Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)

– Ага, – отвечает он, а невероятно везучий жирный пидор пользуется моментом, чтобы объявить о своём уходе. Хуй знает, откуда взялся этот уёбок из хлебнадзора, но теперь он мне должен, и по-крупному. – Ну, бля, чё расскажешь? – напирает Бегби, пока мы заходим в мрачный кабак, набитый жертвами различных алкогольных и безалкогольных наркотиков. На джук-боксе играет Eagles – «Hotel California», а я перекрикиваю, заказывая две «Stella»: – Праздную свою помолвку и грядущее отцовство, Фрэнк. Привёз свою невесту познакомиться с семьёй, – сияю я, пока наливают пинты.

Разумеется, мои жизненные перемены заслуживают лишь беглого внимания. Он тут же переходит к своим, куда более важным, излюбленным темам: историям о насилии и жестоким заговорам. Сперва про старого локхендского врага – Ча Моррисона, затем про этого типа Доннелли, и наконец переходит к Сикеру, а я даже и не предполагал, что он его знает. Оказывается, они пересеклись в тюрячке, ну и очевидно же, что такие долбоёбы рано или поздно сцепятся. Само собой, лучшим исходом для человечества стало бы их взаимное уничтожение. Но к сожалению, обстоятельства обычно складываются так, что до этого момента они неизменно заключают шаткий психотрус ⁷² и объединяются, чтобы сеять страх и страдания среди населения. Это невозможно слушать: его ярость разливается по заведению, как склизкий яд. Но даже Сикер, Доннелли и Моррисон вместе взятые не могут затмить его ненависть к нашему старому другу. – Он, блять, всё это начал. Рентон. Ворьё ебучее. Если б не он, я б на кичу ебаную не залетел. И не было бы никакой хуйни с Доннелли, Сикером, или ещё с уёбком каким!

– Мы были слабы, Фрэнк, – осмеливаюсь предположить я. – Проблема была в этом.

Внезапная тишина и замирание воздуха свидетельствуют о моей опрометчивости. Взгляд мечется по сторонам и замирает. Зенки Бегби пылают и стекленеют одновременно, поистине жуткое, животное зрелище.

– Ты кого, блядь, слабым назвал? Я не слабый, – его гипервентилирующие ноздри расширяются, как возбуждённые влагалища.

Блять… мне пиздец… хули теперь делать…

Единственный шанс на выживание – безукоризненно ему потакать. Коварный Рыжий Ублюдок, чью душу Сатане вовеки ебать, и я всегда сходились во мнении, что это единственная тактика, имеющая шанс на успех в подобных обстоятельствах. – Ты прав, Фрэнк, – отворачиваюсь я, и со всей возможной брезгливостью ударяю кулаком по барной стойке. – Кто-то может сказать, что мы были слабы, доверяя ему, но если уж друзьям доверять нельзя… – я поворачиваюсь к нему с глазами, полными слёз, и уверен, что замечаю в его убийственных шарах проблеск легкого замешательства, – это Рентон слаб, Рентон, который разрушил давние дружеские отношения из-за золота дураков… – я делаю долгий, дрожащий вдох, призывая весь гнев, порождённый каждой несправедливостью когда-либо коснувшейся меня. Кульминацией становится самодовольная морда рыжего ублюдка, держащего мои деньги, – Скажу тебе одно: он дорого заплатит за свою ёбаную слабость и предательство!

– Ясен хуй, ещё как заплатит, пидор! – громогласно заявляет Бегби в знак солидарности, заставляя бармена отойти на другой конец стойки. Он окликает перепуганного бедолагу: – ЭЙ, ДРУЖИЩЕ! А НУ, ПОВТОРИ!

Моё выступление перевернуло игру! Уильямсон! Слов нет!

Хоть я и рад, что этот дебил психованный снова на моей стороне, я уже успел позабыть, какой уровень стресса сопровождает даже простое, обычное человеческое общение с этим ёбнутым придурком.

– Ты перестал навещать меня в тюрячке, – утробно рычит он, пока бармен наливает пиво, – в хуй меня уже не ставишь.

– Мы это уже тысячу раз обсуждали, Фрэнк. Извини, если несколько нерегулярный характер моих визитов в тюрьму тебя как-то обидел, но я начал новую жизнь на юге.

