Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

Пятидесятифунтовые банкноты. Банк Англии. Целая куча.

Да я никогда раньше не видел пятидесятифунтовой купюры!

Фальшивки походу, какой-то псих прикалывается. И тут я вижу записку: сделана в панковском стиле Sex Pistols:

Смотри сквозь призму. В этом есть смысл, но это еще не все.

Чё за… голову теряю… сижу на толчке, дергаюсь, пересчитываю.

Четыре штуки.

От Марка. От Марка походу!

Я весь дрожу от страха на этом унитазе. Смотрю на этот куш. Бабла больше, чем я когда-либо видел.

С той сделки с наркотой.

Это было прошлым летом. Ну да. А может, раньше. Да, давно. Почему сейчас? Круѓом голова идёт. Кишки скрутило. Как я отсюда выйду? Я думаю: Марк, что ты со мной натворил, чувак? Я был на мели, но был чист, как-бы. С Эли, типа. А теперь уже нет.

Это все равно что отправить наркоту по почте.

Всё рухнуло, чувак.

Всё.

И то, что говорила та девчонка Элейн на курсах, было полной хренью, чувак, она просто пыталась быть доброй, потому что жалела меня. Жалкого нищего наркошу Мёрфи. Открываю дверь туалета и выхожу. Хочу вернуться и смыть все эти деньги в толкан, но не могу. Хоть и понимаю, что смою в унитаз свою жизнь, если не сделаю этого.

Я ухожу.

Мимо барменши в сером пиджаке.

Мимо двух пацанов у игрового автомата.

Мимо трех стариков в углу.

Мимо группы молодых студентов с английскими голосами.

На улицу, тусклую, серую улицу, где стало еще холоднее. И у меня такое чувство, что будет еще холоднее.

Я должен что-то сделать. Спрятать их куда-нибудь, да так, чтоб сам не смог до них добраться, пока не придумаю, что со всем этим делать.

Смотри сквозь призму. В этом есть смысл, но это еще не все.

Ох, Марк, чувак…

Глава 16По прогнозу – дождь

Лунный свет, крадущийся над сценой,

Слился с вечера огнями;

Была там и она, моя надежда, моя радость,

Моя Женевьева дорогая!

– Сэмюэл Тейлор Кольридж.

Жарко до невозможности. Мы поднимаемся в шикарный флэт на втором этаже таунхауса «Найтингейл-сквер», в таинственно тихом уголке Мейфэра. Андреас и Лоуренс, отвыкшие от физического труда, потея, как шлюхи на сверхурочных, взбираются по узкой лестнице, влача красный бархатный диван обитый золотом, и спорят о лучшем способе протиснуться за поворот. К счастью, сумка с камерой и необходимость расставить свет, дают мне полное право проскользнуть вперед, что я, собственно, и делаю, изящно протискиваясь мимо них. На лице Андреаса, несмотря на обильное применение едкой химозы под названием «Blue Stratos», в полдень уже проглядывается пятичасовая тень ⁵⁴. Он протяжно, жалобно стонет в сторону Лоузи: – Я этим хуйнёй заниматься не должен, почему не снял хату с мебелью?

– Снял эту… за… ух, бля… через кореша, по-свой ски… – выдыхает Лоуренс, багрянец с его шеи заливает даже часть его рожи.

Установил камеру на штатив, свет – на стойки, и вот они, вваливаются, завершая свою миссию. Лоуренс облегчённо плюхается на диван передо мной. Смахивает с вспотевшего лба липкие завитые пряди: – Убивец ебаный!

Выставляю свет по проституту на пенсии, играющему накачанными в зале бицепсами, будто сошедшая прямиком из софт-роковых клипов звезда. Под началом моего друга-фотографа, Чипса Гатри, я обучился освещению: ключевому, заполняющему, заднему. Поры и прыщи Лоуренса пляшут в луче прожектора: свет чересчур жёсткий. Пока я выкручиваю лампу, прибывают две мутные тёлки прямиком из Финсбери-Парк. И смотрятся они здесь, в этой шикарной резиденции, совершенно не к месту. Мои подозрения подтверждаются: по свету задача стоит непростая. Смотрю на часы, гадая, когда Чипс объявится. Пока Андреас инструктирует девиц, Лоуренс встаёт и отводит меня в сторонку. – Какого хуя этот греческий шут вытворяет? Он чё, угарает?

Я отыгрываю дурочку. – Прости, ты о чём?

