфри удовольствия. Слишком далеко от Лондона, по его мнению. Обычно, если он читает в машине, его укачивает, а значит, в течение этих четырёх с лишним часов пути туда-обратно заняться ему нечем. Он мрачно готовится к долгой поездке наедине со своими мыслями.

Женевьева. Мы дали ей всё. А она всё испортила. Сначала школа. Она должна была поступить в Оксфорд. Потом университет. Не смогла отучиться даже в чёртовом Лидсе. Ещё с Амандой эта чушь…

Кажется, дорога длится целую вечность, но в сгущающихся сумерках его бородатый, к счастью, в основном молчаливый водитель Билл Лонгстид сворачивает на гравийную подъездную дорожку. Выходя, Годфри потягивается, разглядывая оранжево-красный особняк на фоне Кумб-Хилл, пышущий зеленью во время его прошлого летнего визита, а ныне анемичный из-за чахлых деревьев и бурой, опустошающей английской зимы.

Вой дя в Чекерс, он шагает по длинной галерее, глядя на витраж с надписью:

Этот дом, хранящий покой и память веков, был подарен

Англии в знак благодарности за спасение в Великой вой-

не 1914–1918 годов, как место отдыха для её премьер-

министров на веки вечные.

Годфри приветствует выпивающих коллег. Большинство из них взволнованы, но сдержанны, так как не до конца понимают статус и формат этой встречи. Подают ланч, они располагаются за столом. Годфри занимает не самую оживленную его часть и осознаёт, что незабываемого вечера ждать не приходится. Справа от него – скрытая лесба, бой-баба Матильда Хартингтон, чья крикливая ура-патриотическая бравурность действует всем на нервы. Слева – Десмонд Шелби, осторожный, может осушить ведро алкоголя, не теряя лица.

Премьер-министр сидит во главе стола рядом с ведущим, которого Годфри видел по телевизору. Жен выросла на том ужасном чарт-шоу, которое он вел. Премьер была одержима идеей посвятить этого персонажа в рыцари. Но по счастливому стечению обстоятельств, во внимание взяли его сомнительную натуру и деятельность. Это ужасное шоу об исполнении желаний, что он вёл: восседал на троне, уподобляясь божеству над своими подданными-детьми, усаживал их к себе на колени и играл с ними, как с куклами. Сколько еще, черт возьми, намёков ей было нужно? И всё же этот телеведущий не дурачок, хотя и прикидывается. Если не брать во внимание его странный инфантильный наряд и северный рабочий акцент, он напоминает скорее Распутина, а не придворного шута. Между ним и премьер-министром даже ощущалось тревожное напряжение, когда они встречались горящими взглядами. Годфри представил, как Хиндли и Брэди так же заигрывают друг с другом. Ведущий смеется и шутит со всеми, но Конингсби улавливает за маской клоуна подавленную злобу и холодный расчёт хищника. Несмотря на отвратительные, привлекающие внимание манеры, слухи о его гнусных деяниях оставались неподтверждёнными, и тщательно скрывались его покровителями и благотворительной деятельностью. Этот человек ведёт шоу об исполнении детских желаний. Как иронично, думает Годфри, это же полная противоположность тому, что они делают; они, мы, воплощаем их кошмары.

К счастью, красное вино – превосходный Бордо – очень хорошо идёт, действуя как качественная анестезия. Годфри взглянул на Шелби и решил, что это будет его последний бокал на сегодня. С каждым глотком он ощущает, как Кант рвётся наружу. Или тот юноша из Брейзноуз, который при всех своих легкомысленных причудах и чувстве привилегированности, дарованного положением, верит в моральный кодекс. И более молодое «я» уж точно обнаружит, что здесь все выходит за рамки дозволенного.

Низкое, хриплое шепелявое бормотание и запах кислятины возвестили о том, что рядом с ним стоит министр внутренних дел. – Годфри, на пару слов…

Здесь не так уж жарко, но его начальник откидывает с влажного лба залитые бриолином тонкие пряди волос, и смотрит на него хитрыми, амфибийными глазами. Годфри Конингсби встаёт, кивает Хартингтону и следует за министром, ковыляющим в угол просторной столовой перекошенной походкой артритной старой шлюхи. На почтительном расстоянии от любопытных ушей тот, поджав губы, спрашивает: – Годфри… как семья?

Годфри приходится задуматься. Натали в фазе угрюмого подросткового бунта. Жен избавляется от наркотической зависимости. Разумеется, обсуждать такие моменты с коллегами, не говоря уже о министре внутренних дел, не лучшая идея. Дисфункции в семье плохо отражаются на её главе. Ставят крест на продвижении по службе. – Прекрасно, господин министр. Все в порядке.

– Две дочки, верно?

– Именно так.

Министр подходит ближе. Конингсби ощущает едкую, но странно дразнящую смесь застоявшегося пота и одеколона. Поначалу это отталкивало, но он свыкся и даже начал получать удовольствие, ассоциируя этот запах с близостью карьерного роста. – Слушай… мне нужны отчеты по всем cum populo coniungimus ⁶⁸. Их нужно ветоировать построже.