К моему ужасу, этот уёбок снова взрывается: – Я тебя насквозь вижу! Ты и ебаный Рентон, походу, оба в этой хуйне замешаны!

Его костяшки пальцев белеют на отполированной стойке. В глазах искрится тупая, извращённая злоба садистов всего мира. На данный момент я убежден, что он намерен попросту жёстко меня избить, и ничто из того, что я сделаю или скажу, не сможет этому помешать.

Ну что ж, если мне суждено быть изуродованным этим кретином, я не позволю этому случиться по ложному предлогу.

– Сделай мне одолжение, посмотри мне в глаза и скажи, что ты реально веришь в этот бред, – говорю я со всей честностью.

Он колеблется.

– Я так и думал, – усмехаюсь я с опасным презрением, идя на рассчитанный риск, что он увидит во мне своего в доску чувака, который не скажет за спиной ничего, что не сказал бы в лицо. (Такие редко существуют вне фантазий сумасшедших.)

– Слышь, ты сильно-то не хуей! – шипит он, но я улавливаю сомнение: этот дёрганый рептильный мозг разрывается между заманчивой перспективой применить насильственные действия против более развитого, высшего человека, и страхом потерять единственного союзника.

Я иду по очень тонкому льду, нужно отступить, но я не могу позволить себе капитулировать. Пришло время сделать решающий ход. – Хорошо, но ты попробуй посмотреть на это с моей точки зрения, – надувшись, говорю я, – я приехал сюда, – окидываю презрительным взглядом этот захудалый кабак и его неопрятную алкашню-клиентуру, после чего снова сосредоточиваюсь на нём, – чтобы повидаться с одним из моих самых дорогих старых корешей, с единственной целью – попросить его быть шафером на моей ебаной свадьбе. А в ответ получаю только поток оскорбительной чуши и обвинения в сговоре с уёбком, который меня же и наебнул. И это при том, что начало моей семейной жизни полностью зависит от этих снобов ебаных, моих будущих родственничков, которых я на дух не переношу! Вот, спасибо, Фрэнк. Я оценил.

Он недоверчиво смотрит на меня. – Чё?

– Я сказал, что приехал сюда специально, чтобы просить тебя быть моим шафером. Кого ещё, блять, я мог бы попросить?

Он непроизвольно раздувается от гордости, сидя на барном стуле.

Ну, например, любого другого мудака, который когда-либо существовал на этой ебучей планете с начала времен.

Скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь. – Но ты явно невысокого мнения обо мне, судя по всем этим абсурдным инсинуациям.

Бегби сверлит меня взглядом и пожимает плечами. – Ладно, я, видать, всё неправильно понял, – признаёт умственно отсталый маньяк, произнося нечто самое близкое к извинению, что я когда-либо слышал от него. – И – да.

– Что «да»?

– Да, я буду шафером, – его лицо озаряется. – Но только если переебу всех подружек-поблядушек невесты!

– Этого я гарантировать не могу, – улыбаюсь я, смакуя, как напряжение в животе убывает, будто разрушилась плотина.

– Как так? Ты что, ещё не их сутер? Теряешь хватку!

– Я исправился, Фрэнк. Именно поэтому мне нужен шафер со стилем и смекалкой, который не подведёт.

К счастью, он, сам того не желая, польщён и моментально переключается на другой свой стандартный режим, который превосходит даже его врождённую тягу к бессмысленному насилию, а именно – его острую склонность к абсолютно ебанутой паранойе. – А я-то понимаю, почему ты выбрал меня, а не этого чмошного уёбка Мёрфи. С таким и на людях показаться стыдно. Пусть только попробует на свадьбе хуёвничать, сразу говорю. Если хоть один пидр начнёт выёбываться или сцены закатывать – сразу ебало порву к хуям.

Я решаю провозгласить тост, думая об этом напыщенном мудаке, моём будущем тесте: – Рвать ебало тем, кто этого заслуживает!

– Точняк, нахуй! Слышь, а чё по курантам?

– Да скукотища, братан, тихо посидим у маман. Предсвадебная тягомотина, вся хуйня – отвечаю я, параллельно решая вопрос, который мучил меня с этим уебком годами: как от него слиться. – Кстати об этом, Фрэнсис: мне пора возвращаться к своей наречённой и сообщить ей, что мой кандидат numero uno согласился быть testimone и теперь он официально в деле! Она будет в восторге! Спасибо, дружище, – допиваю свою пинту, спешно, по-мужски обнимаю эту гранитную глыбу и сваливаю.