– Это же шкуры, ещё и уёбищные при том.

Они и впрямь выглядят несколько… потерявшими товарный вид. У первой – острые черты лица, и затачивались они через кофе, сигареты и амфетамин, а не через спортзал, как предпочитает Лоуренс, с его выставочной мускулатурой. Вторая – оплывшая, имеет безобразный жирок в области жопы, бёдер и, что критично, подбородка. Камера приплюсует пару лишних кило. – Очаровательные девчонки, разве что малость подуставшие. Но с кадрами нынче трудности.

– Да они ж никакущие, – провозглашает Лоуренс, и я улавливаю затхлый шлейф телесного духа, яростно пробивающийся сквозь лабораторные ароматы Кристиана Диора и Ив Сен-Лорана, пока вкручиваю в стойку менее мощную лампу. Парируя мою осведомлённость в том, что он играет за другую команду, Лоузи добавляет: – Единственное, что мы тут наснимаем, – криминальные хроники.

– Когда мы смягчим освещение, картинка станет гораздо лучше, – отвечаю ему. – Будем работать с тем, что есть.

Меня тоже бросили на произвол судьбы: Чипс скинул сообщение на мобильник, говорит, что его вызвали на другую работу. Ну ничего, это вызов, который стоит принять с азартом.

Стоит признать, конечный результат вышел совсем неплох. Сюжет простенький, «девушка-девушка» будет прекрасно смотреться при должном монтаже. И вот, довольный как слон я возвращаюсь домой, точнее, в один из них. Да, квартира Аманды в Хайгейте разительно отличается от моей благодаря картинам в рамках, мягкой мебели, пледам… отсутствию пятен на диване. Волшебная сила женщин. Мы проводим вместе практически каждую ночь, так что содержать две хаты – пустая трата и времени, и денег. Эдди Рис умудрялся класть целые океаны и континенты между собой и женщинами, которых любил. И даже этого, по мнению морского бродяги, всё равно было мало. А я не осилил даже жалкий лондонский район!

Мне ж ещё позже нужно встретиться со Стиви, чтобы забрать проходки на гиг с участием Big Tobacco, в эту субботу. Всё, чего я сейчас хочу – ноги вытянуть, но, едва я вхожу, меня атакует незнакомый аромат: верхние ноты – сладкая фиалка, а в базе – лёгкий оттенок подпалённой янтарной смолы. Этот терпкий дух дорогого одеколона принадлежит боссу Аманды, Виву Гранчестеру, приехавшему поработать с ней над какой-то презентацией. Она представляет Гранчестера как старого приятеля своего отца. Я пожимаю руку изысканно одетому, выглядящему по-щегольски мужчине средних лет в безупречном белом льняном костюме. Его волосы цвета барсучьего меха зачёсаны пышным начёсом, зубы сверкают, как клавиши рояля, очевидно, работа лучших стоматологов Англии. Улыбка настолько натянута, что скулы почти перекрывают глаза.

Мельком вспоминаю Фабьен из Парижа и прикидываю, что, вероятно, обе стороны питают схожую склонность к анальным утехам. Но в случае с Гранчестером, проверять эту конкретную гипотезу у меня нет никакого желания!

Аманда вся в предвкушении предстоящего фестиваля. – Кстати, Вив, Саймон – близкий друг вокалиста группы, – возвещает она, когда мы усаживаемся за ланч, который Мэнди любезно накрыла: приличный салат, киш и бокал вина. Только жаль, конечно, что группа развалилась, а Стиви вкалывает в какой-то ебучей шарашке, связанной с программой трудоустройства, но в данной ситуации, лишние откровения ни к чему.

Жара струится через открытые окна, несмотря на то, что солнце уже скользит за высокие здания соседнего жилого комплекса. Грандчестер снял пиджак и накинул его на стул, в области кармана проглядывается контур набитого бумажника. Прежний я наверняка нашел бы способ заманить их в другую комнату, чтобы щипануть его и снять сливки, но сейчас это кажется неприемлемо грязным делом. Я расслаблен, слушаю как Аманда и Грандчестер перемывают косточки своим коллегам.

– Должен сказать: квартирка чудесная, – говорит Грандчестер. – У Годфри определённо глаз намётан на выгодные инвестиции.

– Да, – неловко ерзает Аманда, – у Саймона тоже есть квартира. В Ислингтоне.

