Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц)

Ну и, короче, захожу я во фруктовую лавку. Девушка в зелёном комбезе стоит за прилавком и разговаривает со старушкой. Ну уж очень этот зелёный комбинезон мне понравился. И не только из-за «Хибс» или растений, что это цвет жизни, типа, а я просто всегда люблю, когда девушка в зелёном. У неё длинные черные волосы, через них проглядываются красные пятна по бокам лица. Позади стойки стоит электрическая каминка, от которой нехило так жаришка напирает.

И вот он, чувак. Просто лежит.

Кошелёк.

Бабульки с такими ходят, старомодный. Ну с маленькой защёлкой такой, понял? Кассовый аппарат и пожилая дама заслоняют его от взгляда девушки за прилавком. Да и не то чтобы девчушка за прилавком вообще стала бы сильно париться. Молодая совсем, вон, всё лицо в прыщах. Прыщи, вот что её отвлекает. Ну, типа, не в том смысле, что из-за них ей плевать, что её магазин обчищают, а просто у неё, типа, голова совсем другим забита. И старушка такая разворачивается и выходит наружу. А я просто поднимаю кошель и в карман его. Чистой воды инстинкт, чувак, сердце колотится: бум-бум-бум. Потом беру один банан и протягиваю свою последнюю десятку. Девчушка за прилавком смотрит на меня, как на бедолагу какого-то, что, в общем-то, типа, недалеко от правды. – Всё-таки лучше фруктами перекусить, а? Полезнее, – говорю. Потом показываю на обогреватель: – Ух и жаришка тут!

Она молчит. А я жёстко очкую, что бабулька сейчас вернётся и будет тыкать на меня пальцем, мол, «вот же он», так что я сваливаю, валю-валю.

Вырываюсь на улицу, чувствую себя как-то погано. Старушонки и след простыл. Наверное юркнула в какой-нибудь подъезд или лавку. Если последнее, она заметит, что кошелька нет. Ну я и рванул, уплетая банан на ходу. Такой дубак, чувак, дождь, ветрище… Я шлёпаю обратно по холодному серому бетону Уока и надеюсь, что девчушка за прилавком не подумала, что я подколол её за прыщи: ну, типа, намекнул, что ей надо питаться правильно, когда ляпнул ту хрень про бананы. Я бросаю кожуру, но потом такой: «погоди-ка, чувак, подумай», и всё-таки поднимаю её – мало ли, вдруг какая-нибудь старушка с хрупкими костями подскользнётся и шлёпнется на ней.

И тут я вижу ту самую бабульку! В синем пальто, громоздкая, но на очень тоненьких ножках, топает по Уоку. Кажется, что если бы ей удалили все варикозные вены, то у неё и ног-то не осталось бы, она бы просто не встала. Грешно о таком думать, чувак. И вот не зря же я подобрал ту банановую кожуру! Она сворачивает на Лорн-стрит, и я какое-то время следую за ней. Надо бы вернуть ей бабки, но на кармане ж ноль вообще, а мне нужно купить Малышке Сэмми что-то на день рождения… Жёсткая дилемма, чувак: бессердечный дядя или уличное отребье… чел, я просто не смогу посмотреть в глаза Малышке Сэмми, если приду к ней с пустыми руками…

Вижу, как к нам навстречу идет одна из моих сестёр, наша Рошин, рукой машет, но не мне, а старушке! – Привет, миссис МакКерчер!

– Привет, моя хорошая, – отвечает старушка. Судя по её довольной мине, она ещё не в курсе, что лишилась кошелька. Чувак, блин…

Потом Рош замечает меня и говорит: – А ты что тут делаешь, Дэнни?

– Да я всё по этим улицам бродил, да старую-добрую песню голосил ³³, – улыбаюсь я, разглядывая старушенцию. Чувак, этот кошелёк в кармане – такое чувство, будто его с Луны видно, как он сквозь одежду выпирает. – У дочурки Шоны, Малышки Сэмми-то, на выходных день рождения, как бы, да.

– Ага, помню. Заскочим, как только Крейг заберёт пацанов с футбола, – отвечает Рош и поворачивается обратно к этой миссис МакКерчер, даже не представив нас друг другу, и они просто треплются про какую-то Лиззи Сёрс, чьё имя мне ни о чём не говорит.