Он показывает мне большой палец вверх. К тому времени, как я дохожу до двери, он уже триумфально воспевает какому-то настороженному типу у бара: – Ёбана рот, шафер! На свадьбе кореша! В Лондоне!

Когда я возвращаюсь в Саут-Сайд через парочку других баров, выясняется, что ещё один уёбок, которого я надеялся избежать, не только объявился, но и положил свою паршивую, наглую лапу на живот моей возлюбленной.

– Да я просто говорю, что чувствую малыша-внучека… – скалится он на меня.

– Имей хоть каплю совести, дождись, пока ребёнок родится, прежде чем начать его совращать, – говорю я ему.

Это сигнал для Мамы, чтобы наорать на меня, а для Мэнди – почувствовать истинный вкус Нового года в гостях у Уильямсонов.

– Я пошёл, – заявляет мой папаша, пока все, кроме меня, протестуют. – Не буду глаза мозолить там, где я не нужен.

– Дэйви… останься на куранты, – умоляет мама.

– Нет, все в порядке, – стонет старый пьяница. – Всего вам наилучшего… – и к моему огромному облегчению, поверженный мудак сваливает!

Я незамедлительно открываю хорошую бутылку сицилийского красного вина от Valvona & Crolla, которую Кара купила по моей просьбе! Тысяча девятьсот восемьдесят девятый должен начаться многообещающе!

Глава 23Офисная политика

В пору посева учись, в пору жатвы

учи, зимою пожинай плоды.

– Уильям Блейк

Морозный, пронизывающий февральский ветер с дождём чуть не сносит нас с великов прямо в ебучий канал. Мы всё ещё сияем изнутри: вчерашний концерт My Bloody Valentine в Melkweg был настоящим откровением. Добравшись до места, Моник облегченно приковывает наши драндулеты, пока я захожу в маленький офис на Дамрак, чтобы оплатить аренду. Здесь веет жарой, сыростью и затхлостью. Оторванная плитка ковролина проскальзывает у меня под ногой. Миз сидит за своим столом, на его лице растягивается широкая улыбка, когда я вручаю ему набитый гульденами конверт.

Пока он пересчитывает содержимое, входит Моник, отряхивая свой мокрый дождевик. Смотрит на него, будто увидела призрак. Миз поднимает на неё изучающий, оценивающий взгляд. Моник, что ей несвой ственно, избегает зрительного контакта. Что-то тут не так. Он снова победил в немом поединке взглядов. Дело сделано, и я поспешно следую на улицу за её удаляющейся фигурой.

Мы отцепляем вéлики, окоченевшие пальцы с трудом справляются с ключами, цепями и замками. Толкаем их по Харлемервег, молча пользуясь попутным жгучим ветром в спину. Профиль Моник закрыт прядями волос, вырвавшимися из вязаной шапочки.

– Ты знаешь его? Миза?

Она кивает в сторону кафе ниже по улице. – Да. Давай зайдём туда, и я тебе всё расскажу.

Мы продолжаем путь в предвкушении скорого прибытия в кафе. Нас атакует запах шмали и кофейных зерен, когда мы с благодарностью ступаем в дикую жарень, наши тела стонут от облегчения. Я заказываю два капучино, и мы плюхаемся на плетеные стулья, потрескивающие под нашим весом. Я отодвигаю свой, чтобы хлорофитум не щекотал мне физиономию своими свисающими листьями. С висящего над столиком постера на нас смотрит Патти Смит, рядом – Лу Рид, Pink Floyd, Кит Ричардс и Led Zeppelin, а также несколько киноплакатов: «Чужой», «Исчезающая точка» и «Париж, Техас». Посетителей почти нет, но музыкальный автомат на всю орёт Германа Бруда. Я встаю и прошу носатого уёбка с хвостиком за стойкой, в футболке с надписью «ЧЕМ ТЫ ЗАРАБАТЫВАЕШЬ НА ЖИЗНЬ», сделать потише. Он по-мудацки пожимает плечами, но неохотно подчиняется. Я возвращаюсь на свое место.