– Но мне вот Суэйнс-лейн нравится, – вмешиваюсь я, – романтика прям в воздухе витает.

Грандчестер указывает на плинтусы. – Много розеток. Вот единственное, Саймон, на чем Роз, моя жена, категорически настаивала, когда мы затеяли большой ремонт в Найтсбридже. Чтобы было много электрических розеток!

Вау, как же тебе повезло с благоверной. Да за такую предусмотрительность надо ебать как следует, пока всё говно не вылезет!

– В наше время это первая необходимость, Вив, – отвечаю я, стараясь противостоять притворному энтузиазму. Начинает накатывать скука, я собираюсь двигать к Стиви, и в это время телефон разражается настойчивым звонком. Встаю, беру трубку, это моя сестра, Карлотта. – Саймон… мама в больнице. Очень сильный приступ астмы.

Мама. Я должен к ехать ней.

Объясняю ситуацию Аманде. – Плохие новости, зайка, – и вижу, как гандоний ебальник Грандчестера позитивно оценивает мою номенклатуру питомцев, – мне нужно ехать в Эдин. Маме стало хуже.

– Ох, какой ужас, что случилось?

– Какая-то респираторная проблема. Она в больнице. Встречусь со Стиви, заберу проходки и прыгну на ночной автобус или в спальный вагон. Вернусь в субботу утром, к концерту.

Аманда встает, чтобы обнять меня. – Оу, милый, сколько же тебе придётся мотаться… Я бы поехала с тобой, но обязалась помочь Виву с завтрашней презентацией…

– Нет, вы должны поехать вместе, я сам справлюсь, – благородно предлагает Грандчестер, и брови уёбка вздымаются, гофрируя его лоб под линией волос.

– Не стоит, – твёрдо заявляю я, и поворачиваюсь к Аманде, – к тому же, это не лучшие обстоятельства, для вашего знакомства.

Итак, отбив все протесты, я выхожу на улицу и направляюсь в Пиктвилль, попутно договариваясь по мобильнику с кучкой лондонских проходимцев о внеплановом отгуле. Даже ёбаные двухпенсовые порнушники и сутеры при новом порядке, созданном мстительной старой каргой с Даунинг-стрит, считают себя корпоративными менеджерами. – Надеюсь, ты не промотаешь к хуям все бабки на трубке, – огрызается Лоуренс. Это ж, по сути, электронный браслет. Он ноет, что я трачу на нём баланс, но если он выключен – психует.

– Это просто побочные расходы. На этом, пожалуй, разрешите откланяться, – и позволяю ему бросить вдогонку обязательное предупреждение о том, что я буду нужен им на следующей неделе, прежде чем кладу трубку.

Звоню Стиви, договорились встретиться в пабе «Shakespeare». Это унылый и бездушный водопой, существующий для голодных до пиздилова футбольных фанатов и ошарашенных туристов, которые изумлённо ахают, пока ультрас переворачивают это место с ног на голову: подрываются, дерутся, носятся, перегруппировываются и активно жестикулируют в этой затянувшейся игре в салочки битыми стаканами с разбитыми ебальниками. И всё это под пристальным надзором полиции, которая крайне редко вмешивается, пока всё не кончится. А как заканчивается – крепят опиздюлившихся, которых отбитые психопаты, державшиеся до поры в стороне, уже подготовили к путёвке в реанимацию, оттоптав им всю бошку, и предъявляют этим бедолагам, и так пребывающим в вегетативном состоянии, обвинения в нарушении общественного порядка и провоцировании потасовки. Сверхурочные и легкие бабки!

Рожа Стиви – потерявшая товарный вид версия той старой, школьной мордахи, точнее, старой школьной мордахи с игровой площадки. Лукоподобное детское лицо (у фронтмена без скул никогда долгой карьеры не бывает), и эти вечно затуманенные глаза, некогда нелепо описанные каким-то редактором NME как «весьма чувственные и одухотворенные» (одних этих слов достаточно, чтобы оправдать культурную смерть этого журнала) посаженные в огромной башке, которую он отрастил. Которая в те беспощадные дни наградила его погонялом Биафрец. Я припоминаю, как он щеголял в дафлкоте, капюшон которого был непозволительно мал для его гигантского купола, и Бегби с пацанами любили дёргать за него, заставляя его плечи и дрожащие руки мотаться из стороны в сторону, отчего он становился похож на плюшевую игрушку. Не менее лестная кликуха «Паддингтон» прицепилась незамедлительно. Бедный Стефанович. Я убедил его обрить голову налысо и сменить этот наряд на поло «Fred Perry» и бомбер «Harrington». Да, он получил начальную оплеуху за то, что посмел попытаться так легко присоединиться к клубу плохишей. Но эта разовая пошлина оказалась малой ценой, ведь это буквально спасло ему жизнь. Дало ему чутка свэга, который он больше никогда не терял, который он впоследствии привнес на сцену. Он мне должен. Все они мне должны. – Малыш Стиви!