Ну и я просто говорю «пока» и ухожу вниз по дороге, а кошелёк – что твой горячий уголёк у меня в кармане. Нет, бабулька так и не врубилась, что он пропал! Я двинул через заброшенную промзону, юркнул в парк и спрятался в укромном уголке. Кругом деревья, а сзади – каменная стена. На дальней стороне парка ребята рубятся в футбол. Я быстренько оцениваю содержимое. Да ладно! Шестьдесят фунтов! Вот свезло! Теперь Малышка Сэмми не останется без подарка, такие деньжища! Да блин, это тебе не хухры-мухры, особенно когда ты в дом ни копейки не приносишь. А может, и для Эли чего-нибудь этакого прикуплю! Вместо этого старого взгляда «опять провал, Мёрфи» её личико озарится, и она скажет: «Красава, Спад».

Сменить пластинку на «Hunky Dory» ³⁴, просто чтобы добавить хотя бы немного красок, ну хотя бы разочек.

У старушки же есть семья, они её поддержат. Может, это будет для неё жизненным уроком. Учиться-то никогда не поздно! В общем, все в плюсе!

Я уже почти лечу по дороге, мимо четырех питейных заведений и молодого барыги, стоящего в дверях магазина, который так и пилит меня взглядом. Но нет-нет-нет, не в этот раз! Сегодня для него день не рыбный!

Ближе к вечеру я втыкаю перед теликом, а Эли, перед тем как уйти на смену, готовит ужин. Фасоль «Heinz» с беконом, всё из одной жестянки, на тосте. Прекрасное блюдо! По крайней мере, так в рекламе говорят.

– Ну ладно, Дэнни, – говорит Эли и ставит тарелку мне на колени. – Прости, мне пора… бежать, – говорит.

– Крутяк… спасибо… – говорю я. Она выглядит просто шикарно. Облегающая фиолетовая кофта и обтягивающие джинсы. А как она подвела свои глазки-вишенки. Эта блестящая помада… ох, чувак… И тут я понимаю, что хотел бы прямо сейчас устроить шпили-вили. Вот понимаешь, я как нашёл кошелёк, снова чувствую себя мужиком, который может… ну, который охотится, ищет добычу, мамонта тащит в пещеру!

Но она уже за дверью.

В телике опять новостной чувак, с голосом этим своим. Тон как у прокурора, в таком обычно говорят: «Вина Мёрфи доказана!»

«Пенсионеры Шотландии буквально умирают от голода, так утверждает исследование, проведённое Центром социальной политики Университета Стратклайда. Лейбористская партия, и ШНП тут же воспользовались этим, раскритиковав политику консерваторов за то, что те втянули пожилых граждан Шотландии в ловушку бедности. Однако правительство не раскаялось, и государственный секретарь Шотландии Малькольм Рифкинд заявил…»

Ой, ну его, мужик…

Я переключаю.

«По мере того как мы готовимся к суровой зиме, главным убийцей пожилых шотландцев в самые холодные месяцы является не болезнь сердца или рак, а переохлаждение, так утверждает новое исследование. Доктор Билл Роксбург из…»

О нет… что же я наделал? Старушка МакКерчер, наверное, уже лежит при смерти, вмёрзшая в лёд, голодная, а переохлаждение гложет её дряхлые кости. Прям вижу: полиция у меня на пороге, потом я в суде, на скамье подсудимых, и девчушка из продуктового внезапно показывает на меня пальцем и говорит другим голосом, таким, знаешь, важным и с английским акцентом: «Убийца – не кто иной, как Дэниел Мёрфи!»

И тогда кармический прокурор сказал бы: «Было бы куда гуманнее, если бы Мёрфи пустил пулю в голову этой бедной старой женщине!»

Ведь я хуже, чем торийское правительство. Я, получается, государственный агент, чувак. Я же сделал это с бедной старушкой МакКерчер, как бы, от имени правительства Её Величества. Ассасин Мёрфи на службе Тори ³⁵, избавляющий государство от непродуктивной обузы… Я ж прям как тот парень из «Преступления и наказания», о котором Рентс вечно зудил, мне эту книжку ещё Крисси Безликий в пертской тюрьме всучил. Ну там тип с несколькими личностями убивает старуху и с катушек съезжает… прям как я сейчас, я ж сейчас тоже натурально с катушек слечу!

Но пока никто ничего не просёк… я должен вернуть ей этот кошелёк!