Моник задумчиво покусывает нижнюю губу. – Клуб, в который я собиралась тебя отвести, в ту ночь, когда мы познакомились… ну, окончательно познакомились…

– Так…

– Когда вместо этого мы оказались у тебя, – вспоминая, она улыбается, и обхватывает руками чашку кофе. – В общем, это секс-клуб.

– Понятно, – говорю я. Думаю: как же ахуенно, что мы не дошли. Это даже не первое свидание было.

– Для свингеров, обычно там собираются рейверы, после закрытия клубов. Я туда ходила до того, как мы… ну, до того, как появились «мы».

– С Ральфом и Энди, типа? – спрашиваю я, поддаваясь нахлынувшим противоречивым эмоциям. Мне показалось, что это был безнадежно убогий промах.

Но Моник и внимания на это не обращает. – Только с Ральфом. Энди такое не интересует.

– И Миз ходит?

– Да, ну раньше ходил. Его попросили уйти и больше не возвращаться.

– Почему?

– Он приходил туда с женщиной, явной проституткой, – насвистывает она, звуча как очаровательная деревенская простушка, – весьма известной в квартале красных фонарей.

– Понятно…

– Он был старше большинства присутствующих, и немного назойлив, – она снова переключается в режим собранной, сдержанной городской цыпочки, акцент звучит почти как у буржуазной англичанки, – и он вечно хотел, чтобы мы снимали порно, типа чтобы он снимал, как мы ебёмся. А там нельзя с камерами. Так что его попросили уйти.

Мне скрутило кишки. – Вы с ним когда-нибудь…

– Нет, – отвечает она к моему облегчению, выражая искреннее отвращение, при одной только мысли об этом, – это не тупо оргия. Правила влечения и взаимного согласия никто не отменял. Я там потрахалась с несколькими, – говорит она в привычной холодной манере, затем смягчается и сжимает мою руку, заметив, как я стиснул зубы, – но он меня точно не привлекал.

Я чувствую внезапное воодушевление. Эта удивительная женщина настолько открыта со мной. Я стараюсь не спрашивать её об этих вещах. Я не хочу, чтобы мне рассказывали что-либо о ней, но сам же, хочу открыть всё. Потому что, глядя ей в глаза, я вынужден признаться самому себе: я чувствую нечто большее, чем просто взаимность, на любовь, что она мне открыла. Мне в голову приходит случайная мысль, которая давно крутится в голове: радость от хорошей жизни приходит тогда, когда ты приближаешься к порогу её сложности.

– Я хочу пойти с тобой. В этот клуб.

– Не думаю, что это хорошая идея. Это не для всех.

Это задевает меня за живое. Почему? Что с ней не так? Или со мной? Я не нахожу в себе мотивации, чтобы разобраться в этом, опасаюсь всё изговнить. Суперфигуристая пташка прилетает к тебе в постель каждую ночь, всегда готова к ебле, ничего не требует, даже побуждает тебя спать с другими женщинами, если они тебе нравятся. Всего несколько месяцев назад это было ёбаной мечтой.

– Как ты в это ввязалась?

– Через Ральфа. Он знал, что мне нравится трахаться с разными парнями. Ему тоже нравилось встречаться с разными девушками. Казалось, это был лучший способ делать то, что нравится и сохранить отношения.

– А почему это нам не подходит? Ты же изначально меня туда потащила!

– Но это было до того, как я тебя узнала. Ты – совсем другой тип парней.

– Это немного не то, что хочешь услышать, когда у твоей сожительницы есть любовники. Это скорее звучит как: ты немножечко лох.

– Вовсе нет, – она смотрит на меня, переполненная искренностью, – ты лучше их всех.

Она снова улыбается, и меня уносит из сточной канавы к звездам.

В любых отношениях важен баланс: что-то отдаёшь, что-то получаешь. Если хочешь, чтобы всё получилось – без компромиссов никуда. В тот вечер она работала в отеле, я впервые за долгое время открыл свой дневник и прочёл последнюю запись.

Теперь, когда я живу с кем-то, я недоумеваю из-за своего

дневника. Помню как-то вычитал в одном из женских журна-

лов Келли, что рано или поздно партнёр всё-таки прочитает

дневник своей второй половинки. Соблазн узнать тайные

стороны того, с кем делишь жизнь, всегда перевешивает

принцип, что это личное и не для твоих глаз. Писать опасно:

взять хоть того чувака, автора «Сатанинских стихов». Религи-

озные фанатики вообще на всю голову ёбнутые. Интересно,

как отреагировала бы Моник?