– Сай, – говорит он устало, тут же передавая пропуска и браслеты.

– Випки, Аманда будет в восторге, шеф, – и я рассказываю ему о маме, что мне предстоит дальняя дорога. – Но что ещё хуже, у меня денег только на автобус с Виктории хватает!

Намек понят, и он сует мне хрустящую двадцатку. – Ты ёбаный бог рока, – заказываю два лагера. – Во сколько ваш слот?

– Мы ближе к открытию.

– Замечательно… надеюсь, не слишком рано.

– Ближе к вечеру, часам к четырём.

– Идеально для меня, как раз будет время вздремнуть пару часиков, если я вернусь в субботу с утра. А если на чистоту: какой долбоёб программу составлял? Вы ж, ребята, должны быть хедлайнерами!

Он бросает на меня взгляд, который как бы говорит: «Да ты, блять, подъёбываешь?» Всего восемнадцать месяцев назад, до дерьмового второго альбома, Big Tobacco могли бы получить вторую, если не первую строчку на афише. Но это было восемнадцать месяцев назад. – Полагаю, наши дни в статусе хедлайнеров прошли. Повезло ещё, что мы вообще остались в игре и делаем то, что любим, – говорит он, мрачнея на глазах.

Мой ограниченный в росте кент-поп звезда слегка оттаивает, когда мы перебираемся на Викторию: сначала «St George’s Tavern», потом «Marquis of Westminster» и финалим в «Queens Arms», где я перехожу на шоты, подготавливаясь к долгой автобусной поездке. В жизни Стиви случилась трагедия – бывшей звезде пришлось устроиться на нормальную работу, на склад! Он уныло бормочет о том, что должен приносить бабки в дом, для Стеллы, но на самом-то деле, сердцем он рок-н-рольщик, чувак. Его прежние фантазии о мировом господстве нравились мне куда больше, чем вся эта удручающая хуета. Я с радостью покидаю потного экс-поп-пигмея и двигаю в Каледонию.

Автобус до Эдинбурга не богат разнообразием ебабельных тёлочек без сопровождающих. Мне приходится терпеть долгое, тоскливое путешествие на север, злобно поглядывая на эти ходячие пояса верности в брюках, восседающие рядом со своими спутницами. Я страстно желаю, чтобы они все самовоспламенились. Ненавижу мужчин. Дармоеды ебучие. Не, ну правда? Вот что этот убогий балласт привносит в человечество? Я ненавистно сверлю глазами спину одного из хлюпиков, сидящего со слишком-шикарной-для-него-пассией. Как же мне тут не хватает Бегби, чтоб подначить этого дебила уничтожить эту мразь.

И естественно, я сижу по соседству с самым занудным мудаком в автобусе. Сказал, что изучает лингвистику, и давай пиздеть. В основном про немецкий, что в нём есть слова для вещей, которых нет в английском.

– Вообще-то, в древних кельтских языках существует тот же феномен.

– Серьёзно? Ничего себе. Например?

– В шотландском гэльском есть слово, которое значит: «напиться в общественном транспорте, сесть рядом со спящим человеком, облевать его с головы до ног, а потом сделать вид, что он сам себя облевал».

– Вау! Правда?

– Нет, – отрезаю я. Долбоёб учуял перегар, понял намек и заткнулся. Теперь всю ночь спать не будет! А я погружаюсь в неприятный прерывистый сон, который любезно прерывается по прибытию в Шотландский уголок ⁵⁵. Нет ничего лучше, чем сидеть ранним утром в полусонном-полупохмельном ступоре в «Little Chef», под плавящими мозг лампами, в окружении гротескных попутчиков, включая Пиздоумного Кунилингвиста, строящего мне оскорблённую гримасу. При таких мрачных обстоятельствах ты задаешься вопросами самого что ни на есть глубокого, экзистенциального уровня. Почему я здесь? Куда я иду? Допиваю свой перестоявший чай, ковыляю в автобус и скрючив конечности снова впадаю в конвульсивный коматоз, лишь отдалённо напоминающий сон.