– Конечно, господин министр. Это касается всех наших контрактов… включая неофициальные?

Он наблюдает, как лицо его начальника складывается гармошкой в гримассу отвращения, как и всякий раз, когда Конингсби принуждает его недвусмысленно выложить, что он затевает. – Да, их особенно, но по таким случаям – только в устной форме. Вы продолжите курировать вопросы вознаграждений.

– Могу я спросить, господин министр… – осмеливается Конингсби, – …были ли какие-то инциденты или поводы для беспокойства, о которых мне следует знать?

– Ничего особо тревожного на данный момент. Однако ваш друг Снейт…

Конингсби чувствует растущее напряжение. Министр внутренних дел впервые произнёс это имя.

– …мы слышали, что он может стать объектом какого-то газетного расследования. Не конкретно о нем, а о его сообщнике: дело наёмника в Анголе. Я полагаю, что вы и другие сотрудники вашего отдела достаточно дистанцировались от него на случай, если что-то нечистое всплывет на поверхность?

Конингсби подавился желанием сказать: именно вы являетесь чем-то нечистым, и мы возимся во всём этом дерьме, потому что вынуждены разгребать последствия ваших хитросплетенных интриг. Но ограничивается следующим:

– Господин министр, о связях моего школьного друга Снейта с этим департаментом не может быть и речи.

– Отлично. И… сэр Брюс… он ведь старой закалки… постарайтесь максимально оградить его от этого дела, хорошо?

Конингсби кивает, и оба мужчины погружаются в молчание. Остальные гости медленно встают, премьер-министр направляется к ним. Она сияет, Годфри улавливает запах виски в её дыхании. Со стальным блеском в глазах она начинает распинаться перед ними о едином рынке. – Это лучшее, что случалось с нашей страной, – заявляет она.

Сам Годфри – энтузиаст, но госслужащему не пристало, по крайней мере традиционно не было принято, выражать политическую позицию. Он кивнул с выверенным одобрением, пытаясь уловить ускользающий от него обмен репликами, между телеведущим и министром внутренних дел. Он выцепляет брошенную телевизионщиком фразу: – Всегда держись тех, кто тебя не сольёт.

Глава 22Дивная Шотландия

И ожидания, и страхи, что надежду разжигают,

Сливаются в неразличимость быстротечно,

И грезы робкие, что долго подавляли,

Смиренны будут и лелеемы навечно!

– Самюэль Тэйлор Кольридж

Разъёбный Хогманай ждать не приходится: Мэнди в положении. Тесная, захудалая халупа с низкими потолками, которую моя старушка получила от Жилищной Ассоциации Саут-Сайда, бесконечно далека от Кэнтли-Лодж. Она и рядом не стояла с шикарным Хайгейтом. Ебать, она изрядно отстаёт даже от набирающего обороты Оффорд-роуд в Ислингтоне!

Над каминной полкой скромная Дева Мария смотрит вдаль, пока Мама взирает на Аманду, словно моя благородная невеста – само воплощение этой назаретянки. Под непрекращающимся натиском внимания со стороны Мамы и сестёр Карлотты и Луизы, Мэнди пребывает в некоем подобии Эдема. Раньше Мама враждебно относилась к девушкам, которых я приводил домой, считала их потенциальными узурпаторшами моей привязанности. Но булочка в духовке AGA ⁶⁹ премиум класса меняет правила игры, и всё внимание сводится к пока ещё плоскому животику, который обеспечивает Аманде статус persona grata ⁷⁰. Мама внимательно изучает её живот, глаза становятся безумные, как у хорька в течку, и вдруг она хватает меня за щёку и провозглашает: – Не скажу, конечно, что этот меня не доводил, но я-то знала: образумится!

И это не просто неловкий момент перед моей невестой. Это физически больно настолько, что я почти молю, чтобы он, мой проёбщик-отец, появился и её рука перестала быть средневековым орудием пытки, в которое превратилась. Когда она наконец отпускает, я довольствуюсь как минимум тем фактом, что щека всё-таки осталась частью моего ебальника. После очередной порции восторженного бреда я замечаю, как Аманда подавляет зевок, допивая свою кружку какао.

– Мам, если ты не возражаешь, мы пойдем спать.

Карлотта отпускает какую-то пикантную шуточку, Мама это замечает и щипает её за руку, вызывая визг. Сопровождая Аманду в гостевую комнату, я шепчу: – Приготовься, сейчас тебя отъебут до бессознательного состояния.

– Стоит ли… – она оглядывает тесную комнатку с низким потолком, – здесь довольно тонкие стены…

– А мы по тихому, – предлагаю я, – как та парочка в поезде.

Эта игра её заводит, и мы ударными темпами сносим к хуям друг другу башню, сзади и сбоку. Хоть я и понимаю, что физически малышу это дискомфорт пока не доставляет, я считаю, что важно не создавать карапузу психологического давления, пока мы обливаемся потом в постели.