Когда я начал с ней встречаться, она сказала мне: «Люди

должны иметь возможность заниматься сексом с кем угодно,

с кем они захотят. В этом нет ничего плохого. Я не сплю ни

с кем попало, потому что обычно это мутно и не особо при-

кольно, сначала нужно познать тела друг друга. Я считаю, что

лучше иметь несколько постоянных любовников, чем просто

одного парня».

И как же мне реагировать в таких ситуациях? Я подавляю

желание ответить иначе. Просто внимательно слушаю. Жду,

пока она спросит меня, что я об этом думаю. И отвечаю ей:

«Я считаю, что люди должны делать именно то, что они хо-

тят».

«Ты хочешь спать с другими женщинами?»

Я слышу, как эти слова слетают с моих губ. Странно, но это

не похоже на ложь. «Я предпочитаю моногамные отноше-

ния. Но буду просто плыть по течению. Прежде всего, я хочу

научиться понимать разных людей, что ими движет. Это

можно наблюдать со стороны, но гораздо лучше, пережить

это самому».

Радость от хорошей жизни приходит тогда, когда ты при-

ближаешься к порогу её сложности.

Я вновь перечитываю эту строчку в своём дневнике. Вот, ради чего мы здесь. Я хочу это всё пережить.

Глава 24Игра на конфронтацию

Печалей мало в жизни у неё,

У радости моей, надежды, Женевьевы!

Любовь её крепчает от того,

Что я дарю ей скорбные напевы.

– Самюэль Тэйлор Кольридж

Он тянул время неделями, наслаждался игрой в ожидание, тёмные зимние ночи медленно сменялись весной. Восхищаясь прогрессом её беременности, он мысленно соотносил первые толчки малыша с ударами ботинка Фрэнко Бегби, десятого размера. Время было на его стороне, но затяжная игра, что он затеял с её семьёй, негативно сказывалась на Аманде. Он начал заставать её смотрящей в никуда, жующей кончики волос: этот нервный девичий жест в исполнении зрелой, самодостаточной женщины просто кричал о регрессе. Не желая переквалифицироваться в злодея этого опуса – на эту роль он уже утвердил Годфри Конингсби – Саймон Дэвид Уильямсон намерился посетить Кэнтли Лодж с официальным визитом.

Он выбрал повседневную, но дорогую коричневую кожаную куртку, украденную два года назад на вечеринке в Ноттинг-Хилл. Сочетание тёмного поло и бутылочно-зелёных фланелевых брюк, кажется ему идеально подходящим под короткую, обесцвеченную причёску. Похож на Стива МакКуина в «Буллите»… или в «Афере Томаса Крауна»?

Аманда Женевьева Конингсби надевает кремовое платье под светло-голубую джинсовую куртку. Высоким каблукам предпочитает сандалии на плоской подошве. Она всё ещё не набрала в весе, несмотря на срок в шестнадцать недель, животик едва проглядывается. – Это будет непросто, – говорит его невеста, покусывая нижнюю губу, оценивая свой образ в зеркале.

Больной лениво пожимает плечами и минимально закатывает глаза. – Ну, это будет настолько сложно, насколько он сам решит.

– Именно это меня и беспокоит. Может, стоит им рассказать, – Аманда гладит свой живот.

– Нет, детка, давай придерживаться плана и держать рот на замке, пока не минует двадцать четыре недели. Признаю, я не самый ревностный католик, но я никому не позволю упоминать слово на букву «А» в присутствии нашего ребёнка, – он раскрывает ладонь и кладёт ей на живот. – Ты говорила, что в прошлый раз он запугивал и наседал. Так что, давай сначала поговорим о нашей свадьбе, как о чём-то позитивном, не будем подкидывать аргументов его сексистскому бреду, упоминая беременность. И не стоит забывать, что я купил кольцо ещё до того как узнал, что мы обзавелись bambino, – Больной расправляет плечи от гордости.

Аманда сжимает его руку. – Договорились.