Просыпаюсь, во рту пересохло, открываю глаза, пока наш пропёрженый шлюховоз въезжает в пасмурное эдинбургское утро. Глубокая усталость пробирает до костей, как зубная боль. Я добираюсь до Ройял, поднимаюсь и нахожу свою мать сидящей на койке с табличкой ЭВИТА УИЛЬЯМСОН, ковыряющейся в завтраке. Мама выглядит измученной, я обнимаю ее, крайне недовольный тем, что она пахнет как полурассосаный Стрепсилс. Привычный аромат её духов и итальянских трав вытеснен этим ужасным больничным смрадом. – Мам, ты как?

– Я-ах, борюсь, сынок, – признаётся она. Хоть мама иногда и сгущает краски в приступе ипохондрии, сейчас она выглядит по-настоящему опустошённой и подавленной.

Не могу удержаться и вкидываю свою порцию лекарств. – Хорошие новости. Эта девушка, о которой я тебе рассказывал…

– Ох, Саймон, полно у тебя этих девок…

– Но эта особенная, и мы, вероятно, поженимся, – говорю я ей, наблюдая, как её лицо на мгновение вытягивается, и выпускаю на замену переворачивающего игру, покерфейсного Алекса Миллера, – и bambino ⁵⁶ на подходе!

Подпалив фитиль любви, я отступаю, чтобы насладиться фейерверком. Это, конечно же, благая ложь, которую я смогу обернуть трагедией, когда у Аманды таинственным образом случится выкидыш.

Мам, пожалуйста, никогда не упоминай это при ней, она так расстраивается…

За этим следует захлёбывающийся поток вопросов, на которые я отвечаю как могу. В один момент она так завелась, я даже побоялся, что у неё случится новый приступ.

Сфабрикованные новости плотно просачиваются в её сознание, и скажу честно: я никогда не видел свою мать столь счастливой и полной жизни. Наглая ложь – самое полезное из лекарств! Любой клоун, который трубит банальную максиму, что ложь безнравственна, никогда не испытывал радости, наблюдая, как лица обманутых вспыхивают в безудержном восторге! Мы сидим в экстатическом моменте счастья, держась за руки, глядим друг другу глубоко в глаза, и наши души сливаются воедино.

Это святая женщина.

Разумеется, этому не суждено длиться вечно. Шаркая ногами, входит он. Ехидное ебло деловито вертится в поисках потенциальной наживы, и замечает нас. – Оу, ты наконец-то пришёл навестить свою мамашу, типа?

– Как видишь. А ты наконец-то выбрался из букмекерки, типа?

– Я был здесь каждый день. Не то что некоторые!

– Перестань, Дэйви, – говорит мама, – расскажи ему новость, сын. Расскажи ему!

Я бросаю на неё взгляд, который говорит: я никогда и ничего этому пидору не расскажу.

– Саймон женится, Дэйви, наш мальчик… – я тщательно исследую его лицо, что по привычке морщится в фирменной безрадостной усмешке, прежде чем она добавляет, – и малыш на подходе! Я буду бабушкой!

И считываю следующее: судорога, едва-едва заметная, пробежала по вечно ухмыляющемуся ебальнику мерзкого ублюдка. Этот уёбок может сколько угодно культивировать размеренное презрение, глядя на меня, но его поры выделяют затхлый, древесный пар. Смесь запаха стрессового пота и вони старой туши, которую улавливаю только я. Он никогда не сможет побить этот козырь, брошенный мною на стол. И мы оба это знаем. Его жалкое парирование: – Жена и дитё. Да, это-то тебе мозги вправит. По-другому запоёшь!

– Что-то на тебя это не сильно повлияло!

Гандона задел этот упрёк, за него говорило брюзгливое рыло, напоминающее морду самоуничтожающейся змеи, поглощающей себя с хвоста. Глаза ищут защиты у прикроватной тумбочки. Высматривает, чем бы поживиться.

Мама тут же нас пресекает. – Хватит ссориться!

– Я пойду, мам.

– Ага, давай-давай, – он выдавливает смешок, жалко пытаясь отыграть хоть какую-то инициативу, пока я целую и обнимаю свою мать на прощание. – В этом у тебя талант, ни дать, ни взять.