И вот я уже на улице, пулей несусь обратно по своим следам, ищу ту женщину. Вспоминаю о бедняге Крисси Безликом, вообще его зовут Нейсмит, и о том, как сильно он обжёг лицо при пожаре. Зэки бывают жестоки, чувак. Старушки всё нигде не видно. Ну я и пошёл к Рошин. Она со своим парнем, Крейгом. Неплохой чувак, хоть и джамбо, конечно. Он смотрит телик, а дети, два мелких пацанёнка, играют у его ног с солдатиками. Эти дети получают всё, что хотят, не то что Малышка Сэмми. Не чувствую я к ним того, что чувствую к Малышке Сэмми. Ну и я, короче, захожу на кухню к Рош и перехожу на шёпот – Помнишь ту старую женщину, с которой ты разговаривала, когда я встретил тебя на улице?

– Миссис Маккерчар?

– Да. Где она живет?

Рошин смотрит на меня: – Ты думаешь, я тебе скажу, чтоб ты её хату обчистил? Я не настолько тупая!

И мне нечем крыть, чувак, потому что, без сомнений, репутация у меня не ахти, но я пытаюсь начать жизнь с чистого листа, а не с чайного…

– Да нет же, чёрт, не в этом дело, Рош, я клянусь своей жизнью, твоей и твоих детей, правда. Я нашёл кошелёк в фруктовой лавке, но никому не сказал, а потом увидел, что ты с ней разговариваешь, и раз уж она была там до меня, я подумал, что, возможно, это её кошель.

Её глаза сверкнули, и она посмотрела в сторону Крейга и детишек.

– Я отнесу его ей, – и протягивает руку, чтобы я отдал ей кошелёк.

– А я с тобой пойду, – говорю. Не то чтобы я ей не доверял, но она ж чистокровная Мёрфи, чувак. Гены пальцем не сотрёшь, знаешь ли.

Она лишь пожимает плечами, мы оставляем Крейга с детьми и идём к старухе. Снаружи, чувак, дубак лютый, прям до костей прошибает. Даже флиска не спасает. Не, ну прикинь? Где это видано, чтоб в ноябре во флиске трясло. Бред какой-то.

К счастью, старая миссис МакКерчар живет не сильно далеко, всего лишь на Халмир-стрит. Рош представила меня как своего брата, и старушенция пустила нас. В хате тепло, греет газовый камин, но пахнет кошачьим ссаньём. Я насчитал троих. Тянусь погладить одного, того что сидит на спинке дивана, но он просто отстраняется. Рош объясняет старой миссис Маккерчар: – Мой брат был в том же магазине, что и вы, и думает, что вы возможно потеряли этот кошелёк, – после чего она поворачивается ко мне: – Покажи ей, Дэнни!

– А, да, – говорю я и достаю кошелёк.

Бабулька смотрит на него. Потом достаёт из своей сумки другой кошелёк. – Это не мой, сынок. Мой вот.

– Но… но…

Так чей же тогда…

– Ну ладушки… что ж, увидимся тогда… – я подрываюсь и несусь вниз по лестнице.

Слышу, как Рош кричит мне вслед: – Куда собрался?! Верни, это моё!

– И моё! – скрипит миссис МакКерчер у неё за спиной. – Вы, вообще-то, в моём доме!

Я оглядываюсь: – Уже нет!

И вот я уже выскочил на улицу, довольный, с кошельком на кармане.

Я вытащил деньги из кошелька и выбросил его в мусорный бак. И тут же, в это самое мгновение, моё настроение меняется. Будто тьма какая-то пробудилась внутри меня, чувак. Господи, как же паршиво. Я почти плачу от злости прямо на улице, потому что я даже не могу украсть подходящий кошелёк, а этот даже вернуть не могу! Я бесполезен для Эли, бесполезен для Малышки Сэмми.

Я бродил целую вечность, в полном отчаянии, чувак. Такое чувство паршивое, вот знаешь, когда думаешь, типа, что все пошло наперекосяк и никогда не станет лучше? Я увидел вывеску:

FOR RENT

И я вспоминаю Марка Рентона. Все те бабки, которые мы наварили на той сделке. Мы впятером были корешами, но Рентс кинул нас всех. Марк… почему ты это сделал?

И я решил, что должен постараться, чувак, постараться стать лучше.