Заключив пакт, они прогуливаются по Оффорд-роуд к станции метро. Они всё ещё живут на два дома. Больной смело заявляет Аманде, что она может сдавать свою квартиру в Хайгейте, втайне надеясь, что это всё-таки не произойдёт, поскольку он имеет на неё виды. Тупые провокационные выкрики стаи мужиков прорезают лихорадочную суету на Хайбери-Корнер, и Больной уводит Аманду с пути полосатого чёрно-белого буйства, выплёскивающегося со станции.

Сегодня «Ньюкасл» с «Арсеналом» играет.

Признавая родство с главным тренером «Арсенала» шотландского происхождения Джорджем «Фланёром» Грэмом ⁷³, Больной подумывал добавить клуб к своему списку фаворитов, в который уже входили «Хиберниан» и «Ювентус», но всё ещё разрывается между ними и их прямыми соперниками – «Шпорами». Связь со Стивом Арчибальдом ⁷⁴. И как мы только, блять, перетянули его на Истер-Роуд? Хотел бы он сейчас пойти на любой лондонский матч – отличный способ провести субботу. Но уклоняться от важных дел, даже потенциально неприятных, всегда было неразумно.

Дорога затягивается из-за проблем в работе светофоров, но они продолжают путь на юго-запад в пузыре любви. Больной разрывается между проявлением нежности к Аманде и закалкой, в преддверии грядущей конфронтации.

Вблизи Кэнтли-Лодж выглядит ещё более внушительно. Заходя из парка через тяжёлую, крепостного вида дверь, Больной видит дом за возвышающимся лабиринтом живой изгороди. Оранжево-кирпичный цоколь вздымается в острокрылое здание с тюдоровскими чёрно-белыми балками. Многочисленные окна дают понять, что комнат в этом доме немало. По красной гравийной дорожке они направляются в сторону лестницы, ведущей к укреплённой деревянной парадной двери. Массивный железный дверной молоток задаёт атмосферу средневековья, будто предвещает катастрофу. Аманда достаёт из сумки большой, словно от тюремной камеры ключ, и открывает её.

Да в каком веке эти уебаны живут?

Несмотря на огромное эго и раздутое чувство собственной важности, ступив на мраморный пол грандиозного, арочного, обшитого деревом холла, с главенствующей массивной двухмаршевой лестницей, Больной чувствует, как что-то поднимается в его нутре, пока его аферистский ум проводит параллели между Кэнтли-Лодж и панельными лабиринтами Кейблс-Уинд. Однако столь разительный социальный контраст ничуть не пугает его, скорее подстёгивает. Он подавляет желание глазеть на выставленное напоказ богатство: элитная мебель, дорогие украшения и развешанные по стенам обрамлённые произведения искусства всех эпох. Критически важно вести себя так, будто эта роскошь для него не в новинку, словно он был рождён в подобном поместье.

Вместо этого его хищный взгляд сканирует идущих поприветствовать их, мать, отца и младшую сестру, формируя ментальную базу данных: старая потаскуха, отвратный уёбок, унылая пиздюшка.

– Ах, Жен, дорогая, – с натянутой улыбкой говорит мать, Аманда съёживается. Больной, улавливает ноты раздавленных лепестков розы, лаванды и каскарильи на её матери, но точно определить парфюм не может. На него внезапно накатывает осознание, что его невесту зовут Женевьева Аманда, а не наоборот. Его забавляет это открытие, тем временем отец строгим взглядом выпроваживает младшую сестру. Та благодарно удаляется, для приличия изображая подростковое пренебрежение.

– Привет, мамочка, папочка, Нат… – кричит Аманда вслед уходящей сестре, она нехотя машет в ответ.

Больному совершенно очевидна роль высокого, стройного, густоволосого Годфри Коннингсби: в этом выводке он – всемогущий патриарх. Это впечатление подкрепляется аристократическими нотками, исходящими от Аманды. Он улавливал их отголоски и ранее, в те редкие моменты, когда она забывалась, но так явно не слышал никогда.

– Мамочка, папочка, это Саймон… Саймон, мои родители: Джулия и Годфри Коннингсби.

Джулия, смахнув рукой свои волосы цвета мёда, улыбается так, будто её лицо продавливают через проволочное сито. Почувствовав дрожь в штанах, Больной пытается придать своему лицу нейтральное выражение. Полностью игнорируя его, Годфри смотрит на Аманду поверх сидящих на носу очков в чёрной оправе, стальным вопросительным взглядом. Та упорно хранит молчание.