На прощание я поворачиваюсь к этому пустому обреку и криво усмехаясь, подражая менторским замашкам Брайана Клафа ⁵⁷, не забыв поучительно погрозить пальцем, отвечаю: – Это навык, который и вам не грех было бы развить. Во-бл-аго-все-го-ва-ше-го-о-кру-же-ни-я, юноша! Храни вас Господь!

Убогая канонада рычаний, угроз и проклятий, провожающая меня до самых дверей, греет мне душу больше птичьего пения в летнее утро. Больше аромата женского шампуня и духов на моей подушке.

Па-па, папа: даже сломанные часы дважды в день показывают точное время. Я благодарю Бога, что из миллиардов дефектных сперматозоидов, которые этот миазматический, сведённый судорогой монгольский пёс выстрелил из своих гнойных недр в мою горемычную мать, (и бесчисленное количество литских шлюх), именно этот, один единственный, исключительный, идеальный ублюдок сумел проникнуть в её яйцеклетку и подарить этой святой женщине её единственного сына.

И, конечно же, он меня ненавидит. Даже своим бесконечно снисходительным дочерям завидует. И он прав. Старому пидору следовало быть более осторожным со своей спермой.

Выдуманные дети – заебись, а вот реальных – нахуй. Ебучие нахлебники, убийцы сексуальной жизни, пожиратели свободы, машины потребностей.

Мне не терпится позвонить любви всей моей жизни: Аманде Женевьеве Конингсби, но меня что-то удерживает, какое-то необъяснимое чувство. Прорезая насквозь отвратительный центр Сент-Джеймс, убогий, вопящий концлагерь для умственно отсталых, я прохожу мимо ювелирного магазина. Стоп. Сейчас не время для удара, но лучше всегда быть готовым его нанести.

Мы, вероятно, поженимся…

Вместо этого я звоню Марианне Макгрегор, или сейчас она Карр: хуй её знает, смотря насколько сильно она поссорилась со своим стариком. Ах, эта мятежная, но притягательная дева. Сколько же мы морочили друг другу голову…

* * *

Она сидит в углу паба, всё такая же стройная и красивая, как и всегда, несмотря на сурово сжатые губы и эти глаза, пылающие неудержимой злобой на весь мир. Даже бесформенный, отживший своё золотистый пиджак, наспех накинутый поверх обтягивающих джинс и тёмного топа, не может скрыть её изящную фигуру. Подсаживаюсь к ней и быстро завершив базовый обмен любезностями, мы переходим к обсуждению наших возлюбленных, изучая друг друга, как боксеры на битве взглядов. Она показывает мне своё помолвочное кольцо. Это сильно меня кольнуло. Но почему? От ревности? Грусти? Я выставляю это чувство напоказ.

– Я люблю его, – протестует дочь гангстера.

Мне от этого полегчало. – Ты и я, – говорю ей, – мы – любовники. И это факт. Обреченные любовники, но всё же любовники. Мы никогда не перестанем сходиться, что бы у нас ни творилось на личном. Помни это, – мой взгляд становится пристальнее.

Она молчит. Марианна искренне верит, что хоть как-то контролирует ситуацию. Но я-то знаю, что это молчание значит лишь одно: она желает быть соблазнённой. Разумеется, она сломалась первой. – Я не люблю тебя. Я люблю Кристофера!

– Мы выросли в эмоциональном плане, – признаю я, – но меня всё ещё гложет глубочайшее сожаление, что ты и я, а ведь ты лучшая, самая близкая моя любовница, никогда больше не переспим.

В яблочко. Несмотря на её внешнее безразличее, я буквально вижу, как у неё западает грудь. Расстояние не смогло нас удержать. Что-то в наших телах, в наших умах притягивало нас. Это было прекрасно. Вне койки мы только и делали, что срались и причиняли друг другу страдания, но всё это было лишь затянувшейся прелюдией. Дочь Тэма МакГрегора, гангстера. Увы, этому пришёл конец.

Один поцелуй…

Я не свожу с неё взгляд. Глаза в глаза. В голове у меня звучит бесконечная мантра: я люблю тебя, мы поебёмся, я люблю тебя, мы поебёмся… Снова и снова. Она закрывает глаза. Я подаюсь вперёд и касаюсь её губ своими. Замираю, позволяя ей нарастить инициативу и пустить в ход свой язык.