После секса Аманда засыпает, и до меня доходит, что теперь мне придётся изучать всю эту хуетень про правильную беременность и детей. Всю ту чушь, которой Лесли когда-то мне мозги ебала.

Ох, какая ж это всё хуйня… зато буду выбирать наряды богатеньким девчонкам…

Когда я просыпаюсь на следующий день, в канун Хогманая, центральное отопление, щелчок включения которого я слышал ночью, наполнило квартиру приятным теплом. В воздухе витают запахи завтрака. После шотландской овсянки, под настенным распятием над кухонным столом, Мама иle mie sorelle ⁷¹ настаивают на том, чтобы сводить мою невесту по магазинам. Меня немного шизит насчет того, что мама и Мандерс могут сверить даты беременности, но подавляя желание нагнетать обстановку, всё-таки фокусируюсь на позитиве: это предоставляет мне возможность выбраться из дома, и, учитывая, что встречать бой курантов мы будем у мамы, побаловать себя предновогодним стаканчиком-другим.

По старой памяти спускаюсь на Лит-Уок. Нужно нанести визит Рентонам.

Они мне всегда нравились. И, быть может, они будут готовы рассказать, где скрывается их мутированный отпрыск. Когда я добираюсь до странно названной Боулинг-Грин-Стрит и стучусь в дверь, её открывает Дэйви Коупленд, полу-бомж, которого я помню ещё по временам Эдди Риса и «Marksman». – Дэйви и Кэт переехали, сынок. Куда – точно не скажу, слыхал только, что куда-то к побережью.

Я уверен в двух вещах: первое – этот пидр точно знает куда. Второе – он мне нихуя не скажет.

– Да, не удивлён, что они решили начать с чистого листа. Они многое пережили: два сына умерли, третий уехал. Мой старый друг, которого я пытаюсь разыскать.

Съебался, как крыса рыжая, коей и является.

– Ничё не знаю об этом, – категорично заявляет Коупленд, – Ладно, давай, извиняй, у меня дела.

Он захлопывает дверь перед моим носом. Ну да, хуй чего я выбью из этого уёбка. Двигаю дальше, спускаюсь по Джанкшн-стрит к Фут-оф-зе-Уок. Говорят, район на подъёме, но эта часть Лита, в сгущающихся сумерках и кусачем холоде, выглядит ещё более депрессивной дырой, чем раньше. Мусор вываливается из мешков, не первый день лежащих у мусорных баков, распотрошённых пьяницами и разорванных чайками. Приходится проявлять немало проворсвтва, чтобы не вляпаться в кучи собачьего говна. Пронзительные визги и рычание из подъезда напротив знаменуют пьяную семейную драму, любезно разыгрываемую как уличный спектакль для всеобщего обозрения. Я отказываюсь покупать билет, отворачиваю голову.

Чтобы поднять настроение, я сажусь на скамейку на всё столь же запущеном Киркгейте и начинаю перелистывать свою верную старую черную книжечку, гадая, живут ли ещё хоть какие-то тёлочки в этом обшарпанном районе. Башка звенит, в паху дымит, а старые победы и потенциальные новые кандидатки дефилируют через мою мысленную трахобазу данных, вызывая в памяти и воображении череду блаженных улыбок, стонов от оргазма и кадров в полный рост. Было бы забавно навестить деву Марианну и сообщить ей о своем новом статусе. Могу ли я оказаться в пределах Эдинбурга и не соблазнить эту женщину?

Нет, борись с системой.

Пружинистой походкой поднимаюсь по изъеденному морозом Уоку, уже почти у Пилрига, мантра триумфа заела в голове: Саймон Дэвид Уильямсон, как и всегда, всё контролирует… жизнь хороша, когда ты ей рулишь… и вдруг чувствую, как воздух стремительно вырывается из моих лёгких под высоким давлением.

Да ну нахуй, не верю!

Это он.

Стоит у паба «Brunswick», который всё ещё открывается по утру, и болтает с каким-то жирным уебаном… блять… сворачивать на боковую улицу или заскакивать в магазин поздно… этот ёбаный гвоздомётный взгляд прибил меня…

Пиздец.

Ну тут только перетерпеть, без вариантов. Я разжимаю челюсти, освобождая их от прежнего паралича обречённости, и, вопреки инстинктам, ускоряю шаг, чтобы броситься к нему. – Франко! Братан!

Его глаза горят язвительным, злобным негодованием. – Больной… – он замечает Fendi, ощупывает мех, – ты где эту хуйню пидорскую откопал?

– Это итальянское производство, сделано в Риме, мех, вроде как, кроличий, ещё и двустороннее, ко всему.

Слово «двустороннее» (в его понимании: способ избежать внимания полиции) немного смягчает его презрение. – Да хуй с этим пальтом, ты хули тут забыл?

– Тебя ищу, помимо всего прочего, – нагло вру я. – Выпьем? – указываю на паб.