Образование.

И как только эта мысль пустила корни, я прохожу мимо витрины на Далмени-стрит и замечаю табличку на двери:

КЛАССЫ ЛИКБЕЗА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ.

Это же именно то, что мне нужно, чувак, грамотным стать. Рентсу же это помогло.

Вот теперь я чувствую себя чуток пободрее. Будто сделал шаг куда надо, чувак. Вкинул десятку за курс… Остается еще полтинник на подарочек для Малышки Сэмми, и ещё можно сводить Эли куда-нибудь посидеть, на ланч или ужин. В какое-нибудь кайфовое место, типа «Compass»! Этот кошель-то явно потерял тот, кто мог бы себе позволить сходить в такое место, в конце-то концов!

И все счастливы!

Ведь я не отброс, я не торчок, и за баян я больше никогда не возьмусь. А я… я люблю. У меня доброе сердце, и этого никогда не поймут такие, как Больной, и даже Марк, обокравший нас! Доброе сердце и любовь доброй женщины – вот все, что тебе нужно!

Часть 2

Наставник

Наркотики пустили под откос их главный проект – вечную погоню за любовью, но переезд в Лондон потихоньку перезапустил его. Рентон и Больной в итоге даже последовали примеру Эдди Риса и махнули в море, Ну, правда, чисто символически. Пока Рис огибал Мыс Доброй Надежды в ожидании новых свершений, глядя в бритвенное зеркальце на свою идеально имитированную улыбку барселонского цыгана, работающего в порту, они подрабатывали стюардами и грузчиками на курсирующих через пролив между Харвичем и Хук-ван-Холландом паромах.

Их Наставника уже давно не видели ни в Лите, ни в Грэнтоне. Грузовые суда, отплывающие из старого порта, стали редкостью. Местным морякам приходилось брать билет на поезд до Халла или на самолёт аж до самого Монтевидео, чтобы наняться на корабль. Для литских моряков, Монти был таким же близким направлением, как и Хамберсайд. Эдди Рис регулярно бывал и там, и там.

И вот однажды Эдди попросту исчез с лица земли. Завершив рейс на Филиппинах, он так и не вернулся к Джесси и детям. Последним его видел Дэйви Копленд, старый боевой товарищ. Под конец пьяного ночного загула по барам Манилы Эдди сказал Дэйви: – Море, блять, единственное стоящее место. На земле – только хуй сосать. Все проблемы начинаются, как только сходишь на берег. А исчезают, когда лодка отчаливает от причала.

У судоходной компании не было никаких данных о его местонахождении. Будто Земля стала плоской, и Эдди Рис просто уплыл с её края в небытие космического пространства.

Рентон и Больной лелеяли фантазию о том, что он стащил одну из шлюпок и по звёздам проложил курс к берегу. Скорее всего, по прибытии, он обнажил зубы цвета слоновой кости в улыбке угольно-черного мадагаскарского моряка, которого он некогда знал, и подцепил какую-нибудь подвыпившую девушку, отставшую от друзей и упустившую последний транспорт до дома. Но если отбросить романтику, то ещё до того, как их дороги разошлись, Саймон Уильямсон и Марк Рентон сошлись на том, что останки их старого наставника с большей вероятностью могло прибить к берегам Монтевидео, чем Халла.

Вскоре в порт Лита на пассатах начали просачиваться слухи о второй семье в другом городе. Легенды об Эдди Рисе набирали обороты.

Преследование

Глава 8Кухня

Глупость – покров для плутовства.

А стыд – покров гордыни.

– Уильям Блейк

Новый год – я и не думал, что до него доживу. Если уж на то пошло, то и до прошлого я дотянуть не планировал. И самое безумное: я наконец чувствую, что доживу до следующего. Да, дела, походу, налаживаются. Невероятно, но Арьян, хоть и раскидывался обещаниями под кокосом, – всё же не пропизделся. Он таки нашёл мне флэт. Более того, этот пиздюк нашёл даже два.

Первую квартиру чудесным образом подыскал тот кореш Арьяна, у которого своё агентство в городе. Арьян предупреждал меня, что Миз -он же Питер Мурен-тип сомнительный, замешан в куче сомнительных муток, но в плане деловых отношений он, как правило, прямолинеен. Когда я встретил его у условленного дома в Пайпе, я был готов к худшему. Миз оказался потрёпанным на вид, беспрерывно курящим фраером с жирными чёрными волосами и помятым лицом, неотрывно буравящим тебя своими тёмными, заплывшими глазами, пока не вынудит отвести взгляд. – Уже на низком старте, – он посмотрел на мой чемодан.