Глубокий поцелуй перешёл к петингу, она кончила. А у неё на флете в Толкроссе, после того, как довел её пальцами, -из уважения к Аманде-я смазываю свой ствол, и проявляя бесконечное терпение, осыпая всяческими нежностями, аккуратно засаживаю ей в очко, пока она надрачивает себе… один сантиметр внутрь, один наружу, чтобы распределить смазку, потом еще один внутрь… её анал пульсирует, пытается вытолкнуть меня… но каждое сокращение предоставляет парадоксальную возможность для дальнейшего проникновения… провожаю темно-синюю вену под её полупрозрачную белую кожу… так и тянет заткнуть ей рот с каждым трепетом ее тела… – Мне пришлось оставить твою киску… для мужчины, за которого ты выйдешь замуж… но это… ммм…

– Какой же ты… Какой же ты, блять, ублюдок…

– Я буду вечно тосковать по твоей писечке… хоть твоя задница и волшебна…

– Заткнись! Заткнись нахуй…

…сладостные непристойности из наших ртов, мы стонем от любви и ненависти друг к другу… но я наслаждаюсь звуками трафика и криками с улицы, льющимся из окон светом… одна моя рука, хватает её волосы, пока другая обвивается вокруг её тонкой талии…

Прекрасная кульминация, синхронная, как олимпийская команда или танцевальная труппа… – Прекрасно… – задыхаюсь – … анал тааак расслабляет…

Её мимолётная покорность в моих объятиях сменяется дёргаными брыканиями. Она вскакивает и прикуривает сигарету.

– Ты чего, красотка?

– Гандон ты! Ты заставил меня предать Кристофера. Какой же ты уёбок, – всхлипывает она.

– Бульвар разбитых мечт – улица с двусторонним движением, детка. Никогда не мог устоять перед тобой. Меня вечно преследует образ твоих глаз, когда ты сосешь мой член.

– Я бы так хотела, чтобы мы лучше ладили…

– Всё-таки, «обреченные любовники» гораздо лучше, чем «плохие партнеры».

– А эта, твоя тёлка в Лондоне…

– Запретная тема, детка, – вскидываю ладонь, вставая с кровати. – Я тебя про женишка не спрашивал. И не касался киски, завещанной другому мужчине. Я проявил уважение и к твоему парню, и к своей девушке.

– Чушь какая… а что насчёт твоего хуя ебаного?

Выглядит чистым, но пахнет затхло. – Он никогда не коснется другой вагины.

Я покидаю разгневанную Марианну и отправляюсь Лит, наслаждаясь насыщенной смесью запахов морской соли и канализационных стоков. В церкви Святой Марии проводится ритуал исповеди. Я сообщаю новому Грязному Животному, что с моего последнего визита прошло много лет. Упоминаю свои измены. – Я хранил верность, отец. Было время, когда преподобный закрывал глаза на гетеросексуальный анал…

– Вы о чем вообще говорите-

– Но все мы грешники, рожденные во грехе, разве нет?

Он бормочет какую-то набожную хуйню, как и подобает мужчине, который никогда и дырку-то не пробовал, в лучшем случае только хористов ебал. Его слова ничего не значат: нихуя он не может даровать. Он лишь офисный клерк, и его миссия здесь – разливать церковный чай, пока я тут душу изливаю. Значим только сам акт исповеди.

Он выдавливает из себя моё отпущение грехов. Две ложки сахара, пожалуйста, мудила. С чистого листа. Как новенький. Католицизм: лучшее изобретение в мире. Я заглядываю в «Marksman», заказываю отвратительный «Tenents», но никаких следов истинного Верховного Епископа Лита не наблюдаю. И никаких известий от собравшихся о том, где он или что с ним. – Эдди, ну Эдди-то, да, – услужливо заявляет один из старых хриплых пропойц, – может быть где угодно.

Я оставляю своё пойло и эвакуируюсь из помещения.

Вернувшись в нашу хату, я застаю выписанную, но всё ещё бледную как тень маму на диване, в окружёнии суетливых сестёр. Она настаивает, чтобы я возвращался к Аманде. – Я должна… ах… познакомиться с этой девушкой! С девушкой, ах-которая носит моего внука!

Собираюсь отчаливать, но Карлотта -уже стала пошире, Луизы-хватает меня в коридоре и спрашивает: – Ты чё задумал?

– Налаживаю жизнь, сестренка. А ты что надумала?

– Я слежу за тобой, – резко огрызается она, прежде чем ее большие глаза смягчаются. Сжимает мою руку. – Смотри там, будь осторожен.