Именно в этой короткой, вязкой паузе, прерываемой лишь ровным боем украшенных напольных часов, Больной решает, что ненавидит Годфри Коннингсби. ТВ и газеты сейчас во всю трубят про трагедию на Хиллсборо ⁷⁵ и массовую гибель ливерпульских болельщиков. В глубине души он чувствует, что по долгу своей службы в Министерстве внутренних дел, это чрезмерно привилегированное, полупокерное подобие человека будет по уши замешано в попытках скрыть то, что произошло на самом деле.

– Прошу, проходите, – пытаясь разрядить обстановку, Джулия приглашает их к обеду за большим столом в просторной примыкающей к кухне столовой: она оформлена в деревенском стиле, но под завязку нафарширована современными удобствами.

Подают киш и салат. Больной отказывается и от своей порции, и от бокала вина. – Нет, спасибо, я не голоден, – заявляет он. Ограничившись водой, он решает наслаждаться каждой минутой нарастающего напряжения.

Конингсби украдкой поглядывает на него, поедая киш. Да кем он, чёрт возьми, себя возомнил?

Поймав взгляд отца, Аманда прокашливается. – Мы хотим сделать объявление, – говорит она выдавливая joie de vivre ⁷⁶, и снимает кружевную перчатку, демонстрируя кольцо, – мы женимся!

– Что? – хрипит Годфри Коннингсби.

– Это довольно неожиданно… – из Джулии вырывается жалобный стон.

Годфри медленно качает головой. Глотает кусок киша. Чувствует крошку под нижней губой. Берёт салфетку, смахивает её, после чего гаркает: – Это чертовски нелепо, вот что я скажу!

– Что ж, спасибо за реакцию, – парировала Аманда.

– Как давно вы знакомы? Где встретились? Судя по всему, в какой-нибудь группе реабилитации наркоманов… – желчно предполагает Годфри Конингсби, но взглянув на дочь с отвращением осознаёт: – А вы там и познакомились, не так ли?

– Боже… – взмолилась Джулия.

Пока развивается этот разговор, Больной изучает солонку и перечницу. Коренастые, приземистые и квадратные, они напоминают ему Майка Форда, бывшего прораба на стройке в Эдинбурге, куда его отправили с биржи. Это была короткая, но поучительная командировка: он понял, что не приспособлен ни к тяжёлому физическому труду, ни к работе с девяти до пяти. Но, несмотря на транслирование рассеянной отстранённости, он внимательно впитывал возмущённые предположения Годфри Конингсби.

Он чувствует, как Аманда тянет его за руку. Смотрит на её раскрасневшееся лицо. – Я люблю Саймона, а он любит меня!

– Боже мой… пощади нас! Какая чушь, – Годфри поворачивается к молодому человеку рядом с дочерью. – А ты, что ты можешь сказать в своё оправдание?

Гость Кэнтли-Лодж остаётся безмолвным, но Аманда чувствует, как напряжение, пронизывающее его тело, передается и ей.

Больной вспоминает те ледяные взгляды Бегби, что предшествовали насилию. Он не так хорошо имитирует угрозу, как любовь и пафос, но сейчас самое время попытаться. Этот уёбок покрывает виновных в Хиллсборо… Позволяет тишине повиснуть ещё на мгновение. Наполняет своё сердце ледяным презрением, глядя Конингсби в глаза. – Тебе? Абсолютно ничего!

Буквально потеряв дар речи, Годфри Конингсби взирает на незваного гостя в смятённой ярости. Мало того, что в его собственном доме с ним никогда не говорили в таком тоне, так себе это позволяет какой-то плебей-выскочка! Когда к нему вернулся голос, он рявкнул: – Тогда катись к чертям из моего дома!

– Первые разумные слова, что я услышал с тех пор, как переступил порог этого дома, – Больной бодро кивает, поворачиваясь к Аманде. – Пойдём, милая.

Аманда, подавляя тихие всхлипы, полные горя и разочарования, встаёт и смотрит на отца. – Ты просто не способен быть счастлив, когда я самостоятельно принимаю решения! Это выше твоих возможностей!

Она и Больной направляются к двери, вслед доносится ответ ревущим голосом:

– Потому что самостоятельно принимать разумные решения, ты явно не способна!