Так и было. Я готов был переехать в любую дыру, лишь бы свалить из этой ёбаной гостиницы. Один месяц, что я планировал там провести, растянулся на четыре. Я и сам искал варианты, но всё было либо безумно дорого, либо упиралось в непролазную бюрократию с кучей справок и поручителей. Но Арьян заверил: «Мизу вся эта хуйня не нужна». Я так хотел убраться из этой скучной, тесной комнаты, что сразу побросал свои вещи в колёсный чемодан и попёрся с ним через весь город до квартиры на Рустенбургерстрат.

Квартирка оказалась маленькой студией в узком переулке, где вовсю шёл ремонт. Располагалась она на верхнем этаже, куда вела тесная лестница, а из окна открывался вид на пустырь, где на месте снесённого дома строили новый. Но для меня уже это было роскошью, это было моё личное пространство. Район был полон жизни – на перекрёстке с Ван-Востраат бары и кофейни стояли буквально на каждом шагу.

– Если будешь следить за порядком и платить вовремя, – Миз выпучил свои пронзительные, крысиные глаза, – я предложу тебе вариант получше.

Тогда я подумал, что это всё пиздёж. И вот, всего три недели спустя, я зашёл в его офис на Дамрак, чтобы рассчитаться. Он сидел за столом, выковыривал грязь ножичком для вскрытия писем из-под острых ногтей, зажатым в толстых, пропитанных никотином пальцах. – Нашлось местечко получше. Ближе к центру.

– Да мне и в Пайпе хорошо, – пожимаю я плечами. Ведь так и есть. Да, студия размером с конуру, но мне нравится этот район. Клёвое место, и до центра всего несколько остановок на трамвае.

Миз медленно качает головой и терпеливо, будто обращаясь к кретину, говорит: – Ты бы хоть посмотрел сначала.

Что ж, риск – дело благородное. Мы двигаем за угол к Брауэрсграхт. Неспешно идём вдоль старого канала пивоваров, усыпанного плавучими домами, где небольшие пивоварни были переоборудованы в многоквартирные дома. Несмотря на то, что это центр, прямо у канала, в самой крутой части Йордана, я готовлюсь к худшему. – Сколько будет стоить аренда?

– Столько же, сколько и за прошлую. И можно платить помесячно.

Мы поднимаемся по узкой лестнице, он открывает дверь, переступаем порог, и я чуть-ли не падаю в обморок от изумления. Поверить не могу, как же тут ахуенно! Арендная плата более чем приемлема для жилья с видом на канал. Я называю такие «односпальной квартирой», хотя на деле это скорее студия с двуспальной кроватью -и я очень надеюсь её в скором времени разделить-установленной в нише за портьерой, рядом с гостиной.

После быстрого тура по квартире, Миз берет у меня пачку гульденов в качестве залога, и кидает мне в руку связку ключей. Сказал, что арендную плату нужно вносить в первую неделю месяца, наличными, в его офис на Дамрак.

– Арьян поручился за тебя, – в его голосе проскальзывает угроза.

Затем он ушёл, оставив меня распаковывать свои скудные пожитки и раскладывать их в большом шкафу-купе с дверцами-зеркалами. Я воодушевлённо оцениваю обстановку. Единственный недостаток этой квартиры, в отличие от хаты в Пайпе – предыдущие арендаторы почти ничего после себя не оставили. Я собирался заменить всё их дерьмо на свои вещи, но всё откладывал: а теперь – без вариантов. Квартира кажется огромной и пустой. Здесь только чёрный кожаный диван, журнальный столик, пара стульев и двуспальная кровать в нише. К счастью, матрас выглядит совершенно новым, моя пружинящая на нём задница подтвердила его достоинства – идеальный баланс мягкости и жёсткости.

Окна большие, распахиваются настежь. Под ними рейка с закалённым стеклом, что-то типа балкона, с которого открывается вид на канал, заставленный плавучими домами. Здесь чувствуешь себя частью элитного общества. Наблюдаешь за семьями, которые всё ещё едят прямо на палубе под огромными потолочными обогревателями. Прохожие гуляют с собаками или едут на велосипедах, с корзинами, набитыми продуктами. Походу, дела налаживаются. Пара постеров на стены, и это место станет дворцом!