Бедняжка Карли недавно рассталась с кавалером. По заверениям сестёр – он бабник, разбил ей сердце. Женщины: ну что они, блять, находят в мужиках? Это выше моего понимания. Будь моя воля, я бы платил им вчетверо больше за ту же работу. И поглядел бы, как общество мгновенно исцеляется, пока эти бесполезные хуедрыги массово выпиливаются.

В ночном автобусе обратно мне удаётся урвать несколько часов бредового REM-сна ⁵⁸. Когда я добираюсь домой по вялому траффику ещё не пробудившейся субботним утром транспортной системы, Аманда восхищённо встречает меня. – Ты замечательный сын, а этот ужасный автобус… Я дала бы тебе денег на поезд.

– Я знаю, дорогая, но мне нужно самому покрывать собственные расходы и экономить. Видеобизнес пока только начинает набирать обороты, – я смотрю на часы, – и нам, судя по всему, пора бы последовать его примеру!

Мы двинули на восток, бодро приближаясь к месту действия. Перепихон с Марианной привёл к глубокому самоотвращению, но мой отказ от вагинального погружения, за которым последовала очищающая исповедь, означает, что с духовной точки зрения никакой измены не было. Но тем не менее, я твердо решил, что больше не допущу подобного поведения. Подавляю рвущийся наружу зевок: конечно, неплохо было бы как следует отоспаться, но я держусь, движимый ВИП пропусками и нескрываемым азартом Аманды.

Жаркий, душный, знойный лондонский летний день, мы следуем за толпой на звуки музыки в парк Виктория. Небо ясное, голубое, несмотря на прогнозируемый ливень. А пока его нет, я не замечаю на фестивале ничего плохого: живая музыка, красивые тёлочки, а если повезёт снять какую-нибудь – вообще красота.

Но мы, разумеется, снимать никого не будем.

Big Tobacco вот-вот выйдут на свой мёртвый сет во время послеобеденного чаепития ⁵⁹. Они заявлены после очередной распиаренной NME кучки несуразных студентов, проматывающих трастовый фонд родителей. Мы досматриваем сет этих уродцев, типичных обитателей камденского ⁶⁰ таунхауса, купленного папашей. Они скачут по сцене, завершая клишированный плагиат своих претенциозных винильных коллекций.

Замечаю, как она откидывает волосы рукой, глаза полуприкрыты, и меня слегка коробит: походу Аманде заходит эта хуетень. Это первый рэд флаг за всё время. – Как они тебе? – обрушивается она на меня.

Самый бездарный, бесячий уёбков сброд из всех, что когда-либо собирались на сцене…

– Интересное сочетание: классический рокешный напор предБлэкморовских Deep Purple, плюс щепотка экспериментального кэмпа первых двух альбомов Roxy в сотрудничестве с Ино.

– Да… я думала примерно в том же ключе, – заинтересованно восклицает она.

Благослови её Господь. Эта улыбка. Я чувствую, как моё восприятие меняется: эти совершенно бестолковые, лишённые яиц, переоценённые куски кала, не несущие миру ничего, кроме тупого, самодовольного чувства собственного превосходства, медленно преобразуются в моём -стремящемся-угодить-этойбогине-сознании в парочку своих в доску пацанов, которые «шарят, чувааак»… то, что раньше было поводом для драки, теперь стало милой чудаковатостью. Любовь меняет меня…

Группа завершает сет под сдержанные аплодисменты нескольких камденских мажоров, стоящих перед сценой -их так мало, что можно даже не переживать, обслужат ли тебя в «Good Mixer» ⁶¹-, и строем уходит со сцены. Вики-парк потихоньку заполняется народом из Хакни и Брикстона в предвкушении Big Tobacco, и я улавливаю, как моя любовь с благодарностью поглядывает то на золотой браслет-проходку на своей руке, то на свисающий под её дивным лоно ВИП-пропуск, добытый самим Стиви Хатчинсоном из Лита. Наблюдать его на сцене – всегда сюрреалистичный опыт: это же тот самый недоразвитый хоббит, что сидел напротив тебя в Литской школе, разделяя твой ужас, когда громогласный рёв и хищные взгляды Нелли Хантера, Рэба Райланса, Сазерлендов всех мастей и, конечно же, ёбаного Бегби, метались по всему классу, как зловещие прожекторы, выискивая следующую жертву.