Когда они выходили из Кэнтли-Лодж, Больному показалось, что он услышал приглушённую мольбу Джулии Конингсби о снисхождении к мужу. Дальше они идут через парк обратно к местной станции. Не самый предпочтительный для них маршрут, но до Ватерлоо можно доехать довольно быстро. Глаза Аманды полны слез, она крепко сжимает его руку.

– Все хорошо, детка, – говорит Больной, – они перестанут упираться, – гладит её живот, – у нас в запасе козырь

– Ты не знаешь моего отца…

– Я знаю людей, – Больной смотрит на живую изгородь у станции Сайон-Лейн, в которой шуршит какое-то животное. – Как только он узнает, что на подходе внук, он, блять, из кожи вылезет, чтоб отношения наладить. Когда он выяснит, что ты залетела, он сначала, разумеется, взорвется, но быстро отойдёт. Сила bambino. Поверь мне. – Больной постукивает пальцем по виску, но затем решает, что не нужно слишком сильно раскрывать ту сторону, которую он так старается скрывать, – …а вообще, мне плевать! Главное – мы друг у друга есть!

– Да, – соглашается Аманда, её лицо крепчает, когда поезд подъезжает к станции, – пошёл он нахуй! – она обвивает руками его шею, – Давай назначим дату! Я хочу всем рассказать! О свадьбе, но не о малыше, пока что… сделаем всё поэтапно, как ты говоришь!

– Принято, – эйфорично рявкает Уильямсон, глядя на солнце, пробивающееся сквозь облака, вдыхая её аромат, пока сладкие колёсики интриг вращаются в его голове, и они садятся на поезд.

Глава 25Размышляя о правительстве

Во сне, как-будто, находился,

Нежнейший от природы дар,

Глаз не сводил, почти простился

С Луной, сиявшей, как пожар.

– Уильям Вордсворт

Эли на кухне режет лучок, а я в спальне, о правительстве думаю. И ну не прям всерьез, просто врубаюсь потихоньку, ага. Я вечно режусь ножом, когда пытаюсь рубить на такой же скорости. Она говорит, что надо резать от себя. Ну так девчонок этому учат на уроках домоводства, а пацанов нет. Это сексизм, чувак, без науки кошку не приручишь.

Эли состряпала нам омлет и чаёк налила. Мне обычно по-барабану чем кишки набивать, но это – прям пушка. С сыром

и грибами. Мы садимся перед телеком. – Омлет – пушка, – го-

ворю. Потом добавляю: – Это, мы прошли в Европу, ну, «Хибс», типа.

Она ничего не отвечает, просто включает дневные повторы серий «Улицы коронации» ⁷⁷. Эли вообще сама не своя с тех пор как узнала, что Больной женится. На какой-то благородной цыпочке из Англии. Пересеклась с Франко на днях, я даже не знал, что он опять откинулся. Ну он ей и рассказал, что Больной с этой девчонкой женятся и у них будет дитё! Видать, Эли немного расстроилась, что он приезжал и даже поздороваться не заскочил. Да и я тоже, мы ж сто лет знакомы, хоть я соскучиться по этому коту и не успел. Но если меня на свадьбу позовут – полюбас пойду!

И ещё по Франко, чувак, Эли передала, что он хотел встретиться со мной, чтоб узнать, кто кентит с Сикером среди всех этих мюрхаузских и литских торчков. Плохо дело, ведь эти кошаки закусились в тюрячке. Ну, я ей сказал, что пересекаться с ним не хочу. С Сикером тоже. Никому не советовал бы встревать в конфликт таких отморозков. Смотри сквозь призму.

Деньжата хорошо припрятаны, чувак, но я запущу в них свою лапу для Сай… для свадьбы Больного. Я очень хочу свозить туда Эли. Сперва это было последнее место, где я хотел бы оказаться, но теперь понял, что идея-то годная. Дело к лету будет, их карапуз как раз родится. Я что думаю: Элисон своими глазами увидит, что Больной женат на богатой цыпочке, у них уже есть тугосеря, так что она может забыть о нём. И поймёт, что ей лучше со мной, с тем, кто её реально любит. Ну да, герой балуюсь маленько, но все ж под контролем. Ну уж точно лучше, чем раньше было!