Вот чего мне будет не хватать из отеля, так это круассанов (они были пиздец хороши) и мимолётных взглядов на Моник, очаровательную администраторшу. Несмотря на перемежающееся присутствие её бойфренда-байкера, я жалею, что так нормально и не поговорил с ней. Но так уж вышло: когда меня ломало, мне было не до социальных активностей, а когда я приходил в себя, начать разговор было бы уже странно.

Но я уверен, что в этом районе полно и симпатичных тёлочек, и добротных пекарен, так что я с нетерпением приступаю к исследованию. Прямо за мостом – уютный бар, а за углом, на Оранжевой крытой улице есть кафе, где продают гаш. Чуть дальше ещё одно, там торгуют едой с высоким содержанием соли и сахара, чтобы удовлетворить жор, который нагоняет продукция их соседа.

Позади пролегает Харлемерстрат – оживлённая улица, ведущая в центр, заставленная кофешопами и другими заведухами в которых толкают стаф, со старым многозальным артхаусным кинотеатром. Я покупаю несколько тарелок, столовые приборы, кастрюли и сковородки в местном хозяйственном магазине, затем спускаюсь по Дамраку в универмаг «De Bijenkorf» за люксовыми постельными принадлежностями. На этом лучше не экономить; в конце концов, так можно закрыть все вопросы на добрую треть своей жизни, с минимальными затратами. Вот бы и всё остальное решалось так же просто.

И вот я уже распаковываю свои покупки и застилаю кровать. Забравшись под новое одеяло, я предаюсь долгой, рьяной дрочке на Моник из отеля, вспоминая те самые сетчатые чулки со швом на задней части, которые она носит, или, по крайней мере, надевала как-то раз. В своей фантазии я ебу её сзади, наклонив над стойкой регистрации. Этот образ работает и я быстро кончаю в носок. После этого, пережив короткий приступ самоотвращения в духе «жалкий дрочила, тебе бы тёлку завести» я засыпаю и впервые за долгое время сплю крепко и глубоко.

Проснувшись следующим утром, я кутаюсь в своё мешковатое пальто, доставшееся от отца, и выхожу на улицу, чтобы купить круассан. Солнце ярко светит, но это бодрит, я наслаждаюсь прогулкой и холодным воздухом, пощипывающим лицо. Я оказываюсь на Ньювезейдс Воорбургвал. В Квартале Красных фонарей царит раскрепощённая атмосфера – не так давно в Голландии была легализована проституция. Я двигаю дальше по набережной Сингeла, прохожу мимо внушительного отеля «Doelen», поражаясь его сумасшедшей башне.

Пока я спускаюсь по улице Ньюве Доленстраат, чтобы заглянуть внутрь, двое носильщиков курят сиги, сгрудившись в дверном проеме. На приливе бодрости, я подваливаю к ним и интересуюсь, не ищет ли отель новых сотрудников. Один из них, молодой парень с широкой улыбкой до ушей и тёплым взглядом, представляется Омаром. Он проводит меня внутрь этой роскошной гостиницы, в тесный офис за ресепшеном и просит заполнить анкету, вопросы продублированы на английском и голландском. Затем заходит другой парень, постарше, в синей рубашке и мятых чёрных брюках, бегло осматривает заполненный лист. Верхний свет делает его волосы почти невидимыми: шелковистыми, похожими на паутину. Его брови нахмурились. Я то подумал, что это будет одна из тех историй типа «мы вам перезвоним», но чуть на говно не изошёл, когда он вскинул голову и сказал: – Можете приступить прямо сейчас?

Блять…

Меня будто молния страха пронзила. Работа всегда приводила меня в ужас. Вкалывать на дядю… лично я приравниваю эту хуйню к долговому рабству. Но собираю волю в кулак. – Да, конечно.

Работа есть работа. Но хуярить на кухне, стоит признать, дерьмовее некуда. Я-то метил на должность обычного портье. Таскать чемоданы постояльцев по номерам гораздо пизже, чем впахивать на раскалённой кухне. И я бы смог смириться даже с этим вычурным мундиром, но по глупости проболтался о своём опыте работы в кейтеринге на лондонских и транс-ла-маншских паромах. И вот он я, брошенный в очередное ёбаное пекло, где на меня орут долбоёбы всякие за ноль чаюхи.

Когда я выхожу на следующий день, начальник, от которого пахнет свежевыстиранным бельём, выдаёт мне форму – такую же чистую, с иголочки, как и сам этот мудак. Затем Омар, улыбчивый марокканец с жемчужными зубами, ведет меня вниз, на кухню. Я знал, что меня ждёт, но всё равно чувствовал, будто вхожу в раскалённую топку. Невозможно даже описать непосвящённым тот дантовский круг чудовищного безумия, что воплощает собой труд на кухне большого отеля. Поначалу в этом хаосе, где люди носятся и орут друг на друга, кажется, будто ты и есть еда ебучая, которую тут прожаривают по полной. Да, ты акклиматизируешься к этому истощающему жару, но лишь отчасти. Я в игре. Стратегия проста: держать нос по ветру, а позже попытаться пробиться наверх на должность портье.

Ожидаемый всеми мудак быстро материализовался. Шеф-повар, Борис Штальман, типичная алкота. Его дряблое тело должно было бы расплыться, но судя по всему было скованно вечным озлобленным напряжением, что особенно выдавали красные лицо и шея – один сплошной рубец под густой проседью. Хотя Омар уверяет меня, что его английский хорош, Штальман каждый раз начинает коверкает слова в стиле «Старски и Хатч» ³⁶, стоит только мне или моему новому марокканскому корешу (который тоже ломает этот язык через колено) рот раскрыть.

Конченый уёбок, по-другому не назвать.

Но надо продержаться. Это как оставить геры на потом.

Борис незамедлительно ставит меня на нарезку овощей. Я довольно хорош в этом и решаю работать на высокой скорости, чтобы смена пролетела быстрее. Уже представляю, как ворвусь в клуб сегодня ночью, считаю часы до конца смены. Вдруг передо мной появляется этот свежевыстиранный лобастый бригадир, которого Омар представил как Маурисио. Он говорит мне поумерить пыл, типа «у нас что, пожар?» и при этом с ненавистью смотрит на Бориса. Ну и чтобы на меня сходу не навешивали ярлык изгоя или тупорылого кретина, я послушно принял правила игры, ответив кивком с подмигиванием.

Смена была просто адской, я так выебся, что почти решил к хуям послать запланированный поход в клуб, и просто завалиться спать. Но порыв холодного воздуха оживляет меня, и я тут же возвращаюсь в игру. Возвращаюсь домой в сумерках, делаю себе сырный омлет, решив не открывать к нему банку бобов в томатном соусе. Я планирую чуть позже вкинуть пару таблов и не хочу всю ночь пердеть, как старый пьянчуга.

Накинул одежду полегче: большую тишку, широкие джинсы, зелёную куртку на молнии и вернулся на улицу. Я пробираюсь по Йордану в клубу «Mazzoо». Холодрыга невыносимая, но в клубе будет жаришка. Как и ожидалось, едва я захожу и направляюсь к танцполу, как на меня обрушивается мощный техно-бит, и жара обволакивает меня. Здесь тесно и душно, но после смены на кухне это вообще не беспокоит. Диджей немного завысил темп, как мне кажется -об этом говорит и отсутствие девочек на площадке-но, похуй, я просто тону в этой мощи. Возле туалета я беру ешки у дилера с квадратной челюстью.

Царит прекрасная атмосфера: коммуникация не обязательно должна быть вербальной, чтобы быть настоящей. Я наслаждаюсь этим Новым годом в одиночку, бесцельно слоняюсь и киваю встречным, упиваясь своей анонимностью. Рад, что не наткнулся на Арьяна или кого-то ещё из того хлипкого круга общения, что я, вопреки самому себе, успел тут набрать. И тут я замечаю девчонку, вроде бы знакомую. Она здоровается со мной. Я пытаюсь сообразить, откуда я её знаю, как вдруг подходит Омар с неизменной широкой улыбкой. И до меня доходит: половина мудаков в этом клубе, похоже, работают в отеле. И лобастый Маурисио тут как тут, почти неузнаваемый в своих рэйвовых шмотках, обнимает меня. Такое чувство, будто я сегодня сдал какой-то экзамен, и я даже понял, какой именно. – А я думал, ты Бориса с собой приведешь, – шучу я.

Он смотрит на меня с недоверием, а потом начинает смеяться. – Да на хуй этого пидора!

Таблы начинают переть, и прям хорошо так: меня слепит, тело становится ватным. Световое шоу сносит башню. Часы вот-вот пробьют полночь, диджей убавляет музыку и начинает отсчет. Это эйфория; безумные объятья и удары воздуха, когда он снова погружает нас в транc, в такт грохочущему биту. Появляется Арьян, и вечеринка перетекает к нему в квартиру – ту самую, со стремянкой, ведущей к дыре в потолке. Я чувствую, что я здесь свой, что у меня есть глубокая связь с этими людьми, которых я почти не знаю. И что бы в жизни ни произошло, мы навсегда останемся друзьями. Ничего подобного я не чувствовал к своим друзьям дома. Связь – да, была, но я никогда не был уверен, что она вечна. Урок, который усваиваешь, когда перешагиваешь определённый возраст и переезжаешь в новый город: ты, оказывается, сам можешь выбирать себе друзей.

И ещё один, туда же, – экстази в корне меняет твоё отношение к незнакомцам. Тёлочку из отеля «Doelen», которую я узнал, зовут Мила. Мы танцуем и сосёмся. Потом, сидя с ней в углу, под кайфом, чувствуя запах ее волос, её гладкую голландскую кожу, я просто воспаряю в небеса – Просто чтоб ты знал, – предупреждает она, – у меня есть парень.

– А он счастливчик, – говорю я, – но сейчас я чувствую, что и мне должно повезти, – я приближаю свои губы к её за новой волной блаженства.

Когда мы отстраняемся, я внезапно вспоминаю Больного, Спада, Второго Призёра и Франко в порыве огромной привязанности. – Парень… да у меня у самого их несколько, – смеюсь я, – дома, в Шотландии.

Интересно, что ждет их в 1988 году?

Глава 9Давление нарастает.

И шелковый, печальный, робкий

шелест пурпурных штор

пугал меня – наполнял меня

диким ужасом, который я раньше

представить не мог…

– Эдгар Аллан По

Оно всегда было рядом. Он чувствовал, как оно надвигается. Это нарастающее давление. Эта безудержная жажда разрушения. Это шло с улиц, которые он снова начал патрулировать после отбывания срока за тяжкие телесные. Но это шло и изнутри – этот гул в теле, неистовый, неумолимый, прекрасный. Нервы натянуты. Взгляд настороженный. Во рту вечно сухо. Он пытался это осмыслить. Иногда, сквозь туман своего замешательства, он мучительно близко подбирался к полному пониманию. Именно эти моменты частичного осознания терзали Фрэнка Бегби, принуждая его проклинать подрывную силу той энергии, что заключила его в свой злосчастный медвежий капкан. Выписывали ему билет в один конец до зала суда, а оттуда – в тюремную камеру.

И когда на его пути возникали проблемы, он был только рад этому. Он никогда не ощущал себя более живым, чем в тот миг, когда всё замирало в холодной тишине, кровь успокаивающе стыла в жилах, пока голос его оппонента неумолимо стихал, глаза наливались паникой и отчаянием, а он с ледяным спокойствием предвкушал грядущее уничтожение. Даже констатация собственной смерти из их уст звучала как мольба: «Пожалуйста, не убивай». В вихре этого пьянящего гула, Бегби почувствовал привкус металла во рту, пока ускорял шаг, двигаясь вверх по Уок, засунув руки в карманы своей куртки, слишком лёгкой для столь пронизывающей стужи. Прохожие скорее подумали бы, что он пытается сбежать от холода, а не от своих испепеляющих мыслей.

Джун Чизхолм сообщила ему о своей беременности и что второй ребёнок должен родиться летом. Он лихорадочно пытался вспомнить их последнюю близость, и его удовольствие, не облегчение, пришло быстро, отчаянно: это случилось сразу после его освобождения, перед Рождеством. Ребёнок должен быть его. Этот вывод не принёс никакой радости, это был лишь ещё один шар на цепи прикованный к его лодыжке. И когда стены мира пытались сомкнуться вокруг Фрэнка Бегби, он отвечал на это просто – пробивал в них дыры. Он съехал к матери, чтобы залечь на дно, но она, вместе с его младшей сестрой Элспет, не давала ему покоя.